Мизантроп: Москва Эпилог⁠⁠

Что ж, господа-дамы и не определившиеся, как я и обещал, история Владислава Юрьевича Хадрина подошла к концу, но прежде чем мы с вами окончательно покинем негостеприимные стены города Москва нам осталось разобраться с одним эпизодическим персонажем... .

Я бесконечно благодарен тем, кто нашёл в себе силы дочитать мои сочинения до конца и тем, поддерживал меня в публикации. Сказать по правде, я не собирался как-либо предавать огласке этот опус и писал его по просьбе и настоянию друзей и близких. По их же настоянию, в конечном итоге, я и начал размещать главы на Пикабу. Так что, по большому счёту, благодарить или винить в том, что вам пришлось читать нужно их.

Мне остаётся лишь добавить, что вся эта история — не что иное как результат развития сценария одной настольной ролёвки. Многие персонажи принадлежат тем игрокам, с кем мне приходилось играть этот сценарий. Возможно, если кому-то будет это интересно, я опубликую кое-какие из наработанных сценариев, уже без «художественного оформления». А может и с ним.

Я же откланиваюсь и отправляюсь готовить новый сценарий для своих игроков и желаю вам жить в не слишком интересные времена.

Эпилог

Рука в чёрной кожаной перчатке поставила ручку в подставку, потянулась к старой, с наплывами трубке, и занялась неспешной её набивкой. Простая жестяная табакерка рядом была открыта, бурый, с проблесками жёлтого табак был собран в щепоть и аккуратно скатан в неопрятный лохматый шарик, который потом погрузили в чашу трубки. Человек за столом щёлкнул зажигалкой и стал прикуривать трубку от тусклого огонька, пожмуриваясь от яркого света за окном. Там бушевало летнее солнце и сероватые городские облачка ползли по немытому подкопчённому небу.

Комната в солнечных лучах выглядела совсем иначе, чем в темноте. Огромный письменный стол оказался весьма небольшим столиком, с гнутыми ножками и тремя слоями облезшего лака, прикрытый сверху почтенного возраста зелёным сукном, вроде того, что использовали в военных летних шинелях в древности. Набор писчих приборов оказался старым школьным стальным пером с побитой жизнью чернильницей из какого-то бывшего присутственного заведения. Керосинка же имела все признаки ископаемого советского прошлого, с трещиной на абажуре и вмятиной на жестяном корпусе. Кресло, в темноте казавшееся солидным и кожаным оказалось состоящим из более-менее одноцветных кожаных и кожзамных заплаток, в связи с чем часть его облезла, сверкая нитяными основами, на которые когда-то намазывалась искусственная кожа. Напротив стола обнаружился обширный обитый грубой тканью диван, обшарпанный и местами прожжённый. Когда-то давно он видимо был сильно продавлен и позднее кто-то ремонтировал его самым грубым и простым способом с применением гвоздей и кувалды. Вешалка в углу напротив оказалась весьма изящным предметом мебели, с бронзовыми крючками и изящными ножками, судя по всему недавно покрытыми лаком. На стенах обнаружилось несколько довольно старых картин в тяжелых окладистых рамах, заметно пострадавшие от копоти и сырости.

Человек пыхнул несколько раз трубкой, промокнул последнюю страницу листом бумаги и закрыл толстый переплёт. Продолжая дымить трубкой, он взвесил её на руке и задумчиво повертел в руке. Потом решительно кивнул, открыл один из ящиков стола и сунул её глубоко внутрь, после чего ящик был задвинут и заперт на ключ, а человек взял в руку какую-то пухлую папку и начал брезгливо рыться в лежащих в ней бумажках.

В дверь деликатно постучали и человек произнёс удивительно густым, но как будто севшим баритоном «Войдите!». Старая повидавшая виды дверь небрежно покрашенная в белый цвет открылась и вошла почтенного вида пожилая дама в скромном тёплом платье с колготами и старомодными туфлями. В руках она несла небольшой поднос с аппетитно курящейся тарелкой и большой чашкой, который она вдумчиво пристроила на краю стола и вышла. Человек продолжил копаться в папке, закусывая сведения яичницей и запивая кофе.

Не успел он покончить с этим достойным занятием, как в дверь снова постучали. Человек в кресле фыркнул, но повторил своё «Войдите!», завязывая тесёмки на папке и явно порываясь швырнуть её в корзину стоящую в углу. Вернувшаяся дама принесла несколько больших конвертов и положила их на край стола, вместо подноса с посудой. Однако, вместо того чтобы так же безмолвно покинуть кабинет, она замялась на выходе неуверенно поглядывая на человека в кресле.

- В чём дело, Галина Васильевна? - осведомился он ровным тоном, от чего фраза прозвучало мрачно и зловеще.

- Прошу прощения, господин профессор, но там на улице мальчишки. Видели нескольких нямкеров... . Фёдор Кузьмич очень просил Вас оказать содействие... .- голос старушки совсем сник на последней фразе, в то время как профессор издал ещё одно возмущённое сопение. Он отодвинул лёгкую полупрозрачную штору и бросил взгляд на улицу, улыбнулся резко холодной улыбкой психопата и резко встал.

- А, впрочем, почему бы и нет. Будьте добры, Галина Васильевна — говорил он зачем-то снимая поношенный серый пиджак и расстёгивая рубашку, оставаясь в одной лишь майке. - подготовьте мазь к моему приходу.

С этими словами человек повернулся к ней лицом. Галин Васильевна невольно ойкнула и поспешила отвести взгляд. Даже проработав у профессора столько времени, она не смогла привыкнуть к его характеру и внешнему виду. Левая сторона его лица была весьма приятная чертами и даже несколько импозантна. Собранные золотистые с пеплом волосы, подёрнутые благородной сединой виски, выраженные скулы, как говорили «волевой» подбородок и умный цепкий серо-стальной глаз — приятное сложение для мужчины в годах. Но правая сторона его тела носила на себе все следы пережитых им невзгод. Покалеченная скрюченная нога, напоминающая пережаренную сосиску, рука обожжённая в нескольких местах и обваренная в остальных напоминала жуткую клешню монстра, нежели человеческую конечность и даже перчатка не помогала скрыть жуткие бугры и наплывы кожи там, где когда ты были незаживающие волдыри. Лицо же его пострадало особенно жестоко, после жуткого ожога и травм кожа лица срослась столь плохо, что верхняя губа осталась скривлённой в вечной презрительной усмешке, а нижняя отвисла в злобном оскале, большой кусок плоти на щеке отсутствовал и там образовалась жуткая неприглядная впадина, обтянутая тонкой болезненной кожей, сквозь которую просматривались очертания нескольких уцелевших зубов. Опалённая некогда бровь образовала уродливый наплыв на правом глазу, создавая видимость вечной нахмуренности, а волосы тут росли неряшливыми седыми клоками. Хуже всего обстояло дело с правым глазом, поскольку после обширного кровоизлияния он остался деформированным и вместо белка имел теперь неприятную кофейного цвета окантовку, а сама радужка его из серой превратилась почему-то в цвет раскалённой бронзы. Если же добавить к этому странные привычки профессора орудовать то левой то правой рукой, резкие перепады настроения и неприятный голос, время от времени садившийся до хрипа; то немудрено понять несчастную старушку. Выбора у неё однако было немного — работа экономки в доме профессора была нетрудной и хорошо оплачивалась. Профессор вдумчиво разместил вещи на вешалке и чуть поклонившись даме, вышел из комнаты. Галина Васильевна поспешила за ним и успела крикнуть в закрывающуюся дверь на улицу:

- Конечно-конечно, Владислав Юрьевич, я всё приготовлю.

Дверь, со строгой табличкой «Квартира д.т.н. Хадрина В.Ю.» захлопнулась, на улице раздался детский визг и топот ног, знаменовавший, что один из сильнейших пирокинетиков Москвы вышел подышать воздухом.

Галина Васильевна плотно закрыла дверь в кабинет и ушла на кухню, мешать противоожоговые мази, старательно избегая глядеть в окна и прислушиваться к шумам снаружи. Она уже увидела достаточно в этом доме. Тем временем в кабинете послышался лёгкий лязг стекла и ошарашенный раздутый пышущий паром нямкер приземлился на подоконник кабинетного окна. Он даже и не думал пытаться грызть раму, лишь бешено сучил лапками в попытке отлепиться от жести подоконника к которой успел пришквариться. Потом он раскрыл многозубую пасть засучил лапками ещё быстрее и … исчез, оставив по себе кучу кровавых брыг и небольшое грязное облачко быстро набиравшее высоту над Москвой. Когда оно остыло достаточно, чтобы начать падать, облачко оказалось так высоко, что весь погибший город оказался как на ладони. Маленькое коричневое пятно в огромном зелёном море леса, лишь тонкие серебристые линии указывали где теперь проходят маршруты скоростных маглевов, да небольшая серая площадка автостоянки с ниточкой этрассы обозначала памятную стелу «Зона Поражения — Москва».