Малиновое вино #15
Глава 15. День без неё
Утро субботы Витя встретил рано — солнце только вставало, и Петр Афонасьевич ещё не проснулся. Первая мысль была об Асе. Он улыбнулся, вспоминая вчерашний вечер: сарай, карты, она на его коленях, её спина под его ладонью, её губы у калитки. Он провёл рукой по лицу, будто всё ещё чувствовал тепло её поцелуя.
Он встал, умылся, оделся в свежую рубашку и вышел в палисадник. Там, у забора, росли ромашки. Он выбрал самые лучшие — белые, с яркой жёлтой серединкой — и связал их травинкой. С этим букетиком он и пошёл по пыльной дороге к дому Зинаиды Павловны.
Ещё на подходе он заметил красную «пятёрку» у калитки. Чужую машину. Сердце ёкнуло. Родители? Он замедлил шаг. Может, не стоило приходить так рано? Может, лучше зайти попозже, когда они уедут? Но ноги сами несли его вперёд. А когда он подошёл, машины уже не было. Только пыль оседала на дорогу.
На веранде сидела бабушка. Она подняла на него глаза и, кажется, сразу всё поняла.
— Доброе утро, Зинаида Павловна. А Ася
— Уехала, — бабушка вздохнула. — Родители приехали, повезли в город. Тётя Света, юбилей. Ты проходи, не стой. Блины остались.
Витя зашёл на веранду, сел за стол. Букетик ромашек всё ещё был у него в руке. Он повертел его, не зная, куда деть, а потом вдруг протянул бабушке:
— Это вам, Зинаида Павловна. Раз Аси нет, пусть у вас будут. Вы же их тоже любите.
Бабушка замерла на секунду, а потом её лицо осветилось улыбкой — тёплой, какой-то даже растроганной.
— Ой, Витя... Спасибо, родной. Вот уж не ожидала. А ты и правда ухажёр — не только за внучкой, но и за бабушкой ухаживаешь.
— Так вы же тоже важны, — серьёзно сказал он. — Вы Асю вырастили. И меня блинами кормите.
Бабушка засмеялась, приняла букетик и поставила его в маленькую баночку с водой — ту самую, где обычно стояли Асины цветы.
— Буду смотреть на них и знать: Витя приходил. И тебя, и Асю вспомню. Сиди, ешь блины. А я пока чай свежий заварю.
Витя улыбнулся, взял блин и принялся за еду. На душе стало чуть теплее.
— Не расстраивайся, — добавила бабушка уже от плиты. — Завтра вернётся. Она, когда уезжала, всё на дорогу смотрела — тебя ждала. И спросить успела — не заходил ли ты.
— Правда? — он поднял глаза.
— Правда. Я же видела. Так что жди.
Он кивнул. Ждать. Он умел.
Весь день он пытался занять себя. Сначала помогал отцу в травмпункте — раскладывал бинты, мыл инструменты, выслушивал жалобы бабушки Клавы на радикулит. Потом пошёл на пасеку — помог маме чистить ульи, хотя пчёл всё равно боялся и старался держаться подальше. Мама посмеивалась:
— Ты, Витя, как медведь — мёд любишь, а пчёл боишься.
— Я не боюсь, — возражал он. — Я осторожный. Это профессиональное. Будущий стоматолог должен быть осторожным.
— Стоматолог имеет дело с зубами, а не с пчёлами.
— Зубы тоже кусаются. Ещё как.
Мама засмеялась, и Витя улыбнулся, но мысли его были далеко. Он думал о том, как Ася там, в городе. Наверное, уже нарядилась, пошла в ресторан. Он представил её в розовом платье с кружевом — она говорила, что есть такое, «волшебное». И его кольнуло: другие люди увидят её такой красивой, а он — нет. Он тряхнул головой, отгоняя дурацкие мысли. Завтра. Завтра она вернётся.
После обеда он зашёл к Саше. Тот сидел на лавочке и чинил велосипедную камеру. Цыган, как всегда, спал рядом, раскинув лапы.
— Без Аси скучно, — сказал Саша, не поднимая головы. — Наташа с Олегом куда-то гулять ушли, Маша с мамой на рынок поехала. А мы с тобой как два сыча.
— Это точно, — согласился Витя. — Может, займёмся расследованием? Пока Аси нет, можем последить за старым садом.
— Давай. Хоть какое-то дело.
Они взяли Цыгана и отправились к старому саду. Но там было пусто — только старое кострище, зола да несколько окурков. Никаких новых следов. Витя поднял с земли ещё одну пачку из-под сигарет — ту самую, с красным кругом и чёрным конём.
— Опять эти, — сказал он. — Он был здесь. Но когда?
— Может, ночью, — предположил Саша. — Или рано утром.
— Без Аси мы ничего не поймём, — вздохнул Витя. — Она у нас главный детектив.
— Завтра приедет — поймём, — хлопнул его по плечу Саша.
Они вернулись домой, но расходиться не хотелось. День медленно клонился к вечеру. Саша покусал губу, а потом вдруг оживился:
— Слушай, а давай на рыбалку? На вечернюю зорьку. Самое время. Удочки у меня есть, червей накопаем. Посидим, половим. Чего дома-то сидеть?
Витя задумался всего на секунду.
— Давай. Хорошая мысль. А то я уже весь извёлся. Рыбалка — дело спокойное.
— Вот и я о том же. Цыган, сидеть! Нет, лучше с нами пойдёшь.
Цыган, услышав слово «рыбалка», радостно забил хвостом. Он, кажется, понимал это слово не хуже, чем «еда» и «гулять».
Они накопали червей на огороде у Саши, взяли удочки и старое ведёрко и отправились к речке. Вечер был тихий, вода гладкая, как стекло, и в ней отражалось розовеющее небо. Они устроились на берегу, забросили удочки и замолчали. Цыган улёгся рядом, положив голову на лапы, и засопел.
Первый клёв случился у Саши. Он подсёк и вытащил небольшого окунька. Потом клюнуло у Вити — плотвичка. Рыба шла не очень, но им и не нужен был улов. Им нужно было это молчание, этот покой, это медленное течение реки.
— Слушай, — Саша покосился на Витю, — а как ты понял, что влюбился?
Витя уставился на поплавок. Тот спокойно лежал на воде, не шевелился. Он думал. Как он понял? Можно было отшутиться, сказать что-то про ромашки или про челюстно-лицевую область. Но с Сашей они сидели на берегу, смотрели на закат, и врать не хотелось.
— Понимаешь, — сказал он наконец, — это не в один момент случилось. Сначала я просто ждал её. Ещё до её приезда ждал. Знал, что она приедет, и всё. А потом, когда она появилась... Слушай, это трудно объяснить. Вот ты смотришь на человека и понимаешь, что тебе без него как-то не так. Не то чтобы плохо, а просто не так. А когда она рядом — всё на место встаёт. Все пазлы сходятся. И ты думаешь: вот. Вот оно.
Он замолчал, подбирая слова.
— А ещё, — продолжил он, — я ловлю себя на том, что постоянно о ней думаю. Не специально. Просто иду по улице — и вдруг: интересно, а что она сейчас делает? Сижу с отцом в травмпункте — а сам представляю, как она там, на веранде, книжку читает. И улыбаюсь, как дурак.
— Это да, — кивнул Саша. — У меня с Машей так же.
— Вот видишь, — Витя пожал плечами. — Наверное, это и есть любовь. Когда человек всё время с тобой, даже если его нет рядом.
— А как ты понял, что это именно Ася? — не унимался Саша. — Ну, мало ли девчонок? А ты выбрал её.
Витя надолго замолчал. Поплавок качнулся, но он даже не заметил.
— Понимаешь, — сказал он наконец, — я не выбирал. Оно само выбралось. Я просто понял, что никто другой мне не нужен. Вот совсем. Есть Ася — и всё. Остальные — просто люди. А она... она — это другое. Ты на Машу свою посмотри. Если бы тебе сказали: выбери любую другую. Ты бы смог?
Саша отрицательно покачал головой.
— Вот и я не смог бы.
Они замолчали. Саша смотрел на реку, Витя — на небо, которое из розового медленно становилось синим.
— Хорошо сказал, — тихо произнёс Саша. — Про «на место встаёт». У меня с Машей так же. Она рядом — и я спокоен. Даже когда молчим.
Витя кивнул. Поплавок снова качнулся, но он не обратил внимания. Мысли были далеко — в городе, где Ася, наверное, уже танцует в своём розовом платье. Или сидит у окна и смотрит на звёзды. Как и он.
Когда стемнело, они уже собирались сматывать удочки, как на берегу послышались шаги. Из прибрежных кустов, чуть покачиваясь, вышел дядя Коля. В одной руке он держал пустую стеклянную банку, в другой — неизменную сигарету.
— О, рыбаки! — обрадовался он. — А я гляжу — сидят. Клюёт?
— Понемногу, — ответил Саша.
— Слышь, пацаны, выручайте. Я тут на таранку решил рыбы насолить. А своя не ловится. Может, поделитесь уловом? Я б сам наловил, да руки не из того места. А рыба — она долго солится, потом сушится на верёвочке... В общем, процесс долгий, а начать охота.
Саша и Витя переглянулись. Улов и правда был скромный — несколько окуньков и плотвичка, — но дяде Коле явно нужнее.
— Держите, — Саша протянул ему ведёрко. — Забирайте всё. Нам не жалко.
— Вот спасибо! — дядя Коля просиял. — Век не забуду. А ведёрко я тебе завтра занесу. Ты ж Саша, Люды сын? Ну вот, завтра и принесу. А вы, если что, заходите потом за таранкой. И если ещё какая рыба лишняя будет — тоже несите. Я всё в дело пущу. У меня верёвочка уже натянута, место готово.
— Договорились, — кивнул Саша.
— А вы чего тут сидите, как сычи? — дядя Коля вдруг удивлённо заморгал. — В клубе же танцы! Музыка, вино рекой. Я мимо шёл — там такое веселье, девчонки пляшут. А вы тут с удочками. Шли бы, развеялись.
— Да мы как-то... — начал Витя.
— Никаких «как-то»! — перебил дядя Коля. — Молодёжь должна веселиться. А я пойду. Рыбу солить — дело ответственное.
Он подмигнул, забрал ведёрко и, чуть покачиваясь, двинулся обратно к тропинке. Ребята проводили его взглядом.
— Танцы, значит, — задумчиво сказал Саша. — Вино рекой.
— И что?
— А то, что на танцах всегда кто-то пьёт. И, может быть, не только своё вино. Помнишь, что на прошлых танцах было? Мы тогда нашли бутылки у клуба. И слышали про обмен на пиво.
Витя замер.
— Думаешь, сегодня тоже может быть?
— Не знаю. Но проверить стоит. Предлагаю пойти в клуб, но не на танцы. А на слежку. Посмотрим, кто с чем приходит, кто с чем уходит. Может, заметим что-то.
— Согласен. Давай сначала удочки занесём.
Они собрали удочки, свистнули Цыгану и двинулись к Сашиному дому. Вечер обещал быть интересным.
Но когда они подошли к дому, на лавочке у калитки сидели тётя Люда, Наташа и Олег. Наташа была вся красная от слёз, глаза опухшие. Олег сидел рядом, приобняв её за плечи, и что-то тихо говорил. Тётя Люда, увидев Сашу, подняла голову.
— Саша! Слава Богу. А мы уж не знали, куда вы делись.
— Что случилось? — Саша бросил удочки на траву и шагнул к сестре. — Наташа, ты чего плачешь?
Олег погладил Наташу по спине и тихо сказал:
— Саша, ты только не волнуйся. Всё хорошо. Просто... В общем, ты скоро станешь дядей.
Саша замер. Цыган, почуяв что-то, заскулил и ткнулся носом в хозяйскую ладонь.
— Дядей? — переспросил Саша, глядя то на Олега, то на Наташу. — То есть... Наташа?
Наташа подняла заплаканное лицо и посмотрела на брата.
— Сашка... — только и смогла выговорить она.
Саша встряхнул головой, будто просыпаясь, и вдруг улыбнулся — широко и открыто.
— Я рад. Очень рад. Только неожиданно как-то. Дядя Саша. Звучит.
И, не сдержавшись, он схватил Витю и крепко его обнял.
— Слышишь, Витька! Я дядей буду! У меня племянник или племянница! — он отстранился и, сияя, оглядел всех. — Вот это да.
Витя похлопал его по плечу, улыбаясь.
Олег поднялся, всё ещё держа Наташу за руку, и, немного запинаясь, сказал:
— Мы... Мы решили. Я женюсь. Обязательно. Скоро будем делать свадьбу. А вас, тётя Люда, — он повернулся к тёте Люде, — прошу любить и жаловать. Теперь вы станете и моей мамой тоже.
Тётя Люда ахнула, засмеялась — и тут же заплакала, уже не скрывая слёз. Она обняла Олега, потом Наташу, потом обоих сразу.
— Господи, дети... Какая же я счастливая, — причитала она сквозь смех и слёзы. — И сын, и дочка, и зять, и внук... Или внучка! Всё сразу!
Цыган, окончательно сбитый с толку, залаял и забегал вокруг лавочки.
В этот момент скрипнула дверь, и на крыльцо вышел дядя Миша — отец Саши и Наташи. Он молча спустился с крыльца, держа в руке табуретку. Поставил её рядом с лавочкой, сел, закинул ногу на ногу и достал из кармана пачку сигарет. Закурил, глядя на всю эту суету, и медленно выпустил дым.
— Ну что, — сказал он наконец спокойным, чуть хрипловатым голосом. — Значит, свадьба. И внуки. Быстро у вас всё.
— Быстро, — кивнул Олег, чуть покраснев.
Дядя Миша затянулся ещё раз, оглядел всех — заплаканную жену, красную дочь, взъерошенного Олега, сияющего Сашу, улыбающегося Витю и бестолкового Цыгана — и вдруг усмехнулся в усы.
— Ну, раз такое дело — надо обмыть. Люда, у нас там, кажется, бутылка смородинового была.
— Была, — тётя Люда всхлипнула и утёрла слёзы. — Сейчас принесу.
Она ушла в дом, а дядя Миша, всё так же сидя на табуретке, посмотрел на Олега.
— Ты, главное, её береги. И мальца тоже. А свадьбу — да, сделаем. У нас в деревне свадьбы хорошие. С вином. С песнями. С танцами.
— Я постараюсь, — кивнул Олег. — Я очень постараюсь.
Саша сел на лавочку рядом с Наташей и обнял её за плечи.
— Ну ты даёшь, сестрёнка, — тихо сказал он. — А я-то думал — чего вы там на танцах...
— На танцах было хорошо, — улыбнулась Наташа сквозь слёзы. — Пока я не поняла. И разревелась. Олег меня еле успокоил.
— Ничего, — сказал Саша. — Теперь всё хорошо.
Витя стоял чуть в стороне и смотрел на них. Он думал о том, как завтра вернётся Ася. Как он расскажет ей, что у Олега с Наташей будет ребёнок. Что скоро свадьба. Что Саша станет дядей. И что жизнь — удивительная штука. Она подбрасывает то расследования, то рыбалку, то вот такие новости, от которых хочется смеяться и плакать одновременно.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я пойду. Завтра Ася вернётся, надо выспаться.
— Завтра, — кивнул Саша. — Завтра всех соберём. И новости расскажем, и расследование продолжим. И вообще — завтра будет хороший день.
Витя улыбнулся и пошёл по пыльной дороге к дому. Ночь была тёплой и звёздной. И где-то там, в городе, Ася, наверное, тоже не спала. Завтра они снова будут вместе.
Дома его ждали мама и бабушка. Они сидели на кухне, пили чай. Витя сел к столу, и бабушка подвинула ему кружку.
— Ну, как день прошёл? — спросила тётя Надя.
— Длинный, — честно ответил он. — Но хороший.
Он немного помолчал, глядя на пар, поднимающийся над кружкой, а потом вдруг спросил:
— Мам, ба, а у нас фамильные драгоценности есть?
Мама и бабушка переглянулись.
— Тебе зачем? — осторожно спросила тётя Надя.
— Вы сначала покажите. А потом скажу.
Бабушка внимательно посмотрела на внука, потом молча встала и вышла в свою комнату. Через минуту она вернулась, держа в руках старую деревянную шкатулку — потёртую, с резной крышкой. Поставила её на стол перед Витей и открыла.
Внутри лежали бусы — янтарные, с медовым отливом, серебряные серьги с голубыми камешками, несколько колец, брошки. Витя осторожно перебрал содержимое и достал четыре кольца. Выложил их в ряд на столе — одно с тёмным камнем, другое с жемчугом, третье простое, серебряное, четвёртое — тонкое, с мелкими камешками.
Он посмотрел на них, потом поднял глаза на маму и бабушку.
— Каким кольцом я могу позвать Асю замуж?
Тишина повисла в кухне, только часы тикали на стене. Тётя Надя медленно поставила кружку на стол. Потом решительно сгребла кольца обратно в шкатулку и захлопнула крышку.
— Тебе отучиться сначала надо. Жених нашёлся.
Она взяла шкатулку и вышла из кухни. Витя остался сидеть за столом, глядя на то место, где только что лежали кольца.
Бабушка проводила маму взглядом, потом тихо вздохнула, подвинулась ближе к внуку и положила свою сухую тёплую ладонь на его руку.
— Витя, — сказала она негромко, — всему своё время.
— Ба, я не хочу её потерять, — он поднял на неё глаза. — Я хочу быть с ней рядом всегда. Понимаешь? Всегда.
— Понимаю. Но мама права — тебе ещё год учиться. И Асе тоже. Поспешишь — людей насмешишь. А если это настоящее — оно никуда не денется. Ни год, ни два, ни десять лет. Настоящее — оно терпеливое.
Витя кивнул, но ничего не ответил. Бабушка погладила его по руке и поднялась.
— Иди спать. Утро вечера мудренее.
Она поцеловала его в макушку и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Витя ещё немного посидел на кухне, глядя на кружку с остывшим чаем. Потом встал, выключил свет и пошёл к себе.
В комнате он лёг в кровать и долго смотрел в потолок. «Утро вечера мудренее», — повторил он бабушкины слова. И подумал: завтра Ася вернётся. Завтра они снова будут вместе. А потом — год учёбы, город, работа. И он обязательно вернётся к этому разговору. Обязательно. Потому что это — настоящее.