sovetskiislovar

Убийца поджидал его по пути на очередной митинг. Эта же террористическая группа позже убьёт Моисея Урицкого и ранит Ленина. Но начали они именно с Володарского. Комиссар по делам печати, пропаганды и агитации был для контрреволюционных сил самым опасным противником и самой актуальной угрозой.

Моисею Володарскому на момент смерти было 26 полных лет. Кровь революции пропитала собой мостовую Петрограда.

Из воспоминаний Луначарского: «…Буржуазия ненавидела его остро. Я думаю, никого из нас не ненавидела она тогда так, как его. Почему так ненавидели Володарского? Во-первых, потому, что он был вездесущ, он летал с митинга на митинг, его видели и в Петербурге, и во всех окрестностях чуть ли не одновременно. Рабочие привыкли относиться к нему как к своей живой газете. А он был беспощаден».

Современники отмечали его энергичную речь в американском стиле, – он долгое время жил в США и выступал там на митингах социалистов. Страстных выступлений Моисея Марковича ждали повсюду. «Пришлите Володарского», – требовали партийные организации заводов, фабрик, армейских частей и флотских экипажей. Когда он выступал, народу набивалось так много, что яблоку негде было упасть. Его сверкающие остроумием, проникнутые железной логикой речи захватывали всех.

Американский журналист-интернационалист Альберт Рис Вильямс, много раз слушавший Володарского, отмечал, что он загорался как факел и зажигал аудиторию. «Нельзя сказать, – писал прогрессивный публицист, – чтобы его [Володарского] ненависть к классовому врагу была сильнее, чем у других, но его точка кипения была гораздо ниже, и эта ненависть быстро выходила наружу». Его реплики становились крылатыми словами и афоризмами: «Нам нужна Красная социалистическая Армия», «Становитесь в ряды тех, кто активно, с оружием в руках борется с врагами трудового народа!», «Социалистическое отечество в опасности!», «Выбора нет – победа или рабство», «Кто не с нами – тот против нас!»

Публицистическое дарование Володарского не уступало его блестящей устной речи. Работая редактором «Красной газеты». Володарский пояснял, что формулирует свои слова так, чтобы они взрывали как динамитом, старые понятия, предрассудки, взгляды.

Примеров его речи сохранилось мало, учитывая гигантский объём его выступлений, но те, которые дошли до нас, – великолепны. Из статьи «Два фронта»: «Мы осаждены. Неистовый враг стремится взять за горло молодую социалистическую республику. Мы будем обороняться до конца!». Из статьи «Оружие лжи и клеветы»: «Одно могучее, грозное оружие осталось ещё в руках наших врагов. Посредством своей прессы они систематически сеют панику и смуту, сообщая каждый день ряд провокационных, ложных слухов. И не диктатурой пролетариата, а киселём надо будет признать нашу власть, если мы это последнее оружие не выбьем из рук наших врагов».

Любопытен процесс по обвинению трёх буржуазных газет «Новый вечерний час», «Вечерние огни» и «Петроградское эхо» в распространении фейков, который проходил с 27 по 29 мая 1918 года и на котором Володарский выступал обвинителем. На минуточку: более полугода после свержения правительства капиталистов в Петрограде работают буржуазные газеты, которые распространяют фейки. Мало того, их в разгар гражданской войны не закрывают каким-либо административным решением, а состязаются с ними в рамках судебного процесса. Но это к вопросу об «антидемократичности» и «кровожадности» большевиков.

Редакторы буржуйских газет оправдывали свои фейки и клевету «нервозностью и сложностью атмосферы», ссылались на «оплошности и недосмотры», «плохую работу телефона», говорили о гонениях на печать и зажиме свободы слова. Володарский парировал, приводя в пример репрессии против рабочей печати в период правления Временного правительства: «тогда ничего не говорили о свободе печати, они отплясывали дикий канкан на трупах тех газет, которые были закрыты…».

Старая коммунистка Е.Я. Волгина писала в своих воспоминаниях о происходившем разговоре между Володарским и защитником буржуазного издания на суде. Адвокат говорил:

– Ваша тактика лишает нас возможности защищать вас в случае, если пролетарская революция будет задушена.

– Успокойтесь, – ответил ему Володарский, – если даже это и случится, хотя это никогда не случится! – вам всё-таки не придётся меня защищать!

– Почему?

– Потому что мне не дадут дожить до того времени…

Из воспоминаний соратницы Ленина, революционерки и содержательницы конспиративной квартиры Маргариты Васильевны Фофановой:

«Юзя была глубоко верующей католичкой. Превыше ксендза не было для неё авторитета. С ним, ксендзом, она советовалась по любому поводу, большому и малому. Платье ли собирается шить, письмо ли пишет – непременно бежит к своему духовному отцу. А вот от чая с сахаром отказалась, не проконсультировавшись с ксендзом. Дело в том, что, по установившейся в Питере традиции, прислуге, кроме основного жалованья, полагалось выплачивать ещё специальные деньги «на чай с сахаром». Получала их у меня и Юзя. Но однажды говорит: «Маргарита Васильевна, вы мне чайных больше не платите. Выпишите мне лучше на эти деньги «Красную газету». Оказывается, побывала она на митинге, где выступал Володарский. И так взял он её за душу, так понравилась ей его пламенная речь, что стала моя Юзефа бегать по всем митингам, на которых ожидалось выступление Володарского. Купила его портрет и повесила у себя над кроватью. Узнала, что редактирует он «Красную газету». И вот хочет выписать её. «А ты с ксендзом посоветовалась?» – спрашиваю. «Ну зачем с ним про такое?..» – отвечает в смущении.

Рассказала я об этом Ильичу. Он в восторге. «Чаю с сахаром предпочла, говорите, нашу «Красную газету»? А ксендзу – нашего Володарского? Превосходно! Архипревосходно! Вы даже не представляете себе, Маргарита Васильевна, сколь значителен данный факт…»

19 июня в 20 часов по нью-йоркскому времени на электрическом стуле были казнены супруги Юлиус и Этель Розенберги. Когда их привязывали к электрическому стулу, они пели "Интернационал". Их обвиняли в передаче атомных секретов Советскому Союзу, но фактически приговор был основан на коммунистических убеждениях супругов.

Также, как и во время Лейпцигского процесса 1933 года, целью судилища была дискредитация коммунистических и антивоенных активистов. Вдобавок к этому крупнейшая капиталистическая экономика планеты нуждалась в своём постоянном и незаменимом «кардиостимуляторе» – войне и военной истерии.

Как и во время процесса над Димитровым, вина подсудимых не была доказана, как и тогда симпатии всего мира были на стороне подсудимых. Кроме этого, член Верховного суда Соединенных Штатов Дуглас заявил о незаконности приговора супругам Розенберг. Однако всё это не помешало палачам умертвить родителей двух малолетних детей.

«Мы невиновны!» – говорили они на суде, повторяли эти слова в камере смертников в ожидании казни. Им предлагали сохранить жизнь в обмен на признание своей вины, что косвенно подтверждает истинные цели процесса – разжигание военных и антикоммунистических настроений. Но супруги Розенберг отказались пойти на сделку со своей совестью.

Самые искусные меры принимают хозяева тюрьмы Синг-Синг, чтобы поколебать стойкость Юлиуса и Этель. Вот в камере устанавливают телефон. Он соединен с прокурором. Достаточно снять трубку, признать правоту судей и жизнь будет сохранена. Эта дьявольская приманка не помогает. Тогда приносят будильник. Его маятник как бы отсчитывает оставшиеся минуты жизни. Помни о смерти! Наконец, последнее испытание – свидание с детьми...

Тысячи людей заполонили улицы Манхэттена. Над морем голов были видны плакаты с портретами мужчины и женщины. На транспарантах надпись: «Отпустите их на свободу!». Миг, и немой призыв обретает голос, с листов картона перелетает на уста, гремит, грохочет, гулким эхом катится по ущелью небоскребов. Потом ненадолго возвращается тишина: слушают оратора. «Этих людей травят только за то, что они придерживаются левых взглядов и гордятся этим, разве не так?». Ответом говорящему новый, ещё более оглушительный взрыв одобрительных возгласов...

Однако, сочувствие к жертвам хотя и было массовым, не было безопасным – агенты ФБР под видом участников посещали демонстрации в поддержку Розенбергов, а также их похороны и фиксировали всех присутствующих.

Адвокат Розенбергов Блох передал для опубликования в печати письмо, которое он направил в Белый дом с просьбой дать ему разрешение увидеться с Эйзенхауэром для беседы относительно прошения о помиловании. В письме говорилось: «Внимательное рассмотрение всего дела показывает, что от него пахнет лжесвидетельством и обманом... Наша страна будет навсегда опозорена и обесчещена, если не будет отложена казнь и не будет смягчен приговор и объявлено помилование».

Президент Эйзенхауэр отказался воспользоваться своим правом помилования. Защитник был настолько потрясён, что вынужден был сказать в тот день: «...Я стыжусь, что сегодня я американец».

1933 год. Фашисты инсценируют поджог рейхстага и пытаются обвинить в этом деянии коммунистов. Для этого используются все средства: полиция и шпионы, пресса и подкупы. Лейпцигский процесс замышлялся для оправдания репрессий против коммунистов, как триумф нацистов над Коммунистической партией, как средство её дискредитации. Но замыслам организаторов не суждено было сбыться.

Неожиданно внимание всего мира оказывается приковано к болгарскому коммунисту Георгию Димитрову, который защищает в суде не только себя, но и свои убеждения. «Говорите только о себе», – прерывает его председатель, когда Димитров пускается в восхваление революции. Димитров наклоняется: «Именно это и скажет, кто я такой», – отвечает он и невозмутимо продолжает свою речь.

Его эпичное противостояние с нацистским главарём Германом Герингом на Лейпцигском процессе (сентябрь-декабрь 1933) облетело всю планету. Едким сарказмом, железной логикой он блестяще разоблачает козни гитлеровцев, срывает с них маски, пригвождает их неопровержимыми доводами, вызывая невольный восторг и симпатии даже у журналистов буржуазных газет. Малоизвестный до этого коммунист фактически превратил судилище в Лейпциге в судебный процесс над фашизмом.

Корреспондент британского консервативного журнала «The Fortnightly Review» Гаррисон Броун писал:
«Если бы личные качества Димитрова были более широко известны, агенты германского правосудия, вероятно, попытались бы, как школьники делают с ящерицей, сбыть его с рук. Разумеется, они потерпели неудачу, когда схватили Георгия Димитрова».

В наше время говорят: «нарвались». Нарвались на Димитрова.

Димитров был неизвестен, когда он был арестован 9 марта вместе с Поповым и Таневым в ресторане «Байернгоф». Вплоть до третьего дня процесса, 24 сентября, окружающий мир не знал о нём ничего больше, кроме имени. Через неделю его имя стало фигурировать жирным шрифтом в заголовках газет.

Через два месяца д-р Бюнгер, председатель суда, заявил ему, «почти отеческим тоном», что «иностранные газеты утверждают, что в действительности ведёте этот процесс вы». К концу процесса он уже властвовал над всеми заседаниями, и люди в других странах, за тысячи километров, читая о том, как его исключали и выводили из зала суда, начинали ненавидеть руководство суда так страстно, словно несправедливость была учинена их самому задушевному другу.

Чешский журналист Юлиус Фучик комментировал: «Геринг шёл среди триумфальной шпалеры поднятых рук. Но победил Димитров. И весь мир преклонился перед его победой».

Илья Эренбург вспоминал: «Во время лейпцигского процесса один француз-наборщик сказал мне: «Я, видите ли, социалист. У меня кое-какие сбережения. Я мечтаю купить крохотный домик где-нибудь в Перигоре, я оттуда родом. Но вот, когда я читаю речи Димитрова, я забываю обо всём. Я готов сейчас же пойти на баррикады. Да, это человек».

Его быстрый, живой вопрошающий мозг никогда не уставал. Он обстреливал прокуратуру, вёл непрерывное изнурительное состязание с нетерпеливым судьей и постоянного ставил в тупик судейскую коллегию. Какой бы свидетель ни стоял перед ним, большой или малый, поломойка, бродяга или фашистский министр, Димитров не проявлял ни признака нервозности. Он слушал угрозы в суде, которые при таких обстоятельствах могли бы заставить похолодеть любого человека. Однако ничто не вызвало с его стороны ни единого жеста.

Это не было храбростью, собранной на один час. Это было бесстрашие, рождённое убеждённостью. Это считывалось, и мир стал на его сторону. Публика капиталистического мира, вскормленная на фальшивой славе и фальшивых героях Голливуда, наконец встретила человека, достоинства которого не были поддельными».

В то время, когда Димитров громил Геринга в суде, германские посольства по всему миру осаждались протестующими. Акции протеста прошли в Стокгольме, Осло, Праге, Лондоне, Манчестере, Париже, Вене, Нью-Йорке.Задолго до военных поражений фашизму было нанесено поражение морально-политическое.

«Я горжусь тем, что я сын болгарского рабочего класса, борющегося против фашизма, за коммунизм» – подытоживает свою позицию в суде Димитров.

Слова заключительной речи стали крылатыми: «Мы, коммунисты, можем сейчас не менее решительно, чем старик Галилей, сказать: «И все-таки она вертится!» Колесо истории вертится...».

После оправдательного приговора Димитрову было предоставлено советское гражданство. СССР потребовал от нацистской Германии его выдачи.

27 февраля 1934 г. Димитров с триумфом прибыл в СССР.

Палач сперва отрубил ему правую руку по локоть, потом левую ногу по колено. Его брат Фрол, видя мучения Степана, растерялся и закричал: «Я знаю слово и дело государево!». «Молчи, собака!» — прохрипел в ответ Степан. Это были его последние слова: после них палач спешно отсёк ему голову.

Руки, ноги и голова Разина, по свидетельству англичанина Томаса Хебдона, были воткнуты на пять специально установленных кольев, а туловище брошено на съедение собакам.

Народные сказания, песни и предания о Степане Разине передавались из века в век. Эпос о Степане Разине привлекал свободолюбивого Пушкина, посвятившего народному герою, как и Емельяну Пугачёву, несколько своих произведений. Александр Сергеевич называл его «поэтическим лицом русской истории».

Ленин упоминал о Степане Разине как об одном из «представителей мятежного крестьянства», который «сложил… голову в борьбе за свободу».

В беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом 13 декабря 1931 года товарищ Сталин говорил: «Мы большевики, всегда интересовались такими историческими личностями, как Болотников, Разин, Пугачёв и др. Мы видели в выступлениях этих людей отражение стихийного возмущения угнетённых классов, стихийного восстания крестьянства против феодального гнёта. Для нас всегда представляло интерес изучение истории первых попыток подобных восстаний крестьянства».

В одной из своих бесед Михаил Александрович Шолохов упоминал: «Путь моих земляков к сегодняшней жизни сложный, мучительный. …Казачество родило таких великих бунтарей против царского самодержавия, как Степан Разин и Емельян Пугачёв».

В 1952 году был удостоен Сталинской премии первой степени роман С.Злобина «Степан Разин», очень добротный исторический роман, (о более раннем творчестве автора с восхищением отзывался Максим Горький). Личность и деятельность Степана Разина обрисованы в романе в свете марксистско-ленинского понимания личности в истории. Сын своего времени, не чуждый предрассудков и грубых нравов, Разин был показан в своём становлении и развитии.

В начале романа Разин – прямой и честный юноша – ещё не разбирается в жизни, полон уважения к казацкой старшине, ему свойственны и иллюзии по отношению к боярско-царской Москве. Политическое сознание Разина пробуждает бежавший от помещичьего гнёта на Дон, рязанский крестьянин Сергей Кривой: он рассказывает Разину об издевательствах помещиков над народом, о схватках крестьян со стрельцами. Постепенно у Разина возникает недоверие, а затем и вражда к богатым казакам, властвовавшим на Дону.

В 1652 году по обету, данному у постели израненного отца, воевавшего в рядах войска Богдана Хмельницкого, молодой Разин пешком отправляется в далёкие Соловки. Проходя бескрайними полями и дремучими лесами из города в город, из села в село, Разин проникается сознанием силы и величия родной страны. «Русь! Как широка она!... Всюду русская речь, родной народ, – думает он. Видит Степан и страдания закрепощённого народа, видит, как плоды трудов народных захватываются боярами и дворянами. Всюду сталкивается Разин с нищетой и притеснением народа. «Чего живёте бедно?» – спрашивает Разин крестьянина. «Помещичья глотка широка: туды всё лезет», – отвечает тот Степану. Юный паломник видит произвол монастырских приказчиков, облавы с собаками на беглых крестьян, другие факты гнёта и притеснений.

Писатель обстоятельно показывает, как к любви к народу и ненависти к его угнетателям, – к чувствам, кипевшим в сердце Степана, постепенно присоединяется понимание общественной обстановки, понимание противоречий народных масс и интересов бояр и дворян.

Любопытен эпизод, где Разин наталкивается на классовую солидарность русских бояр и польских панов. Случайно подслушанный разговор думского дьяка Алмаза Иванова с боярином Долгоруким разъясняет Степану политику бояр, из корысти предавших интересы государства. Поддерживая борьбу Богдана Хмельницкого с панской Польшей, московские бояре-военачальники опасаются Богдана как вождя украинского народа и защищают польских панов от крестьянских расправ. Польские паны и русские бояре оказываются едины против ненавистных им русских мужиков и польских холопов.

«Так вот оно как! – задыхаясь от негодования, думал Степан. – О правде кричат, за веру Христову зовут проливать русскую кровь, а сами лишь о боярской корысти и мыслят… Не за русский народ, не за правду и не за силу нашей державы хлопочут бояре… Панов, собаки, спасают – таких панов, как и сами бояре… Чем они лучше панов!?»

Со смертью Разина не смирился вольный Дон. Ещё живы были соратники Степана Тимофеевича, а уже новый бунт вызрел на Дону. Его возглавил Кондратий Булавин. Через несколько месяцев после начала восстания и его окровавленная голова была вздыблена на кол у собора. Но снова и снова вставали казаки. За волю, за бесценную свободу!

У Михаила Шолохова есть сюжет о Ленине, когда казак Чикамасов не верит Бунчуку, что Ленин – уроженец Симбирской губернии.

« – Нет, не поверю, – говорит Чикамасов. – А очень даже просто не поверю! Пугач из казаков? А Степан Разин? А Ермак Тимофеевич? То-то и оно! Все, какие беднюшчий народ на царей подымали, – все из казаков. А ты вот говоришь – Сибирской губернии. Даже обидно, Митрич, слухать такое».

Каким боком тут марксизм, спросите вы? Ответить можно так:

«История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов». (Карл Маркс, Фридрих Энгельс /«Манифест Коммунистической партии»).