Д.Т.С. Часть 4
* * *
Всю вторую половину дня я, особенно когда не балдел, полулёжа на своей «пенке», изучал озеро и его окрестности. Похоже, оно и правда здоровенное! Пошёл в одну сторону, в другую... Сосны, солнце, белый песок под ногами и пологие берега. Видел остров, отделённый от берега кусочек земли, метров тридцать–сорок в длину, всё с теми же соснами.
Лодки у меня нет, да и не думаю, что найду там что–то принципиально другое. Вода. Воздух. Сосны, хоть и не на морском берегу. И совершенно некуда спешить. По старой привычке напеваю под нос что–то из старых «металлических» баллад, в духе поздних девяностых. Ловлю себя на мысли, что ни «Blind Guardian», ни, тем более, «Paradise Lost» здесь совсем «не звучат». Они неуместны. Они чужды этим местам. А других песен я и не знаю, не петь же, в самом деле, российскую эстраду – вот где каждому педику по мопедику! Как будто у меня кто–то незаметно украл мои песни, мои слова – и вот, душа просится спеть, и ей тесно, нет ей выражения. Чужими словами и мотивами невозможно выразить своё, иначе это были бы свои слова, свои мотивы.
Именно мотивы! Я ведь, в сущности, только сейчас, после нескольких дней в естественном, близком мне «зелёном шуме» начал замечать: я же не пою. Я мычу обрывки фраз на чужом языке, те, что уловил на слух, и так, как уловил. Это как в школе. В старших классах, в девятом, в одиннадцатом, прочитав название песни на английском, я понимал, о чём она, и даже мог подпевать, пока она звучала в динамиках китайского чуда техники (1000 ватт P.M.P.O!) но я не мог и не могу до сих пор её петь.
Как я раньше этого не замечал? Ну да – не замечал – мычал...
Усмехаюсь. «... а заметил – замолчал».
Ничего. Свято место пусто не бывает – чужое ушло, значит, придет своё, хоть и со временем: есть куда приходить – теперь.
И я обрываю недопетую «Nightfall» из «Nightfall In the Middle Earth» 1998–го года.
* * *
Озеро и овраги, где я так здорово заночевал пару дней назад, остались позади. Дорога, дорога! Всё та же дорога между полем и сосновым лесом, и конца ей, похоже, не предвидится.
На ходу грызу мясные чипсы из говядины и конины, изредка заедаю хлебом из вакуумной упаковки. Пару раз сделал остановку, чтобы отхлебнуть из фляги. Ром! «Флор де канья», 12 лет выдержки. На упаковке хлеба нарисованы какие–то жизнерадостные люди: бегут–плывут спортсмены, висят в пустоте космонавты, широко шагают туристы.
На упаковке нашлось место для трёх слов, но и их мне вполне достаточно, чтобы улыбнуться.
«Завтрак для чемпионов».
Я вслух декламирую: «... Ибо сказано «Мандараксом» – нет чемпионов без завтрака, и завтрака не для чемпионов!», – и ржу, будто провернул фокус-покус. А потом добавляю: Кхе. Кхе. И ржу ещё сильней.
Хорошо, когда твои шутки понимают! Хотя бы один человек, даже если это ты сам. Если шутка попала в цель – считай, ты парень не промах!
За шутками я пытаюсь спрятать нарастающее беспокойство. Оно появилось некоторое время назад, и сначала я его не замечал, а потом ещё сколько–то путал с волнением от путешествия в незнаемое.
Сначала оно царапалась мягко, едва заметно. Как будто что–то не так, но что – я не могу ухватить, оно как будто ускользает от меня, донельзя очевидное, донельзя естественное, привычное даже, и от того – ещё менее заметное.
За спиной болтается рюкзак.
Ботинки опускаются на мягкий песок и оставляют следы – всё как положено, как должно быть.
Светит солнце. Пахнет хвоей и смолой сосновый лес. Побулькивает на бедре фляга с ромом.
Так. Я останавливаюсь, а на солнце набегает Бог весть откуда взявшееся микроскопическое облачко.
Фляга с ромом.
В которой пару дней назад плескался коньяк «Каспий».
В которой ещё пару дней назад мирно дремала горько–сладкая настойка на травах. Фляга, которую я так ни разу и не допил до конца – и ни разу в неё ничего не доливал.
Так.
Ускоряется сердце.
Сколько длится мой отпуск?
Сколько в моём рюкзаке помещается свёртков с едой?
В память хлынули воспоминания.
Дни, много, много дней по этой дороге между лесом и полем. Я их как будто не замечал, а теперь – заметил.
Перекрёстки. Никогда не в лес, и никогда не в поле – надолго. Только вперёд! Куда?
Я усаживаюсь на пятиточечник, в просторечье – «поджопник», прямо на обочине дороги.
Ни один отпуск не длится столько.
Ни один рюкзак не вместит столько.
И... Да. Ни один август не длится – столько.
Здесь тепло и есть день и ночь.
Озёра прозрачны, а рыба в них обильна и хорошо знакома мне.
Но я не брал в поход леску и крючки – а они у меня есть – в рюкзаке.
Там, где я ночую, есть – каждый раз! – неподалёку вода, озеро или ручей, и подходящее место для ночлега, и дрова или сушняк. Дрова – это если я устал, и сегодня не хочу возиться с сушняком.
Здесь дождь идёт, когда я удивляюсь, что его «давненько не было».
Что за дела?
Где я? Куда меня занесло?
Вариантов несколько, и все они мне нравятся очень мало. Допустим, это виртуальная реальность, а я лежу, после аварии, чучелком, весь опутанный трубками и утками. Или я по незнанию, а то и с великой голодухи, заблудившись в лесу, обожрался грибов и поймал нехилый такой трип, а на самом деле лежу при последнем издыхании не пойми где.
Или я подписался на участие в каком–нибудь жутко секретном эксперименте военных, и меня обдолбали экспериментальным аналогом ЛСД.
Или... Нет, хорош. Сейчас можно составить кучу версий, но все они, так или иначе, про то, что на самом деле я – там, а весь мой опыт, данный в ощущениях, буквально кричит, что я – здесь, на обочине грунтовой дороги, сижу по-турецки на попе в пыльной траве.
Из этого и будем исходить. Дороги... Они ведь в любом случае куда-нибудь ведут, верно? Сколько бы они ни длились. Значит, я по ним пойду – и теперь (я почему–то в этом уверен!) – куда-нибудь да доберусь.
У меня есть вопросы. А когда возникают вопросы, обязательно где-то в этот же самый миг рождаются и ждут встречи ответы.
* * *
Сегодня я встретил Дом. Ну как, сначала встретил человека... девчонку! А потом и до Дома дело дошло.
Чудно выходит! – Я хмыкаю в густую пенную шапку, венчающую монструозных размеров глиняную кружку в моей руке. Чудно. Но пиво очень вкусное – такое я в жизни ещё не пробовал. Передо мной стоит сковородка с поджаренной на луке картошкой, на горелке рядом громоздятся ломти белого сала, пучок укропа – вроде бы ничего сверхъестественного. Наоборот даже, просто, простовато, бесхитростно – и именно поэтому так вкусно.
День начинался как обычно: дорога и покрытая росой трава в поле. А потом на дорогу вышла она. Улыбнулась, будто старому знакомому. Лёгкая, звонкая, невысокого росточка девчонка – почти подросток. Нескладная, угловатая – только взгляд не по возрасту. Спокойный. Прямой. Умудренный жизнью, что ли...
Я ловлю себя на ощущении, что знаю её очень давно, будто даже много лет – сильно больше, чем ей сейчас, что очевидно невозможно. Знаю, как знают близкого родственника – сестру, племянницу... или?
– Что, оголодал, на здешних путях–дорогах? – Она смотрит на меня серьёзно, только в глазах зажигаются огоньки от потаенной улыбки. – Вон, не рюкзак, а одно название.
Я перехватываю лямку рюкзака. Сегодня в нём пусто, но это не повод для жалоб.
– С моим рюкзаком не оголодаешь! Да и когда бы я успел – я ж...
– Ну да, ну да, ты же всего пару дней, как в отпуске. – Она усмехается и упирает руку себе в бок. – Тебе самому–то не смешно?
И я понимаю, что чуть не провалился обратно в этот долгий, неспешный, будто бы вне времени и места поход на границе между полем и лесом.
– Не смешно. И есть я не хочу. Я здесь только и делаю, что иду, ем, сплю и молчу. И вообще у меня вопросов полно. Для начала – почему на «ты»?
– Ну, ершись не ершись, а пожрать ты не прочь, я же вижу. Завтрака не было, ты же к Дому подошёл. Там и поговорим, тут недалеко. А на «ты» – а почему нет? Ты – человек, и я – человек. Почему бы двум человеческим душам не быть «на ты»?
– Звать–то тебя как, человеческая душа? – я смиряюсь с тем, что компанию мне составит утверждающий свою самость подросток, и потому придётся потерпеть вознесение почти любого вопроса на принципиальную высоту.
– С утра Настасьей звали. – Она фыркает. – А тебя?
– А меня...
И вот тут у меня холодеет между лопатками, потому что, как меня зовут, я, хоть убей, сказать не могу. Я хватаю воздух ртом, и со стороны, наверное, это очень забавно выглядит, но Настасья – вот же странная девчонка! – сама серьёзность:
– Так, стой. Так не получится. Скажи, как сказала я.
– ?
– Скажи. Так. Как сказала. Я. Утро не одно, и имя не одно. – Она фыркает снова. – Что за народ пошёл, ни бельмеса не соображают!
– С утра звали... И из меня выскакивает имя. Я даже успеваю удивиться – вроде, не вполне моё, а вроде бы и подходит.
– Ну вот, видишь, так намного проще. Баба Настя плохого не посоветует!
Она откровенно дурачится, но у меня в памяти вспыхивает на секунду образ и звук из давно ушедшего, оставляя после себя: В каждой шутке – только доля шутки... «. И в следующую долю, микроскопическую долю секунды я вижу Настасью – «бабу Настю» как размытые от наложения друг на друга облако образов, будто марево. И – от чего сердце моё замирает ещё сильнее, себя я вижу точно таким же облаком. Облаком, в котором я – это всё равно я, а она – всё равно она.
– Смотри–ка, глазастый какой! Это по–нашему, сразу видно – родня...
– Ладно, пошли уже, посмотрим, что там за дом такой... баба Настя.
Дорога делает неспешный поворот, и вот уже заслоняющие дом сосны остаются сбоку – и позади.
...Дом как дом. Шиферная серая крыша, бревенчатые стены, окна с деревянными ставнями. Просторный! – Думаю я, и мы заходим через широкие ворота во внутренний двор.
Двор как двор. Что я, дворов деревенских не видел? Земля проросла конотопкой, рядом с домом мостится тяжеловесный дощатый сарай, к стене его прислонена скамейка из двух чурбачков и доски, наброшенной на них и без лишних церемоний прибитой на коричневые от времени гвозди. Солнце заливает двор будто до краёв, до самых верхушек внешнего – деревянного, и внутреннего от дороги – плетёного из жердей забора.
В паре метров от скамьи, посреди двора, утопая в конотопке, стоит на коротеньких ножках круглая печь–буржуйка. На ней в видавшей виды сковороде аппетитно шкворчит свежая картошка.
– Что, здесь будешь, или в дом зайдёшь?
Настасья машет в сторону накрытого клеёнкой стола.
– Знаешь, я от открытого неба как–то подустал. Давай лучше в доме?
– Ну, в доме так в доме.
Я захожу в полутёмные сени. В мою сторону лениво поворачивается голова большого кота. Он возлежит на старой фуфайке, и, черный на чёрном, почти не виден – видны лишь его огромные жёлтые глаза. Они смотрят на меня долгие несколько секунд, а затем Кот дёргает ухом и отворачивается.