Mirra.Mila

- Мама, иди чай пить! - кричу из кухни.

Шарканье старых тапок по линолеуму. Усаживается за стол, кряхтя, спрашивает - как всегда:

- Это мне?

- Да-да! Давай уже, - подвигаю к ней чашку и вазочку с печеньем.

Увитая синими венами, усеянная веснушками-пятнами рука тянется к печеньке. Сейчас начнет...

- Опять ко мне эта приходила.

- Та скандалистка что ли? - улыбаюсь про себя. "Эта" регулярный персонаж.

Причмокивая отхлебывает из чашки:

- Да-а. Денег требовала...

- Каких денег? - я насторожилась.

- Ну каких... Плати, говорит, за квартеру. А я ей - подожди, говорю, вот мне дадут... (замолкает, вспоминая) получку, говорю, дадут, и я тебе отдам.

- А она что?

- Да что... драться полезла.

- Как это?

- Да так... Ухватила меня вот тут (показывает на голову) и я упала. - Шумно сморкается в салфетку.

- А ты что?

- Да что... Отдала ей деньги, а потом кааак двинула ее, да по наглой по роже, вот что. Она и убежала.

После ужина достаю старый альбом с фотографиями. Садимся на диване и начинаем вспоминать.

- Мама, кто это?

- А... Это Костик, мой муж, да. Это мы здесь после свадьбы, ох и холодно тогда было. А это мы с ним на море... (вспоминает) в... Адлере.

- А это кто, мама?

- Это моя дочка, Юлечка. Вот тут ей пять лет.

Я вздыхаю.

- Мама, а я кто?

- Ты-то? - смотрит с хитринкой, - Ну, я ж тебя знаю... (думает, пожевывая впалым ртом) Ты - своя, вот кто.

Почти три месяца как мама не узнает меня. Зато каждый день, когда забегаю к ней после работы, рассказывает истории про посетителей. Конечно, реально никто не приходит - дверь надежно заперта снаружи.

Ходики бьют девять вечера, пора: дома ждут задачи, сочинение и сын-пятикласссник.

Напоследок все же иду проверить мамину заначку. Денег нет! Мне давно их надо было спрятать... Шарю по комнате.

- Что ты ищешь?

- Таблетки, - вру.

Из-за трюмо достаю упавшую фотографию в рамке. На ней мама молода и красива - перманент на черных волосах, берет набекрень, в прищуренных глазах знакомая хитринка. Ставлю на место.

- А, вот она, зараза! - вскрикивает мама, - Светка! С работы моей! Пришла тут и командовала!

- Мама, а деньги где?

- А ты у нее спроси, у Светки, она их взяла, гадина!

Портрет убираю...

Деньги нашлись. Позже. За бачком унитаза, завернутые в целлофан и перетянутые резиночкой. Ровно столько, сколько потребовалось на похороны и памятник.

Ночь - время парадоксальное: ночью человеку бывает очень хорошо; хорошо; плохо; очень плохо. Иногда бывает очень весело, иногда очень страшно. А почему? А потому, что темно. Искусственное освещение в виде лучины или РАОЕЭСовской лампочки не дает увидеть все как есть - что-то, да и схоронится во тьме. Спрячется, притаится, засопит в две, а то и в три, дырки, и давай на тебя пялиться. Ты сидишь такой, смотришь, к примеру, товарищеский матч Боруссия - Манчестер Юнайтед, да подремываешь между голами, и вдруг - опа! Поползло. По брюху. И ты такой - рраз! резко просыпаешься и шаришь вокруг себя в поисках газеты, чтобы прихлопнуть гадину, а она, зараза, в тень - шмыг, и все - ничего и никого, только крики комментаторов с экрана.

Но однажды липкое нечто будит тебя посреди пятничного вечера, когда ты в сладких слюнях распростерт на издавна вдавленном диване, и оказывается, что света нет. Лампочки не включаются, все дома напротив погрузились во тьму, и только в некоторых окнах вдруг просыпаются робкие тусклые пятна - то ли фонариков, то ли загодя припасенных свечей. И ты, вспотевший от внезапного страха, пятишься к спасительному окну. А почему? А потому, что из темноты ночи на тебя таращится ОНО. Хрень. И шепчет.

И ты такой поначалу слушаешь этот хреновый шепот: "Ты рукожоооп... Ты на работе никтооо... Ты себя в зеркале видел? (ш-ш-ш - смеется, зараза) Да кому ты нужен... Бездарь... Урод... Никто тебя не любит... И ты, урод, никого не лю..."

И ты чувствуешь, как на тебя наваливается невыносимая тяжесть: чувство вины, стыда, сожалений, раскаяний, бездарных ошибок. Тебя давит так, что ты вдруг трясущейся рукой открываешь створку окна и заглядываешь в темную бездну внизу - машины, грязный двор, редкие острова деревьев, с высоты двенадцатого этажа кажущиеся не такими уж и большими. А земля выглядит не такой уж и далекой - темнота притягивает, сближает, сглаживает расстояния. Вот как между мужчиной и женщиной, когда они в темноте вдруг касаются руками друг друга и затем, спустя мгновения, оказываются голыми в постели, занятыми углубленным изучением анатомии друг друга.

"Иди, иди, встань на подоконник, - шепчет хрень в уши, в мозг, во всю твою нутрь, - для тебя здесь ничего нет, и тебя нет для здесь, ты никто, иди туда, вниз, там и заснешь (ш-ш-ш - смеется, гадина)"

И ты, пристыженный, задавленный хренью, пытаешься вскарабкаться на пластиковый подоконник, сбивая с него горшок с Игорем - бедный кактус! Падая Игорь впивается в твою голую ногу мелкими противными иголками, и, пока ты, чертыхаясь, пытаешься их нащупать, чтобы вынуть, врубают свет.

И ты понимаешь, как тебя тупо развели.

Хрени нет! Сбежала!

Из телека снова орут комментаторы, ты совершенно не знаешь счет, у тебя саднит колено от поцелуя Игоря, и, самое главное, - ты закрываешь створку окна с чувством того, что нечто тяжелое уже упало туда - вниз, там разбилось вдребезги, а ты - свежий, новенький, весь такой голодный от прилива жизненных сил, топаешь на кухню и радосто затачиваешь два... нет, три бутера и затем справедливо откупориваешь заначенное на субботу пиво. И, плотно устраиваясь в продавленный диван, ты показываешь темноте за шкафом (откуда и произошла эта наглая атака) энергичный фак.

(завтра же купить ночник!)

У Пафнутия есть одна врожденная странность: когда его со спины называют Олегом, он вздрагивает, что твоя лошадь от укуса овода. Ну какой из Пафнутия Олег? Ни бороды, ни усов, ни даже очков, не говоря уже о молескине и узких брючках в клеточку.

Пафнутий всегда ценил соборность обеда и основательность ужина, и чтоб все по-православному: первое, второе, и на третье компот. А Олеги что? То фалафель какую-нибудь (тьфу!) сожрут в кафешке, то спринг-роллы (простите) в ланч-бокс впихнут - ну какой мужик из такого вот едока?

И работает Пафнутий не как Олеги: приходит на работу не спеша, не торопяясь раздевается и, пока какой-нибудь очередной Олег не проскачет лошадью Пржевальского за пару секунд до заплыва начальства, раскладывает аккуратно пухлые щеки на рабочем столе и дремлет.

Но однажды Пафнутия, сладко дремлющего в вагоне метро, разбудило легкое прикосновение к рукаву плаща, и нежный голосок пропел: "Олееег!" Пафнутий по привычке содрогнулся всем телом и вылупил округлившиеся от удивления глазки на симпатичную дамочку лет тридцати с хвостиком. Дамочка щебетала взахлеб о какой-то школе, одноклассниках, неожиданной встрече, и все время повторяла "а помнишь?".

Пафнутий взмок. Он не помнил ничего. С испугу он даже пропустил свою остановку. А признаться дамочке, что он не тот, не хватило сил - впервые рядом с ним сидело такое прекрасное ароматное существо и трогало его за рукав. Поэтому Пафнутий в ответ кивал головой и соглашался, что помнит все. Даже то, что он - Олег. Напоследок дамочка впихнула ему в сырую от волнения ладонь визитку с телефоном, чмокнула его разрумянившуюся щеку и выпорхнула из вагона, оставив после себя невидимое облачко духов, которое вдруг взорвалось в Пафнутии радугой - разноцветьем чувств, о которых он прежде не имел никакого понятия.

И вот тут впервые в жизни Пафнутий захотел стать Олегом.

Он вышел из метро и первым делом отправился искать фалафель.

Проходя мимо сверкающей витрины бутика, он втянул живот и критически оглядел свою внушительную фигуру на предмет покупки клетчатых штанов.