Бубликование
В жизни Владимира Петровича, бухгалтера с тридцатилетним стажем, царил идеальный порядок. Мир из отчетов, графиков и безупречно отутюженных брюк не терпел хаоса, лишних звуков и уж тем более шерсти на диване. К животным он относился как к досадной ошибке природы — слишком живым, слишком шумным и совершенно непредсказуемым.
Ирония судьбы, достойная хорошей комедии, явилась к нему в образе племянницы Кати, которая уезжала по обмену в Канаду ровно на год.
— Дядя Вова, ну всего один год! Он воспитанный, привитый и очень умный! — щебетала Катя, и в голосе ее звенела надежда.
Владимир Петрович смотрел на порог. Там сидело создание, которое сложно было назвать собакой в классическом понимании. Лохматое чудо породы «двор-терьер» по кличке Бублик смотрело на мир так, будто тот был огромным и добрым цирком. Одно ухо у него задорно торчало вверх, другое беспечно висело, а в глазах плескалось такое безграничное доверие, что у Владимира Петровича даже на миг заныло под ложечкой.
Первая неделя стала проверкой на прочность. Бублик с упорством, достойным лучшего применения, грыз исключительно правый тапок. Он путался под ногами во время утреннего кофе и с энтузиазмом облаивал всё, что двигалось: пылесос, пролетающих голубей и собственное отражение в зеркале. Владимир Петрович кипел, устраивал получасовые лекции о правилах приличия, а Бублик в ответ лишь радостно вилял хвостом, словно подтверждая каждое слово.
Всё изменилось в промозглый четверг. Владимир Петрович вернулся домой разбитым — квартальный отчет провалился с треском. Он рухнул в кресло, даже не сняв пальто, и прикрыл глаза. За окном выл ветер, в доме было тихо. И вдруг он почувствовал на ногах тепло. Бублик, боязливо косясь на хмурого хозяина, устроился прямо на его тапках, положил тяжелую лобастую голову ему на колено и глубоко вздохнул — с таким облегчением, будто всю неделю ждал именно этого момента.
Не думая, Владимир Петрович опустил ладонь на лохматую макушку. Бублик тут же лизнул его руку — мокро, неловко и так по-щенячьи преданно, что у бухгалтера перехватило дыхание. Он вдруг осознал: его не ждали для отчетов и выговоров. Его ждали просто так. Первый раз за сорок лет кто-то ждал его самого.
С этого дня всё пошло по-новому. Утренний ритуал теперь включал обязательный обход всех деревьев во дворе. Священный диван поделили: слева — газета, справа — Бублик. А пылесос из злейшего врага превратился в смешного монстра, которого можно было гордо облаять, зная, что хозяин обязательно заступится.
Когда Катя вернулась через год, она застала сцену, от которой у нее открылся рот от удивления. Ее дядя, суровый аскет в очках, сидел на полу посреди гостиной с совершенно счастливым лицом и с упорством надевал на упирающегося, но довольно ворчащего Бублика новый ошейник-бабочку.
— Ну что, коллега, — говорил Владимир Петрович ворчливо, но с теплотой. — Сегодня сложные переговоры с ветеринаром. Нужно выглядеть презентабельно.
Бублик вилял хвостом, привычно сбивая ритм. Он знал: он не просто покорил этого важного человека. Он нашел ему самое главное применение. В мире, где всё решали цифры и дебет с кредитом, он стал его единственным и самым бесценным балансом — балансом счастья, где отчетным периодом была любовь, а итогом — просто быть рядом. И вкусняшки, конечно, тоже.
