Передай другому⁠⁠

Часть 1/2

Часть 2/2

Мое лицо, где секунду назад была наиграна серьезность, теперь выражало искреннее удивление.

— Чего? — переспросил я.

— Ты знаешь ведь, что я сидевший, — сказал Костя, и по интонации я понял — это не вопрос.

— Знаю. Но без подробностей.

Может быть, в том, что я попытался незаметно отодвинуться поближе к двери, Костя увидел тревожный знак, но он поспешно добавил:

— Это был несчастный случай.

— Хорошо, — произнес я мягко, а затем спросил: — Что произошло?

Костя больше не смотрел мне в глаза. Он отвернулся, вновь положив руки на руль и вглядываясь перед собой.

— Эта машина, — говорил он, — моя вторая по счету. Мне ее дядя Ваня, то есть Иван Петрович, выдал для работы. Сказал, что клин клином вышибают. Но пять лет назад я ездил на другой. На Волге. Мне тогда тоже было двадцать пять. Это сейчас я выгляжу под сорок, но тогда… Тогда я был молод.

Слушая его, я почти не двигался. Левая нога, на которую приходился мой вес, затекла, но я старался не обращать внимания на покалывание в стопе. Я был сосредоточен.

И осторожен.

— Мне казалось, что я все знаю. И что все обязательно будет хорошо. Будто я был бессмертным.

Костя поправил руки на руле, подняв их на самый вверх.

— И другие, будто они тоже не могут умереть. Смерть кажется такой далекой. Невозможной. Понимаешь?

Он так и не повернулся ко мне, и я, так же не шевелясь, ответил:

— Понимаю.

— Я любил выпить в то время, — он сделал паузу, поджав губы, так что волоски под ними затопорщились вперед. — Сейчас я тоже пью, но вовсе не из-за любви к водке. К тому, что она дает. Скорее, это необходимость.

Все еще сжимая в руке телефон, я нажал на кнопку. 14:04. Наверное, для Кости в потоке его откровения время остановилось. Но для меня оно шло, и шло очень быстро.

— В тот день я напился. Был вечер, май. Мы праздновали день рождения какого-то моего знакомого. Может, я его даже и не знал толком. Просто искал повод и место, чтобы выпить. А потом я поехал домой.

Я видел его профиль, его подрагивающие ресницы. Он не моргал, уставившись на задний бампер припаркованного впереди Опеля. Но не думаю, что Костя видел его. Скорее, память показывала ему другие картинки.

— Уже начинало темнеть. Это я помню. Я ехал по Лихачевскому шоссе. Там по бокам дома, много домов, но я гнал очень быстро. Думал, раз трасса, да еще и за городом, то можно. Впереди меня была ГАЗель. Помню, что разозлился, когда она начала притормаживать. До сих пор помню последний момент, когда обгонял ее. У нее сзади было написано пальцем на грязи «Помой меня».

14:07. Я терпеливо ждал, пока он отдышится от нахлынувших воспоминаний.

— А потом, через метров двадцать, я увидел, зачем она тормозила. Пешеходный переход. Моя Волга, она была на полной скорости, когда я… Когда я въехал в него.

— В кого?

— В мальчика. Его звали… Митя. Ему было восемь.

Мне казалось, что еще секунда, и по его щекам польются слезы. Но они оставались сухими, в то время как Костя продолжал говорить:

— Мне дали пять лет.

Как мало, подумал я.

— Всего лишь пять лет, — согласился со мной Костя. — За целую жизнь.

Он повернулся ко мне, заглянул в глаза.

— Ты спросил, есть ли у меня дети. Я сказал, что нет. Как будто ноль — это минимальное число. Но на самом деле у меня минус одна жизнь. Минус один ребенок.

14:09. Я не знал, что говорить, поэтому просто начал кивать, надеясь, что Костя сам разберется, что это означает.

— И тот мальчик на качелях. Он ведь примерно такого же возраста, что и Митя. Был. Понимаешь, я вдруг представил, что завтра его не станет. Что до того, как ему вернуться домой, он умрет. Что его собьет машина, и все те года, которые у него были, просто помножатся на ноль. Можешь представить?

— Это ужасно, — наконец сказал я.

— А знаешь, что самое ужасное? Вначале, когда я услышал приговор, когда отправился за решетку, я больше всего жалел себя. Я злился, что он, Митя, выбежал тогда на дорогу. Что он был в том самом месте, в то самое время, где проехала моя Волга. И на судьбу я тоже ругался. На дорожные службы, которые умудрились нарисовать переход именно там. На знакомого, у которого был день рождения именно в тот день. На всех, кроме себя.

14:13

— Ты сказал, что собираешься на кладбище. Это к Мите?

— Да. Я ведь ни разу там не был, хоть и знал, где находится его могила. Но сейчас я чувствую, что нужно. Может, не сегодня. Может, завтра. Ты прав, сегодня завал. Я могу и завтра. Я чувствую, что завтра тоже буду готов.

14:14

— Нет, — говорю я. — Не думаю, что тебе сто́ит откладывать. А работа, это ерунда. Отменим следующий, на завтра перенесем.

Костя моргает, хлопает ресницами.

— Ты ведь завтра занят? — спрашивает он, а взгляд будто мягче становится.

— Да не проблема. Перенесу на сегодня как раз. Ты поезжай на кладбище, а я по своим делам. После встретимся.

Я кладу руку ему на плечо. Кажется, мы все же станем друзьями. Не знаю, как долго продлится наша дружба, но хотя бы сегодня мы будем к ней близки.

— Спасибо, — говорит Костя. — Спасибо, Митя.

Когда я выхожу из машины, он спрашивает меня вслед:

— Может, подкинуть тебя? До дома или куда?

— Не, — я машу ему рукой. — Мне не домой все равно. И он далеко отсюда, в районе холодильников. Ты, кстати, где живешь?

— Да здесь, — отвечает Костя. — В соседнем дворе.

***

Кто-то звонит в дверь. Кто-то, кто без проблем вошел в подъезд, ведь домофон оказался сломан. Именно сегодня, именно в этом доме.

Рыбак подходит к двери, он все еще улыбается. Бьет себя по щекам, чтобы расслабить мышцы. Хмурит брови. Наконец, он поворачивает ручку.

— Здрасте, — говорит мальчик.

Он стоит, прилипнув к стене, с высоко поднятой рукой. Пальцы все еще тянутся к звонку.

— Здрасте? — рыча, переспрашивает мужчина.

На секунду его плечи отводятся назад, а затем ладонь, та, что свободна от ручки двери, рывком хватает детское запястье.

— Пусти! — кричит мальчик, опомнившись, когда дверь за его спиной закрывается.

Пощечина, звонкая, как удар монетки, заставляет его замолчать.

— Ты как со мной разговариваешь?!

Мужчина вдавливает пальцы в чужую руку, он почти чувствует, как хрящи и тонкие косточки разъезжаются под его ногтями. А на чужой ладони пальцы, наоборот, разжимаются. И колесо — желтое, от лего, падает на грязный пол.

— Заткнись, — говорит рыбак строго.

Он видит, как чужой рот открывается во влажном плаче, но ничего не слышно. Только звон в ушах. И биение бешеного сердца.

— Заткнись! — повторяет он.

Бьет еще раз, да посильнее.

— Шляешься где попало!

Кровь, которой вдруг становится так много, стучит в висках. Пульсирует в венах на лбу. И щеки тоже заливаются горячим предвкушением.

Он перекладывает руку на шею под затылком, и жадные пальцы продолжают кормиться мягкой плотью.

— Иди в свою комнату!

Но мальчик не слушается. Он вырывается, обернувшись резко, так что желтый рюкзак слетает с болтающихся рук.

— Ах, так! — кричит мужчина, но за притворной злостью он не может сдержать удовольствия.

Он расстегивает пряжку на ремне, не сводя пристального взгляда с перепуганного лица. Вытаскивает ремень из петель одним быстрым движением. Как меч или саблю.

— Сейчас ты получишь, — трясет им, наклоняясь вперед. — Сейчас я тебя научу.

Он делает шаг к мальчику, и тот, разинув рот, убегает дальше по коридору. Мимо кухни, мимо двери в спальню. Остается только ванная, куда он и залетает, потянув за собой металлическую ручку.

Будто это ему поможет.

Оставшись наедине, мужчина вновь улыбается. Он медленно подходит к закрытой двери. Сквозь искры в голове он слышит, как мальчик кричит приглушенно за ней:

— Помогите!

Это заставляет его поторопиться. Он складывает ремень вдвое, крепко сжимая холодную медь. И дергает дверь.

— Нет! — крик становится громче.

Мальчик отходит подальше к раковине. Он сползает на пол, выставляя вперед ладони с растопыренными пальцами. Пинается ногами.

И снова — будто это поможет.

Кожаная лента рассекает сырой воздух. Раздается свист, а за ним слова:

— Сейчас я научу тебя, как разговаривать с отцом!

***

Утром в офис я явился с опозданием. Но Ирина успокоила меня, как только я переступил порог:

— Ну хоть один пришел! — сказала она с чувством, вместо сухого приветствия.

— Что, Костя тоже опаздывает? — спросил я.

— Тоже. Звоню вам обоим, звоню, а вы трубку не берете. Ты не слышишь что ли?

Я ударяю ладонью по карману брюк. Он плоский, как конверт. Пустой.

— Кажется, дома забыл.

Я прохаживаюсь по кабинету. Два шага влево, два шага вправо.

— Слушай, Ир, я, наверное, заеду к Косте. Дай мне заказы на сегодня.

— Ну давай, — Ирина перебирает бумаги.

Протягивает мне стопку и спрашивает:

— Чего опоздал-то? Проспал что ли?

— Ага, — киваю я. — Вчера допоздна возился. Один. Костя пропал куда-то после обеда. На звонки не отвечал. Пришлось одному работать.

— Надо же, — поджимает губы Ирина, добавив с иронией: — Кто бы мог подумать.

— Да нет, Ир, он нормальный парень. Может, случилось что.

Я уже направляюсь к выходу, когда ее слова догоняют меня в спину:

— Ну, удачи. Надеюсь, найдешь его дома.

Я поворачиваюсь, поднимаю руку и потираю влажными пальцами мочку уха:

— Да, кстати… А какой у него адрес? Где он живет?

Проходит пара минут, прежде чем Ирине удается найти в стопке папок нужную. Еще одну минуту она водит пальцем по таблицам, пока, наконец, не останавливается в конце списка.

— Белгородская улица, дом 42, — она прокашливается. — Квартира 67.

И я улыбаюсь.

— Спасибо, Ира. Надеюсь, он дома.

***

На наволочку в мелкий цветочек капает струйка крови. Она склизкая и почти прозрачная. Из-за слюны.

— Закрой свой рот, — он прижимает ладонь к мокрому рту. — Откроешь его, когда я скажу.

Но мальчик молчит и так. Только хрипы вырываются из горла, заставляя губы отлепляться друг от друга.

— Ты должен слушать, что говорит тебе отец. Я здесь закон! Ты понял меня, сынок?

Он чувствует, как мышцы на плече затекли от постоянных взмахов, но останавливаться рано.

Рано заканчивать самый лучший день в году!

— Ты, — ремень бьется о красную кожу.

— Должен, — еще раз.

— Меня, — третий.

— Слушать!

Он вкладывает ремень в левую руку, и прохладная влага обдает разгоряченную ладонь. Розовая полоска остается на коже. Он сжимает ее словно драгоценность.

— Сын.

Перед тем как замахнуться еще раз, он слышит шум. Поворот ключа в замочной скважине. Он выпрямляется, оборачивается, затем вновь смотрит на мальчика. В потухших глазах зажигаются угольки. Хрипы становятся громче. И кровь сильнее вытекает из приоткрытого рта.

— Это помощь, — смеется мужчина. — Сынок, это помощь!

Он подхватывает со стола заранее подготовленный шнур. Где-то в коридоре от него остался старый пылесос, теперь уже ни на что не пригодный. Рыбак наскоро вяжет петлю — сгибает шнур пополам и продевает в изгиб свободные концы. Он прячется за дверью, стараясь не дышать. Стараясь не засмеяться.

Шаги приближаются.

— Какого? — спрашивает тихий голос.

Он звучит совсем близко. Вот уже, рядом.

— Ч… то?

Скрип под полом замирает в дверном проеме. А затем фигура бросается вглубь комнаты. К дивану.

— Что с тобой? — человек падает перед ним на колени.

Он протягивает руки к маленькому тельцу, дрожа ими и не касаясь.

— Что же это такое? — выдыхает он.

Еще секунда, и человек догадается обернуться. Сообразит, что он не один.

Еще секунда…

Перед глазами пролетает полоска. Тонкая черная черта, которая теперь затягивается на шее. Очень быстро, очень туго, так, что и пальцы просунуть нельзя.

— Привет, — слышит над ухом человек. — Костя.

Он пытается обернуться, но петля тянет голову вверх. Он пытается подняться, но икры прижаты к полу тяжелым весом.

— Все же наш маленький друг не вернется сегодня домой.

Человек задирает голову, выкатывает из орбит глазные яблоки и выворачивает зрачки наверх. Он так сильно старается его увидеть.

— Минус один? — ухмыляется рыбак. — Я понимаю тебя, Костя. Мой друг. Я прекрасно понимаю тебя.

Человек не плачет, но лицо его именно такое — рыдающее, только без слез.

— Извини, друг. Но так уж получается: сильный поедает слабого.

Рыбак оборачивает шнур вокруг локтя, тянет со всей силы, так что черная резина местами начинает светлеть.

— Передавай привет Мите, — говорит он, когда залитые кровью глаза, наконец, закатываются.

***

Я поднимаюсь на лифте. Он старый и вонючий, обитый изнутри лакированным ДВП. Но даже в нем есть зеркало. Тоже грязное, со сколами. Я смотрю в него и вижу свою улыбку.

— Ты здесь главный, — говорит мое отражение.

Я коротко оборачиваюсь, будто позади стоит кто-то еще. Наигранно прикладываю указательный палец к груди.

— Я? — спрашиваю у него.

И отражение кивает мне с довольным видом. Я пожимаю плечами.

— Спасибо, — мне хорошо.

Но когда под потолком светящиеся числа сменяются с восьмерки на девятку, становится немного грустно. Совсем чуть-чуть — такое бывает, если вспомнить концовку сентиментального фильма.

— Костя, Костя, — я качаю головой.

Тюрьма меняет людей, и обычно не в лучшую сторону. Так говорил мой отец. Он же и показал мне это. На спине остались следы от его уроков.

В моменты, когда в голову стучатся воспоминания, я не закрываю глаза. И я не остаюсь в тишине. Губы складываются в тонкую трубочку. Они свистят, чтобы я не слышал тот свист из прошлого. И глухие удары упругой тростью.

«Сильный поедает слабого», — любимая фразочка отца.

Отпечатки его ботинок на моих щеках давно смылись, но память сохранила для меня запах резины, холод влажной грязи и унижения.

«Сильный поедает слабого», — он думал, я плохо усваиваю его уроки.

Иначе не объяснить, отчего в день нашей первой и последней охоты он вложил мне в руки ружье.

— Может, хоть так мужиком станешь, — сказал отец, не заметив блеска в моих глазах.

Не стоило ему надевать в лес камуфляж. Такое бывает на охоте, когда ты не видишь, что за ветками и кустами. Не замечаешь, что там стоит человек. Такое случается.

Он был еще жив, когда я подошел к нему. И я был рад, что пули не убили его сразу.

— Сильный поедает слабого, — я с радостью повторил его же слова.

А затем наступил ботинком на раскрасневшиеся щеки. Правда, позже пришлось стереть след с его лица, чтобы мне, десятилетнему, легко поверили в грустную историю.

Но пули проделали дыру не только в животе моего отца. Одновременно с этим черная про́пасть открылась и во мне.

И она просила жрать.

«Передай другому», — эту фразу я тоже люблю.

Как и многие другие люди. Вот только они используют ее, когда пытаются заставить тебя быть хорошим. Хорошим. Давайте мы все будем хорошими! И не дай боже получить тебе что-нибудь за просто так!

А как же я? Кто вернет мне утраченное детство? Никто не знал ответа на этот вопрос, и мне пришлось отыскать его самому.

Передай другому.

Я открываю дверь своим личным ключом. Копией с настоящих, которые Костя небрежно хранил в бардачке машины. Прохожу в квартиру. В ней темно, ведь все шторы снова закрыты.

Но силуэт, висящий под потолком, видно и так. Толкнув воняющий мочой труп, я грустно вздыхаю, разглядывая, как он качается на люстре.

— Костя, Костя.

Ремень, который я позаимствовал вчера на время, лежит здесь же, на полу. Хороший ремень, думаю я. Добротный. Эх, стоило взять что-нибудь попроще! А этот забрать себе.

Я оглядываю комнату, скольжу взглядом по тельцу на диване. Наконец, возвращаюсь в коридор. Здесь на стуле я нахожу его — мой мобильник. Что же, ошибки случаются. Главное, вовремя их исправить.

Последнее сообщение, которое я отправил вчера, все еще открыто. В нем я прошу Костю заехать домой. Прошу взять кое-что для работы.

«Очень нужно, Костя. Будь другом».

У выхода, над обувником, висит зеркало. Я поправляю прическу, осматриваю щетину. Когда-нибудь она вновь вырастет, и я вновь отправлюсь на рыбалку. А пока мой голод утолен.

Я улыбаюсь и говорю себе в отражении:

— Ты главный. Ты сильный.