Ещё немного интересных деталей в "Ревизоре" Гоголя⁠⁠

Продолжаю рассказ об интересных деталях пьесы «Ревизор», которые могут не заметить или не понять современные читатели (начало тут)

Действие третье, явление V
Хлестаков: Хорошие заведения. Мне нравится, что у вас показывают проезжающим все в городе. В других городах мне ничего не показывали.

Городничий: В других городах, осмелюсь доложить вам, градоправители и чиновники больше заботятся о своей, то есть, пользе. А здесь, можно сказать, нет другого помышления, кроме того, чтобы благочинием и бдительностью заслужить внимание начальства.

Хлестаков: Завтрак был очень хорош; я совсем объелся. Что, у вас каждый день бывает такой?

Городничий: Нарочно для такого приятного гостя.

Хлестаков: Я люблю поесть. Ведь на то живешь, чтобы срывать цветы удовольствия. Как называлась эта рыба?

Артемий Филиппович (подбегая). Лабардан-с.
Хлестаков: Очень вкусная. Где это мы завтракали? в больнице, что ли?

Артемий Филиппович: Так точно-с, в богоугодном заведении.

О том, что представляет из себя лабардан, информация в различных источниках отличается, но все они сходятся в одном: это треска. Согласно словарю Ушакова (1935) – треска, просоленная и провяленная, без хребтовой кости. Согласно словарю А. Н. Чудинова (1910) – способ соления (без вяленья) трески в бочках. Согласно Далю, лабардан тоже солили, но не вялили. В меню «богоугодных заведений» лабардан явно не входил. Но в сей больнице вообще, по словам попечителя, «тех пор как я принял начальство, — может быть, вам покажется даже невероятным, — все как мухи выздоравливают. Больной не успеет войти в лазарет, как уже здоров; и не столько медикаментами, сколько честностью и порядком». Градоначальник тоже далее себя нахваливал.
Хлестаков: Скажите, пожалуйста, нет ли у вас каких-нибудь развлечений, обществ, где бы можно было, например, поиграть в карты?

Городничий (в сторону):  Эге, знаем, голубчик, в чей огород камешки бросают! (Вслух.) Боже сохрани! здесь и слуху нет о таких обществах. Я карт и в руки никогда не брал; даже не знаю, как играть в эти карты. Смотреть никогда не мог на них равнодушно; и если случится увидеть этак какого-нибудь бубнового короля или что-нибудь другое, то такое омерзение нападет, что просто плюнешь. Раз как-то случилось, забавляя детей, выстроил будку из карт, да после того всю ночь снились проклятые. Бог с ними! Как можно, чтобы такое драгоценное время убивать на них?

В то время досуг за картами был обычным делом. Играли если не все, то почти все, разница была лишь в размере ставок. Поэтому если бы городничий сказал, что иногда играет, его бы не осудили, но вместо этого он принялся отрицать это самым нелепым образом.

Лука Лукич (в сторону). А у меня, подлец, выпонтировал вчера сто рублей.

В тексте не сказано, во что играли герои. Но, скорее всего, в штосс (он же фараон). Играли обычно вдвоём, и у каждого была своя колода карт. Один был банкомётом, второй – понтёром. Понтёр из своей колоды выбирал карту, откладывал её лицом вниз и делал на неё ставку – куш. Ставку можно было положить на саму карту или написать мелом на сукне карточного стола. Масть карты была не важна, только номинал. Банкомёт брал свою колоду, клал перед собой карты и поочерёдно раскладывал на две кучки, сначала направо, затем налево. Правая стопка карт у правой руки банкомета считается стороной банкомета, а левая стороной игрока. Если загаданная карта оказалась справа – выиграл банкомёт, если слева – понтёр. Если загаданная карта одновременно выпала обоим, побеждал банкомёт.

Городничий: Лучше ж я употреблю это время на пользу государственную.

Хлестаков. Ну, нет, вы напрасно, однако же... Все зависит от той стороны, с которой кто смотрит на вещь. Если, например, забастуешь тогда, как нужно гнуть от трех углов... ну, тогда конечно... Нет, не говорите, иногда очень заманчиво поиграть.

Забастовать – выйти из игры, например, если игроку постоянно не везёт. Загибая углы выбранной карты, повышали ставки. То есть, по мнению Хлестакова, плохо – когда игрок бросает играть тогда, когда надо наоборот поднимать ставки.

Действие четвёртое, явление VII

Хлестаков, Бобчинский и Добчинский.

Бобчинский: Имею честь представиться: житель здешнего города, Петр Иванович сын Бобчинский.

Добчинский: Помещик Петр Иванов сын Добчинский.

Хлестаков: А, да я уж вас видел. Вы, кажется, тогда упали? Что, как ваш нос?

Бобчинский: Слава Богу! не извольте беспокоиться: присох, теперь совсем присох.Хлестаков. Хорошо, что присох. Я рад... (Вдруг и отрывисто.) Денег нет у вас?

Бобчинский: Денег? как денег?

Хлестаков (громко и скоро): Взаймы рублей тысячу.

Бобчинский: Такой суммы, ей-Богу, нет. А нет ли у вас, Петр Иванович?

Добчинский. При мне-с не имеется, потому что деньги мои, если изволите знать, положены в приказ общественного призрения.

Аппетиты у Хлестакова растут, ведь от предыдущего визитёра он хотел получить 400 рублей. Но попечитель богоугодных заведений, надворный советник Земляника занимал выгодную для казнокрада должность, а Бобчинский на службе не состоял. Приказ общественного призрения появился в 1775 году и занимался управлением народными школами, госпиталями, приютами для больных и умалишённых, больницами, богадельнями и тюрьмами. Собирался из выборных заседателей под председательством государственного чиновника. Для получения денег на всё это приказ получил право на выдачу ссуд под проценты и не только.

Хлестаков: Да, ну если тысячи нет, так рублей сто.

Бобчинский (шаря в карманах):  У вас, Петр Иванович, нет ста рублей? У меня всего сорок ассигнациями.

Добчинский (смотря в бумажник): Двадцать пять рублей всего.

Бобчинский: Да вы поищите-то получше, Петр Иванович! У вас там, я знаю, в кармане-то с правой стороны прореха, так в прореху-то, верно, как-нибудь запали.

Добчинский: Нет, право, и в прорехе нет.

Хлестаков: Ну, все равно. Я ведь только так. Хорошо, пусть будет шестьдесят пять рублей. Это все равно. (Принимает деньги.)

Добчинский: Я осмеливаюсь попросить вас относительно одного очень тонкого обстоятельства.

Хлестаков: А что это?

Добчинский: Дело очень тонкого свойства-с: старший-то сын мой, изволите видеть, рожден мною еще до брака.

Хлестаков. Да?

Добчинский: То есть оно так только говорится, а он рожден мною так совершенно, как бы и в браке, и все это, как следует, я завершил потом законными-с узами супружества-с. Так я, изволите видеть, хочу, чтоб он теперь уже был совсем, то есть, законным моим сыном-с и назывался бы так, как я: Добчинский-с.

Хлестаков. Хорошо, пусть называется! Это можно.

Добчинский: Я бы и не беспокоил вас, да жаль насчет способностей. Мальчишка-то этакой... большие надежды подает: наизусть стихи разные расскажет и, если где попадет ножик, сейчас сделает маленькие дрожечки так искусно, как фокусник-с. Вот и Петр Иванович знает.

При Николае I ужесточили правила усыновления. До этого подобное сделать было не так уж трудно. При Николае I практически невозможно, даже если родители, как в данном случае, в итоге поженились. Внебрачные дети не могли наследовать ни фамилию, ни титул, ни имущество после смерти родителей (проблемы возникали и при наследовании имущества матери). Формально таким образом боролись с ситуациями, когда дворяне за деньги усыновляли посторонних людей, чтобы те могли стать дворянами и иногда даже получить какой-нибудь титул. А на деле пострадали в основном обычные «бастрюки». При этом у Николая I тоже были внебрачные дети, но они, конечно, проблем не имели. При Александре II правила смягчили. Бобчинский имел желание более странное: «Прошу вас покорнейше, как поедете в Петербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство, или превосходительство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский. Так и скажите: живет Петр Иванович Бобчинский»

Действие четвёртое, явление IX

Хлестаков беседует с Осипом
Хлестаков: Ну что, видишь, дурак, как меня угощают и принимают? (Начинает писать.)

Осип: Да, слава Богу! Только знаете что, Иван Александрович?

Хлестаков (пишет): А что?

Осип: Уезжайте отсюда. Ей-Богу, уже пора.

Хлестаков (пишет). Вот вздор! Зачем?

Осип: Да так. Бог с ними со всеми! Погуляли здесь два денька — ну и довольно. Что с ними долго связываться? Плюньте на них! не ровен час, какой-нибудь другой наедет... ей-Богу, Иван Александрович! А лошади тут славные — так бы закатили!..

Хлестаков (пишет): Нет, мне еще хочется пожить здесь. Пусть завтра.

Осип: Да что завтра! Ей-Богу, поедем, Иван Александрович! Оно хоть и большая честь вам, да все, знаете, лучше уехать скорее: ведь вас, право, за кого-то другого приняли... И батюшка будет гневаться, что так замешкались. Так бы, право, закатили славно! А лошадей бы важных здесь дали.

Одна из главных проблем путешественников того времени – ожидание лошадей. Их выдавали не в порядке очереди, а по ситуации. Человек простой мог ждать часами и получить кляч. Высокопоставленное лицо могло просто подъехать и забрать лучших лошадей. Проблему можно было иногда решить взятками. По этой причине станционных смотрителей не любили, что показано, например, в одноимённом произведении Пушкина.

Хлестаков (пишет): Ну, хорошо. Отнеси только наперед это письмо; пожалуй, вместе и подорожную возьми. Да зато, смотри, чтоб лошади хорошие были! Ямщикам скажи, что я буду давать по целковому; чтобы так, как фельдъегеря, катили и песни бы пели!.. (Продолжает писать.) Воображаю, Тряпичкин умрет со смеху...

Подорожная – документ, дававший право на получение лошадей на почтовых станциях. Его оформляли чаще всего в канцелярии губернатора. В нём указывались данные о путешественнике, цели поездки  и маршруте. Если человек ехал по казённым делам, то он имел преимущества. Ему должны были быстрее предоставлять лошадей, и стоимость прогонов (плата за использование почтовых лошадей между станциями) была ниже. Без подорожной еще в начале 19 века могли быть проблемы с выездом из города через заставы, лошадей давали в последнюю очередь (а могли и не дать), и поездка в целом обходилась значительно дороже. Иногда по блату или за деньги люди для частных поездок могли получить подорожную якобы по служебным делам. Фельдъегерский корпус появился при Павле I для доставки важных государственных документов, ценных посылок и сопровождения высокопоставленных лиц. Фельдъегерь имел приоритетное право на получение лошадей, и его нельзя было задерживать в пути.

Осип: Я, сударь, отправлю его с человеком здешним, а сам лучше буду укладываться, чтоб не прошло понапрасну время.

Хлестаков (пишет): Хорошо. Принеси только свечу.

Осип (выходит и говорит за сценой): Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а не то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.

Хлестаков (продолжает писать): Любопытно знать, где он теперь живет — в Почтамтской или Гороховой? Он ведь тоже любит часто переезжать с квартиры и недоплачивать. Напишу наудалую в Почтамтскую. (Свертывает и надписывает.)

В явлении X к Хлестакову явились купцы, которые передают послание

(Принимает из окна просьбы, развертывает одну из них и читает): «Его высокоблагородному светлости господину финансову от купца Абдулина...» Черт знает что: и чина такого нет!

Все прошения начинались с официального обращения, исходя из чина или титула адресата. В условиях жёсткой субординации того времени было большой халатностью ошибиться с чином в меньшую сторону (иногда наоборот умышленно ошибались, «повысив» в обращении класс чиновника). Здесь купец, чтобы избежать недоразумения и не зная чина и должности Хлестакова, «наворотил» всё и сразу

Хлестаков: А что вы, любезные?

Купцы: Челом бьем вашей милости!

Хлестаков: А что вам угодно?

Купцы: Не погуби, государь! Обижательство терпим совсем понапрасну.

Государь - стандартное вежливое обращение, которое во времена Гоголя в разговорной речи выглядело уже архаично (особенно "милостиливый государь" - типовое обращение с привкусом казёнщины, как советский "дорогой товарищ")

Хлестаков: От кого?

Один из купцов: Да всё от городничего здешнего. Такого городничего никогда еще, государь, не было. Такие обиды чинит, что описать нельзя. Постоем совсем заморил, хоть в петлю полезай. Не по поступкам поступает. Схватит за бороду, говорит: «Ах ты, татарин!» Ей-Богу! Если бы, то есть, чем-нибудь не уважили его, а то мы уж порядок всегда исполняем: что следует на платья супружнице его и дочке — мы против этого не стоим. Нет, вишь ты, ему всего этого мало — ей-ей! Придет в лавку и, что ни попадет, все берет. Сукна увидит штуку, говорит: «Э, милый, это хорошее суконцо: снеси-ка его ко мне». Ну и несешь, а в штуке-то будет без мала аршин пятьдесят.

Постой – постойная повиность – повинность в Российской империи, согласно которой гражданское население было обязано предоставлять помещения для проживания солдат в местах постоянного расположения войск (зимние и летние квартиры) или их временных остановок (лагеря и привалы). При Петре I солдат на постой могли отправить к кому угодно. Позже от этой повиности были освобождены некоторые категории жителей, например, представители духовенства. Крестьян, мещан или, как в этом случае, купцов могли «осчастливить». В домовладение могли поселить и несколько солдат, и десяток, и пару десятков. Кормить и снабжать дровами таких постояльцев должны были хозяева. К тому же нередко постояльцы вели себя не самым лучшим образом, поэтому постой был тяжким бременем для хозяев. Аршин - 0,7112 м

Хлестаков: Неужели? Ах, какой же он мошенник!

Купцы: Ей-Богу! такого никто не запомнит городничего. Так все и припрятываешь в лавке, когда его завидишь. То есть, не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его бывают на Антона, и уж, кажись, всего нанесешь, ни в чем не нуждается; нет, ему еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь.

Обычно именины отмечали раз в год, так как ориентировались на день памяти конкретного святого, а святых-тёзок могло быть много. Антон и Онуфрий – действительно разные имена. При этом дат, связанных с именем Онуфрий было четыре. И хорошо если городничий выбрал только одну дату.

Хлестаков: Да это просто разбойник!

Купцы: Ей-ей! А попробуй прекословить, наведет к тебе в дом целый полк на постой. А если что, велит запереть двери. «Я тебя, говорит, не буду, говорит, подвергать телесному наказанию или пыткой пытать — это, говорит, запрещено законом, а вот ты у меня, любезный, поешь селедки!»

Селёдка считалась дешёвой рыбой, доступной беднякам

Хлестаков: Ах, какой мошенник! Да за это просто в Сибирь.

Купцы: Да уж куда милость твоя ни запровадит его, все будет хорошо, лишь бы, то есть, от нас подальше. Не побрезгай, отец наш, хлебом и солью: кланяемся тебе сахарцом и кузовком вина.

Кузов – корзина, обычно сужающаяся кверху и с прямоугольным основанием. Пословица «назвался груздем – полезай в кузов» как раз упоминает этот предмет. Обычно в кузове носили грибы и ягоды.

Хлестаков: Нет, вы этого не думайте: я не беру совсем никаких взяток. Вот если бы вы, например, предложили мне взаймы рублей триста — ну, тогда совсем дело другое: взаймы я могу взять.

Купцы: Изволь, отец наш! (Вынимают деньги.) Да что триста! Уж лучше пятьсот возьми, помоги только.

Хлестаков: Извольте: взаймы — я ни слова, я возьму.

Купцы (подносят ему на серебряном подносе деньги). Уж, пожалуйста, и подносик вместе возьмите.

Хлестаков: Ну, и подносик можно.

Купцы (кланяясь): Так уж возьмите за одним разом и сахарцу.

Хлестаков: О нет, я взяток никаких...

Осип: Ваше высокоблагородие! зачем вы не берете? Возьмите! в дороге все пригодится. Давай сюда головы и кулек! Подавай все! все пойдет впрок. Что там? веревочка? Давай и веревочку, — и веревочка в дороге пригодится: тележка обломается или что другое, подвязать можно.

А позже городничий, распекая купцов,  одному из них напоминает: «А кто тебе помог сплутовать, когда ты строил мост и написал дерева на двадцать тысяч, тогда как его и на сто рублей не было? Я помог тебе, козлиная борода!» Все хороши в этой истории.