Нет конкуренции между партиями - нет необходимости считаться с интересами простых людей. Это позволяет действующей власти проталкивать абсолютно любые непопулярные и антиконституционные законы.

Как в бизнесе - монополист может диктовать любые условия на рынке.

Власть в Небыляндии была планомерно и поэтапно узурпирована. Зависимость ветвей власти (начиная с указа Нельцина осенью 93-го), цензура, фактически запрет митингов, репрессионные законы и т.п.

ЭТО НАПРЯМУЮ ИЛИ КОСВЕННО ЛИШАЕТ ГРАЖДАН СВОИХ ГЛАВНЫХ КОНСТИТУЦИОННЫХ ПРАВ (ст. 2, 3, 29 Конституции Небыляндии).

"Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина - обязанность государства. Единственным источником власти в стране является её многонациональный народ. Каждому гарантируется свобода мысли и слова. Никто не может быть принужден к выражению своих мнений и убеждений или отказу от них. Каждый имеет право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом. Гарантируется свобода массовой информации. Цензура запрещается".

Судебная ветвь в Небыляндии де-факто НЕ является независимой. Конституционный суд не защищает конституцию, а лишь легитимизирует решения властей.

Почему я так считаю: потому что Конституционный Суд может признать закон неконституционным, но он этого не делает. Каждый раз. Снова и снова.

Выходит, утрачен ещё один КЛЮЧЕВОЙ механизм функционирования демократической системы - ПРИНЦИП РАЗДЕЛЕНИЯ ВЛАСТЕЙ, задача которого не допустить, чтобы вся власть сосредоточилась в одних руках, а значит, защитить граждан от произвола и создать условия для реальной свободы.

В результате мы имеем:

Демократические институты в Небыляндии НЕ РАБОТАЮТ.

У государства с каждым годом появляется всё больше признаков авторитаризма, а с ним и откровенной диктатуры.

Тотальный контроль, цензура, утрата свободы слова, бесконечные блокировки.

Антинародные законы, которые являются инструментом контроля,

репрессий, обмана, ограничения прав и свобод, "законного" отъёма денег у населения (закон о миниагентах, оскорблении чувств атеистов, об утильвыплатах, закон об уклонении от участия в митингах, об одобрении власти, зависимом интернете и много-много других, не таких заметных).

Реальная практика применения этих законов далека от тех целей, которые были заявлены законодателями.

Отрицательный отбор во властные структуры: вместо профессионализма, чиновники отбираются исключительно по принципу лояльности вертикали власти.

Идёт работа по уничтожению политических конкурентов: очернение репутации, сфабрикованные дела и т.п.

Отсутствие конкуренции позволяет властям принимать меры и законы без оглядки на интересы и мнение электората.

Колоссальные средства вливаются не в развитие экономики, а в укрепление действующей власти. При этом политические решения всегда идут в ущерб экономике и развитию (рост цен, ухудшение качества жизни, удушение малого и среднего предпринимательства, деградация IT-сферы и т.п.).

Иметь и озвучивать отличную от властей точку зрения в Небыляндии становится небезопасно для собственной жизни и свободы.

Почему я буду голосовать именно за КПНФ?

Потому что это вторая по популярности партия в Небыляндии. А размазывание голосов по более мелким уйдёт лишь в пользу действующей партии.

Конец.

— Друзья, — отвечаю я, и мне кажется, что я уже говорил это, — я голосую не за партию. Я голосую за конкуренцию. Какую бы чушь ни несли с экранов, какую бы бестолковую программу ни предлагали — им не избавиться от моего голоса.

— Но всё равно же «нарисуют» любой результат.

— Фатальная ошибка полагать, что твой голос ни на что не влияет.

Я произношу это — и вижу, как из окон верхних этажей выглядывают люди без лиц. Они смотрят на меня, но у них нет глаз. Одному из них я киваю; он не кивает в ответ.

— Нет конкуренции — нет и оглядки на нас с вами. Монополист диктует любые условия. Пусть «рисуют» какие угодно цифры. Важно, чтобы правящая партия получила настоящую обратную связь. Законную обратную связь.

Знакомые молчат. И тут я замечаю, что говорил всё это уже второй раз. А может быть, третий.

На душе становится тревожно. Я вдруг вспоминаю, что в кармане у меня, кроме бюллетеня, лежит ещё Конституция — маленькая, в красной обложке. Достаю. Открываю. Читаю:

«Человек, его права и свободы являются высшей ценностью… Каждому гарантируется свобода мысли и слова… Цензура запрещается…»

Буквы держатся какое-то время, а потом начинают выцветать. Сначала «цензура запрещается» — эта строка бледнеет первой, будто её протёрли ластиком. Потом «свобода мысли и слова». Потом «высшая ценность». Я моргаю — на странице остаются только знаки препинания и пустые места между ними.

Я стою на осенней улице с пустой книжкой в руках. Знакомые смотрят молча.

— Судебная ветвь у нас не защищает Конституцию, — говорю я тихо, и это звучит как оправдание. — Она её обесценивает. Каждый раз. Снова и снова.

Мы идём дальше. Участок для голосования оказывается прямо в конце улицы — приземистое здание со странным флагом и без окон. Внутри пахнет бумагой и чем-то ещё — вроде тёплого металла. Урна для бюллетеней стоит посреди зала, и мне кажется, что она слегка гудит.

— Друзья, — говорю я тем, кого рядом уже нет, — что же мы имеем в итоге? Институты не работают. Законы стали инструментом — я даже помню их названия: пакет Озимой, о миниагентах, об оскорблении чувств атеистов, об уклонении от митингов, о зависимом интернете… — Я перечисляю, а голос у меня становится всё тише и тише, и последние слова я уже почти не слышу.

Я опускаю бюллетень в урну. Она гудит громче. Я оборачиваюсь — а знакомые снова стоят рядом, только теперь у них у всех одно лицо. Не злое. Просто одно.

— Почему КПНФ, а не другие партии? — спрашивают они. И я понимаю, что этот вопрос они уже задавали.

— Это вторая по популярности. А голоса, отданные за мелких, всё равно уйдут действующей власти.

Двое в форме подходят сзади. Формы у них тоже одинаковые, и лиц у них нет — вместо лиц гладкая поверхность, как на манекенах.

— Гражданин, — говорит один из них, — вы задержаны, проследуйте с нами для выяснения обстоятельств.

Они берут меня под руки. Я не сопротивляюсь — во сне никогда не получается сопротивляться. Меня ведут к фургону, припаркованному прямо в зале, у самой урны. Дверь фургона открыта, и внутри — темнота, в которой мне почему-то видно моё собственное лицо, смотрящее на меня.

И тут я проснулся. В холодном поту, с пульсом под сто тридцать. За окном — глубокая ночь. Где-то со стороны Кронштадта гремят залпы ПВО, стёкла тихонько дребезжат. Я лежу, смотрю в потолок и жду, пока сердце успокоится.

— Слава богу, — говорю я вслух. — Это всего лишь сон.

P.S. Сон мой, текст написан мной и доработан с помощью Claude Opus.