Серия «По классике»

Как взяли Трою, так всем грекам дембель вышел.
Они по домам, конечно, поскорее, только Одиссей подумал: «Остров у меня маленький — сиди там в четырёх стенах, смотри на Пенелопу, когда ещё погуляю?»
Набрал ватагу таких же безалаберных и — айда шастать по средиземноморью!
Куда не приплывут — сразу за стол.
Пиры, там.
Музыка играет...
Одиссей всё по нимфам.
Греки уставать начали. Как чума какая завелась — перекидывается с острова на остров, с города на посёлок. Приезжают, пьют-гуляют, байки травят...
А хозяевам забота, да чуть не полное разорение.
Но слова поперёк им не скажи, нет!
Одиссей — бык здоровый. Едва что не по нём — сразу в соску!
Без разговоров.
А если видел, что силой не возьмёт, — каверзу какую выдумает и всё равно отомстит. Он на эти каверзы мастак был, не зря его Хитроумным прозвали.
В те времена, правда, данайцы по-другому его величали.
Хитрожопым Одиссеем.
Долго ли коротко — попал он к феакам. Сел за стол и сидит. Феакам уже невмоготу. Стали намекать: у нас-де контракты срываются по стивидорской части, корабли стоят, мы тут с тобой сидим, по морям не плаваем... Стада наши редеют, амфоры уже пусты почти все, девки перепорчены...
Одиссей и ухом не ведёт.

Пошли тогда феаки на хитрость. Раздобыли настойки (говорят, у индийцев), добавили в вино, поднесли Одиссею и того, наконец, свалило.
Феаки его на корабль. Отвезли сонным на Итаку и на бережку положили. А рядышком — дары всякие, чтобы он не больно на них сердился и не преследовал.
А сами перекрестились и давай бог ноги!
Очнулся Одиссей, смотрит — место незнакомое. Ну, думает, здесь-то я ещё погуляю.
Не узнал родину.
Дары феаков закопал в укромном месте и пошёл налегке, а навстречу ему козопас.
Одиссей спрашивает:
— А что, отец, невесты на вашем острове есть?
И интересуется: жирны ли местные свиньи и уродила ли лоза?
И что это вообще за место?
Козопас говорит:
— Это, синьор, Итака.
«А-а-а... — подумал Одиссей. — Сколь верёвочка не вейся, петелька всё одно выйдет!»
И побрёл домой.
Там мужики какие-то незнакомые, Одиссей их в шею.
Жена с сыном вышли.
Одиссей — соловьём!
Ах, говорит, какая беда только со мной не стряслась! И Харибда чуть не съела, и Циклоп, и, вообще, Посейдон!
Уж так, говорит, я к тебе, лапа, рвался! Поскорей не терпелось свидеться, да всё преграды, эх!
Телемах слушает, верит. Ему лестно: папка-то у меня, думает, — о-го-го! — герой!
А Пенелопа муженька своего не первый день, слава богу, знала, поэтому говорит:
— Ирод ты! Кобель проклятущий, верно мне мама про тебя говорила!
И тем, что под руку подвернулось, по мордасам его, по мордасам!
Однако примирились вскоре.
Остров как-никак: деваться некуда, нужно как-то уживаться.
А золото феаков, что на берегу припрятал, Одиссей так и не нашёл. Искал-искал — будто в воду кануло. Так до самой смерти и копал.
И другие копали.
Только клад не даётся никому.
Старые люди говорили, что найдёт его тот, кто так сможет загулять, что самого Одиссея в этом деле переплюнет.
Но не родился пока ещё такой человек, хоть и время прошло и народа разного на белом свете уже перебывало.
Даже и в Индии не нашлось.
Хотя там, сказывают, людей столько понаплодилось, что начни, допустим, их на Пасху по одному в окошко выкидывать, то и до Троицы не кончишь.
Да.

Стива как раз ехал в автобусе и слышит — с сиденья позади голос доносится.
Милый такой голосок молоденькой девицы и чуть не через слово — матерок.
Стива тогда обернулся и говорит:
— Вы, барышня, не так частили бы, что ли, и фильтровали опять же.
И смотрит — а это Кити Щербацкая едет куда-то. А с ней Вронский рядышком.
Кити — Стиве:
— А ты б шёл к... И на...
А Вронский только лишь улыбается и показывает свои сплошные зубы.
Стива головой покачал:
— Бросит он тебя, дуру. Променяет, сама знаешь на кого. Ты, свояченица, попомни.
Через проход и дальше чуть по салону Каренин сидел. И тоже завёлся:
— Я этой шалаве ноги выдерну и спички вставлю! — кричит. — Сил моих больше нет!
Каренин саженец сливы с собой вёз. Газетами обмотанный.
Он, видать, на дачу ехал.
Тут автобус говорит: «Следующая станция «Промкомбинат», подъезжает к переезду, вкатывает на рельсы и останавливается, как вкопанный.
А по рельсам, между прочим, — поезд.
Ну, потыкались в закрытые двери, пошарили руками по окошкам — нет молоточков, одни пластмассовые висюльки от них остались.
С водительского места высовывает голову в салон Анна и спрашивает:
— Не ждали?
Ай, и не ждали, конечно!
Кто ж знал, что она сейчас на пригород работает?
А Анна говорит:
— Всё, мальчики, приехали! Алес капут всем!
И такая красивая она была в этот момент, чертовка!
Стива подумал: «Сходил на охоту!»
И ещё пытался расчехлить ружьё, но, разумеется, не успел, потому что поезд уже было не остановить, хоть машинист и дудел в гудок.

А Пётр Петрович Гарин был филантропом чистой, незамутнённой примесями пробы.
Только он философских трактатов не писал и вообще не любил всё это словоблудие, а совершенно практический к делу подход имел и вместо того, чтобы мусолить по пивным нечто вроде «всех плохих убить, хороших оставить и будет нам счастье», изучал физику и химию и изобретал.
И вот, после сотой, наверное, попытки, создал наконец свой гиперболоид, посылающий лучики добра, делающие тех, кого они коснулись, добрыми и морально стойкими человеками.
И сразу двинул с предложением к правительству Советской России.
Там насторожились.
В Че-Ка говорят: а у вас родственники за границей имеются?
И из каковских вы сами будете?
Что с происхождением?
Гарин чувствует — вот-вот станет он фигурантом. Агентом трёх иностранных разведок. Ну и ушёл от слежки, закружил по Петрограду и недоверчивость к людям у него стала проскальзывать в манерах.
А потом ещё на Крестовском убили двойника Гарина. Они в одинаковой одёжке ходили и у обоих бородки клинышком.
Тогда Пётр Петрович сказал: «Ага!» Похитил яхту «Бэби-Гонда» и по Финскому заливу ушёл за кордон.

Там тоже не заладилось.
Никто не хотел добрее делаться.
Немцы только что в глаза Петра Петровича «русской свиньёй» не назвали, французы сразу стали жадничать и чего-то рассчитывать, а англичане сидели и ружья кирпичом не чистили.
Все говорили: «А давайте наших соседей добренькими сделаем, а мы их сразу завоюем?»
В Испании и слушать не стали — фиеста!
На корриде Гарин встретил Хемингуэя, рассказал ему, тот говорит:
— Неплохо-неплохо... Только эдак и быков перестанут убивать, а это мне не в масть. А вообще, — говорит, — как только война начнётся, так всех, кто её разжигает и на ней наживается, следовало бы честным людям тут же расстрелять.
Гарин подумал-подумал, и зарубочку себе оставил на память.

В Америке ему сказали, что лучики добра им без надобности, они, мол, лишают человека предпринимательской жилки, а надо бы изобрести лучи смерти.
Тогда — да!
И прослушку у Гарина в номере воткнули.
И пришлось Гарину рвать через границу в Мексику.
Пусть, думает, забудут пока.
Но вскоре опять началось. И убили очередного гаринского двойника с бородкой клинышком, который для отвода глаз в Мексике жил.
Кто-то его ледорубом ударил.
«Ая-я-яй!» — сказал Гарин.
И потом: «Акапулько!»
В Акапулько у него дирижабль в запасе имелся.
Сел в него Пётр Петрович и полетел в Россию в город Гулаг, нашёл там товарища своего — Манцева. Давай, говорит ему, хоть в отдельно взятом месте каком всех людей добрыми сделаем, раз во всём мире не получается, а Лига Наций только нам мешает воплотить в жизнь наши светлые помыслы и идеи, в верности которым мы с тобой поклялись когда-то в детстве на Воробьёвых горах!
У Манцева сынишка был, Ванька Гусев. У Ваньки на спине — карта, химическим карандашом нарисованная. На карте той — остров в океане, туда надо лететь. Искали долго.
Наконец пересекли Атлантику и увидели самую прекрасную землю, которую когда-либо видел глаз человека.
Esta es la tierra más hermosa que ojos humanos hayan visto!

Остров назывался Куба.
Гарин его с ходу весь облучил, и когда дирижабль опустился на землю, там уже тишь, покой и счастье царили.
Зажили!
Все ходят довольные, да счастливые.
Теперь, говорят, у нас Остров Свободы.
Разные люди на тот остров съезжаться начали, как прослышали про него.
Идёшь, бывало, глядь — в баре Че сидит вместе с Фиделем. Спорят чего-то. Оба в толстовках и слышно отдельные фразы: «непротивление злу» или: «увидим небо в алмазах и услышим ангелов».
Хемингуэй тоже приехал.

Завёл котов, поставил у пирса свою яхту «Пилар» и рыбачил в Гольфстриме. А в свободное время писал. Писал пьяным, редактировал трезвым, но всё же чаще писал, чем редактировал.
Да...
Ребятишки в нём души не чаяли, папой называли.
Хемингуэй примет на грудь мохито, станет на палубе и ну звонить в судовой колокол! Ребятишки тут же — толпой вокруг.
А он их спрашивает:
— А ну, мелюзга! По ком звонит колокол?
А они ему хором:
— По тебе! По тебе!
Хемингуэй говорит:
— Правильно!
И угощает их конфетами, усмехается в бороду и поглаживает ложе своего ружья "Скотт и сын".
А детишки поют:

Апельсинчики как мёд,
В колокол Сент-Клемент бьёт.
И звонит Сент-Мартин:
Отдавай мне фартинг!

А тем временем в Большом мире страны между собой опять сцепились и устроили очередную мировую войну.
Когда успокоились, лидеры стали мир перекраивать и вспомнили про островок Свободы.
Что-то, говорят, слишком привольно они там живут, решили.
Что-то нам это не по нутру.
Завёз Гарин на остров тайно свои лучики добра и теперь мы имеем Карибский кризис.

И главы мировых держав, по предварительному сговору, двинули флоты к Кубе.
Гарину телеграфировали, мол, осознали, и хотят, чтобы он своими лучиками навёл порядок в мире и всех сделал счастливыми.

Плывут эскадры. Идут полным ходом.
Черчилль на носу стоит. Брюхо выпятил, губу отвесил, смотрит вперёд взглядом недобрым, пьёт коньяк и курит сигару. Сталин щурится. Усы поглаживает и пускает дым из трубки, что твоя пароходная труба. А Трумен про себя думает, что у него атомная бомба в запасе припрятана.
И у всех — задняя мысль.
Как бы Гарина обмануть, поработить, и на службу своим планам хищным поставить.
С виду эскадра весело смотрится — песни поют, на инструментах играют...
Британцы как запоют, так только ирландское у них что-то выходит, они и осекутся.
Наконец грянули:

Правь, Британия, морями
Веселися храбрый бритт!
То ли дело под шатрами
В поле лагерем стоять!

Американцы тянут, словно жвачку жуют:

В Новом Орлеане
есть дом,
который называют
«Восходящее солнце»,
бла-бла-бла...

Русские про Катюшу, а французы, которые на лохани какой-то еле-еле за кораблями остальными поспевали, пели что-то неразборчивое и лишь припев иногда с их стороны долетал:

Ланфрен-ланфра, ланта-ти-та!

Всё благородно с виду и дружелюбно.
Однако орудия расчехлённые и в каждом трюме по батальону морской пехоты тайно везут. Морпехи безвылазно сидят, только после полуночи на палубу покурить выходят, а так всё взаперти.
Жалованье на полгода вперёд в домино и карты друг дружке проигрывают.

Показался остров.

На мачтах вымпелы взлетели, сигнальщики флажками семафорят:
«Дорогой Пётр Петрович! Встречайте!»
И орудия навели, и десант к высадке в заливе Свиней готов!
Сейчас мы гиперболоид и инженера врасплох захватим, все думают.

А Гарин им по аппарату Морзе:
«Вам не нужны были мои лучики добра, а алкали вы лучей смерти? Что ж... Я их изобрёл и сейчас вы их действие на себе самих и испробуете. Читайте отходную и переодевайтесь в чистое!»

Забегали, но — где там!
Гарин уже поднялся на башню большого гиперболоида, загорелись пирамидки внутри аппарата, осветив суровую складку на лице инженера и его бородку клинышком.
Тонкий, как игла, луч протянулся к горизонту.
Повёл Гарин аппаратом на все тридцать два румба — только пар вдалеке пошёл.
И отправил всю эскадру на дно.
Морским чертям на забаву.

Болконский тогда находился, как ни удивительно, не на войне, но всё равно в отъезде.
А Безухов знал — где, и прямо туда ему и написал:
«Мон ами Андрей!
Ростова сбежала с этим фатом, моим свояком Курагиным, так что поздравляю рогами— невеста твоя, выяснилось, шлюха, о чём вся Москва уже судачит».
И дальше ещё три листа по-французски о том же.

Князь Андрей вскоре вернулся.
Пришёл к Пьеру:
— Вы, сударь, сплетник и подлец. Сразу видно, что бастард. Порочите честь невинной девицы. Берите лепажи и сей же час едемте в Сокольники стреляться.
Пьер:
— Охотно! Давно этого ждал. Но учтите — я в тридцати шагах промаху в карту не дам.

Поехали в саночках.
Снег под полозом — скрип! скрип! — морозец щёки пощипывает, солнце горит на небе, воздух — пьёшь прямо!
День, словом, такой, что ежели помирать собрался, так лучше и не придумаешь.
Ну, прибыли.
На шести шагах ветками барьер отметили и стали сходиться.
Безухов пока выцеливал, вдруг чувствует — под сердцем уже десять граммов свинца сидит.
Повалился на спину, но пистолета однако не выпустил.
Князь Андрей подошёл, смотрит сверху...
Тут Пьер один глаз приоткрыл и говорит слабым голосом:
— Извольте... встать... к барьеру...
Болконский и пошевелиться не успел, а Безухов руку приподнял, палец согнул и закатал противнику прямо в лоб.
Князь Андрей — с копыт!
Наповал!
Рухнул прямо на Пьера.
Лежат оба, богу души отдают.
Доходят...
Так их утром и нашли.
Снежком припорошенных.
Сторож после сказывал — будто обнявшись лежали.