"Дом которого не стало"⁠⁠

Возвращаться сюда было всё труднее.

Ключ поворачивался в замке с каким-то тоскливым щелчком, будто замок тоже не хотел его пускать. Андрей сбрасывал ботинки, вешал куртку и делал шаг в коридор.

Дальше всё шло по привычному сценарию.

Кухонная стойка завалена пакетами из доставки. В раковине — вчерашняя сковорода, которую не она, а он мыл в прошлый раз, а она, видимо, решила, что так и надо. На столе её косметичка, открытая помада, пустая кружка с засохшим кофе на дне. В гостиной — плед комом, подушка на полу, пульт неизвестно где.

Андрей молча начинал собирать. Не потому, что хотел. А потому, что если не он — никто.

Она встретила его из спальни, накинув халат. Домашние бигуди, увлажнённое лицо, телефон в руке.

— Привет, — она улыбнулась, не отрываясь от экрана. — У тебя деньги придут завтра? Я на сайте сайт увидела… ну ту самую сумку.

Он не ответил. Просто протёр столешницу, сложил её вещи в одну кучу и унёс на её половину комнаты.

Она не работала. Так вышло после декрета — не сложилось, потом привыкла. Образование — среднее специальное, но это не имело значения, потому что даже фриланс или подработку она не искала. Её день начинался около одиннадцати, потом завтрак из йогурта и сериал, потом прогулка по району за кофе, потом снова сериал или созвон с подругами. Готовить она не умела и не хотела учиться. Зачем, если есть доставка, а в выходные он может пожарить мясо?

Когда-то Андрей думал, что это пройдёт. Что она расцветёт, найдёт себя, захочет создать уют. Не случилось.

Секса тоже не случилось. Уже полгода. На его робкие попытки она отвечала «устала», «голова болит», «не сейчас». А через пять минут листала ленту, где какие-то парни пляшут под музыку, и смеялась.

«Я для тебя крашусь, одеваюсь», — говорила она иногда. Он смотрел на неё: дорогой халат, купленный на его деньги, свежий маникюр, блеск для губ. И думал: для кого, если ты даже из дома не выходишь?

Самое тяжёлое было даже не в быте. Самое тяжёлое — в разговорах.

Как-то он сказал, что устал. Что приходит, как на вторую работу. Что не чувствует себя мужчиной, потому что она ничего не вкладывает в их общую жизнь.

Она заплакала. Сказала, что он её не ценит, что он чёрствый, что у неё депрессия. А потом позвонила маме и при нём же пожаловалась: «Он требует, чтобы я убиралась, как домработница».

После того вечера Андрей долго сидел на балконе. В руке была сигарета, которую он не курит уже пять лет — просто держал. И думал: а зачем ему это? Зачем женщина, которая не создаёт тепло, не даёт близости, не берёт на себя ничего, а только берёт?

Денег. Внимания. Времени. Сил.

Он не хотел быть жестоким. Он вообще не хотел ни на ком отыгрываться. Но всё чаще замечал за собой странные мысли. Что если бы он сейчас был один — ему было бы легче. Убирал бы только за собой. Готовил бы раз в три дня нормальную еду. Не ждал бы ни благодарности, ни секса, ни даже простого «спасибо, что загрузил стиралку».

А в самых горьких мыслях он представлял себе другой мир. Где не мужчины бегают за женщинами, доказывая свою состоятельность. А женщины борются за внимание — домом, заботой, едой, лаской. Где женщина сама спрашивает: «Что мне сделать, чтобы ты был счастлив?»

Он понимал, что это утопия. И что та же самая проблема — требовать чего-то только по праву пола — неправильна с любой стороны.

Но сегодня, стоя посреди разбросанных вещей и слыша из спальни голос: «Ты купишь мне новый айфон или нет?», он просто устал.

Он закрыл дверь в туалет и долго сидел на холодном кафеле, уткнувшись лбом в колени.

«Что я делаю не так?» — спросил он тишину.

Тишина не ответила.

А за дверью всё так же жужжал её телефон, предвкушая очередную покупку.