Juliuslife

Атеисты же, не уходя в фантазии, утверждают, что с физической смертью организма угасает и разум.

«Но что, если я вам скажу, что есть люди, которые говорят, что ошибаются те и эти?»

Очень странная теория

Вы просыпаетесь утром, варите кофе, смотрите в окно и думаете о планах на день. Вы уверены, что вы — уникальная личность. У вас есть принципы, мечты, сложный внутренний мир и свобода воли. Вы чувствуете себя Хозяином своей жизни.

А теперь приготовьтесь к самому жестокому разочарованию, которое только может предложить современная наука.

Никакого «вас» не существует. Ваш хвалёный разум, ваши страдания, ваша способность писать стихи и любить — это не дар свыше. Это просто высокотехнологичная защитная реакция. Грандиозная иллюзия, которую создали крошечные молекулы ДНК, чтобы заставить кусок мяса выжить и размножиться.

Теория «Эгоистичного гена»: кто в доме хозяин?

В 1976 году биолог Ричард Докинз выпустил книгу «Эгоистичный ген», которая произвела эффект разорвавшейся бомбы. Докинз заявил шокирующую вещь: эволюция работает не ради выживания человека или вида. Она работает только ради выживания генов.

Люди долгое время думали, что мы используем ДНК, чтобы заводить детей. Докинз ответил: нет, это ДНК использует нас, чтобы создавать новые ДНК. И не только как продолжение своего рода, но и вообще рода человеческого.

Чтобы это понять начну с простого.

Британский писатель Сэмюэл Батлер однажды пошутил: «Курица — это лишь способ, которым одно яйцо производит другое яйцо». То же самое касается и нас. Человек — это просто навороченный биоскафандр, робот для выживания, спроектированный микроскопическими диктаторами, чтобы перенести их в следующее поколение. Как только вы передали гены (или упустили свой шанс) — вы биологическому коду больше не нужны. Привет, старение и смерть.

Эгоистичным генам нужно разнообразие и постоянный перебор. Вот почему нам отведён небольшой срок жизни. Чтобы гены постоянно обновлялись. Но самый важный вопрос задают философы.

Зачем биороботу сознание?

Тут возникает логичный вопрос: если задача только в размножении, зачем ДНК подарила нам такой сложный разум? Зачем нам депрессии, рефлексия, муки совести и способность понимать квантовую физику? Вообще, зачем нам осознавать этот мир, если можно создать существо, которое просто будет распространять гены не задумываясь о том, что с ними будет, когда их не станет?

Разве бактерии или муравьи не справляются с выживанием без всякого самосознания?

Справляются. Но люди живут в слишком сложной и непредсказуемой среде. Чтобы выжить и найти лучшего партнёра для спаривания, нам понадобился мощный бортовой компьютер.

Нейрофилософ Томас Метцингер утверждает, что никакого цельного «Я» в мозге не существует. Разум — это симуляция. Ваша личность — это как иконка на рабочем столе компьютера. Вы же не думаете, что папка на экране реально существует внутри монитора? Это просто удобный интерфейс, чтобы вы не сошли с ума от потока кода.

ДНК создала у нас иллюзию «Я», чтобы мы отчаянно боролись за свою жизнь. Если бы мы знали, что мы — просто набор клеток, мы бы шагнули в окно при первой же неудаче. Но иллюзия Эго заставляет нас кричать: «Я хочу жить! Я важен! У меня есть цель и предназначение!».

Идеальная уловка природы.

Любовь, мораль и искусство — это просто реклама генов

Когда мы принимаем эту холодную биологическую правду, всё самое «святое» в человеческой культуре рассыпается в прах.

Что такое любовь? Это не родство душ. Это химический коктейль из окситоцина и дофамина, который мозг впрыскивает вам в кровь, чтобы вы привязались к партнёру хотя бы на пару лет — ровно на столько, чтобы детёныш окреп и смог выжить. Прошла любовь? Значит, гормональная программа выполнена.

Что такое искусство, карьера и амбиции? Эволюционные биологи называют это «хвостом павлина». Павлину огромный хвост только мешает убегать от хищников, но он кричит самкам: «Смотри, сколько у меня лишней энергии! У меня шикарные гены!». Когда мужчина покупает дорогую машину, пишет гениальную картину или летит в космос — на базовом биологическом уровне это всё тот же павлиний хвост. Демонстрация своей пригодности для размножения.

Что такое совесть и альтруизм? Почему мы бросаемся в огонь, чтобы спасти брата? Не из-за высокой морали. А потому, что у брата 50% ваших общих генов. ДНК математически просчитывает: спасти брата выгодно, часть кода выживет. Это называется «родственный отбор».

Буддисты знали это 2500 лет назад

Самое ироничное во всём этом то, что современная нейробиология и генетика пришли к тому же выводу, что и Будда два с половиной тысячелетия назад.

Буддизм всегда утверждал, что «Я» — это иллюзия (концепция Анатман), и что именно эта иллюзия заставляет нас страдать в бесконечном колесе перерождений. Замените «колесо перерождений» на «цикл размножения ДНК», и вы получите чистую науку.

Только без перерождений.

Так что же делать с этой шокирующей правдой? Завернуться в простыню и ползти на кладбище, осознав себя рабом своих молекул?

Ни в коем случае. В этом кроется величайшая свобода. Если вашего Эго не существует, если всё это — лишь игра химии и эволюции, значит, вы можете перестать относиться к себе так зверино-серьёзно. Можно просто наслаждаться поездкой. Да, мы биологическое такси. Но пейзажи за окном бывают чертовски красивы.

Знаю, что это всего лишь концепция. И не важно правда это или нет. Тут важно другое.

"Как вы проведёте отведенный вам отрезок времени"

Можно всю жизнь бежать за морковкой, которой на самом никогда не будет твоей, а можно просто расслабиться и начать жить. Не важно, что будет после смерти, существуют ли боги или вечное небытие. Момент здесь и сейчас. Других не будет.

Если гены позволяют себе вечный перебор, командуя нами, то и мы, имея разум, можем воспользоваться этой концепцией, не терпеть того, что нам не по нраву. Наслаждение жизнью — это тоже философия, которую нужно понять. Мы не созданы страдать, это ещё Христос говорил.

Конечно, в наше время нас удерживает множество факторов, мешающих нам спокойно жить. Тревожные новости (атакующие наше критическое мышление) и пропаганда «вечных врагов» извне — одно из них.

Но об этом поговорим в других статьях.

А что думаете вы?

Монополия на рай, в котором живут души праведных людей, следующих всем религиозным заповедям выглядит скучно и уныло.

Каждый, кто хоть раз терял собаку или кота, знает эту оглушительную пустоту. Когда в доме вдруг становится слишком тихо. Когда по привычке ждёшь звука когтей по ламинату, или дивану, тык-дык по полу или утреннее "мяу", а его нет...

В эти моменты потери мы задаём себе один и тот же вопрос:

«Мы ведь ещё встретимся?»

Люди придумали трогательную легенду о Мосте Радуги, по которому наши питомцы убегают на зелёные луга, чтобы однажды броситься нам навстречу. Но что говорят об этом мировые религии?

Ответы священнослужителей порой пугают своей суровостью, а споры между конфессиями о том, есть ли у животных душа, не утихают до сих пор.

Суровый приговор: «Там их не будет»

Если вы придёте с этим вопросом к строгому православному батюшке, ответ, скорее всего, разобьёт вам сердце.

Традиционная догматика гласит: животные не обладают бессмертной душой. Да, в них есть «дух жизни», но он смертен и умирает вместе с телом. Человек был создан по образу и подобию Бога, в него вдохнули вечность, а животные — лишь часть земного мира. У них нет свободы воли, они не могут грешить или каяться, а значит, и Рай им не положен.

Получается страшная в своей холодности картина. Существо, которое любило вас чище и преданнее, чем большинство людей, которое не умело предавать, лгать и завидовать, просто исчезает в небытии. Превращается в прах.

На мой взгляд, если у животных нет души, то значит и у нас её нет, ибо нет более на земле верного и непредвзятого существа.

Для любого человека, который смотрел в глубокие, всё понимающие глаза своей собаки, такой догмат кажется не просто ошибочным — он кажется глубоко несправедливым. Разве может Бог, который есть сама Любовь, стереть бесследно того, кто состоял из чистой любви к своему хозяину?

Зачем нам такая пустая и стерильная вечность?

Утешение Ватикана: «Рай открыт для всех созданий»

К счастью, не все теологи согласны с тем, что небеса — это закрытый клуб только для людей. Католическая церковь в последние годы сделала огромный шаг навстречу состраданию.

Ещё Папа Римский Иоанн Павел II публично заявил, что животные обладают душой и стоят так же близко к Богу, как и мы.

Кроме того, после своего возведения в сан Иоанн Павел II поехал в Ассиз — на родину святого Франциска, который считается покровителем животных. Там он говорил о любви этого святого к животным и заявлял: «Нас призывают относиться к животным так же».

А несколько лет назад Папа Франциск (1936-2025), утешая маленького мальчика, у которого умерла собака, произнёс слова, облетевшие весь мир:

«Священное Писание учит нас, что исполнение этого чудесного замысла затрагивает и всё то, что нас окружает… Рай открыт для всех Божьих созданий».

Ватикан позволил людям выдохнуть. В их концепции Бог не бюрократ, считающий, кому положена вечность, а кому нет. Если любовь вечна, то и те, кого мы любим, не могут просто исчезнуть.

Право на душу

Давайте будем честны: если мы, люди, с нашими войнами, злобой и эгоизмом надеемся на спасение и вечную жизнь, то как можно отказывать в этом праве животным?

Подумайте о собаке, которая ложится на могилу хозяина и отказывается от еды. Подумайте о коте, который часами сидит у двери, ожидая того, кто уже не вернётся. Разве в этой преданности меньше божественного света, чем в молитве праведника? Разве способность сострадать, радоваться и любить — это не лучшее доказательство наличия души?

Известный писатель и богослов Клайв Стейплз Льюис (автор «Хроник Нарнии») предложил потрясающую и очень тёплую мысль. Он считал, что животные могут обрести бессмертие через нас. Подобно тому, как человек тянется к Богу и обретает вечность, питомец тянется к человеку. Наша любовь буквально втягивает их в бессмертие. Мы становимся для них проводниками в Рай.

Конечно, мы не знаем наверняка, как устроен тот свет. Но рай, в котором нет тёплого мурчания на коленях, где не виляют хвостами и не подставляют морду для поцелуя, звучит как очень грустное и холодное место. Скорее похожее на зал ожидания.

Не знаем мы и того, что на самом деле от нас хочет Бог и куда он всех нас отправит, потому что ни одна религия на Земле не способна ответить на это. Лишь догадки, которые являются плодом человеческой фантазии. Не более.

Хочется верить, что Там, за чертой, Создатель просто улыбнётся нашим земным догмам и укажет пальцем на гору религиозных книг написанных за всю историю человечества, где якобы говорится о нём и его планах.

И когда придёт наше время, первым, что мы услышим, будет звонкий лай и топот мягких лап, бегущих нам навстречу. Ведь душа — это не то, что написано в церковных книгах. Душа — это способность любить. А в этом наши питомцы давно превзошли нас.

Спасибо за внимание!

Иногда сознания пересекаются друг с другом, чтобы получить новый метафизический опыт.

Где-то за границей Вселенной

В Междумирье никогда не бывает ни весны, ни осени. Там всегда царит тот уютный, слегка меланхоличный вечерник час, когда за окном уже темно, но спать еще рано.

Для каждого здесь свои декорации. Под каждую думу своё пространство. На стенах — выцветшие обои в цветочек, над столом — абажур с бахромой, а в углу надрывно, как астматик, гудел холодильник «ЗИЛ». За окном клубился серый туман вечности, но внутри было тепло.

За покрытым клеенкой столом сидели трое.

Александр Сергеевич Пушкин нервно барабанил длинными ногтями по столу, изредка поправляя бакенбарды. Сергей Александрович Есенин, подперев золотую голову руками, меланхолично смотрел на соленый огурец. Владимир Семенович Высоцкий, хмурясь, настраивал свою семиструнную гитару, зажав в углу рта незажженную папиросу.

В центре стола возвышалась запотевшая бутылка водки «Поэтическая. 40 градусов чистого вдохновения», нарезанное ломтиками сало, бородинский хлеб и миска с квашеной капустой. Огромная тарелка красных раков красовалась на краю стола. На стене весел плакат со стихами из известной песни.

— Ну что, творцы, — хрипло произнес Высоцкий, откладывая гитару. — По маленькой? За тех, кто там, внизу, еще пытается рифмовать глаголы?

Пушкин изящным жестом пододвинул свой граненый стакан.

— Отчего же не выпить, mon ami. Наливай. Скука здесь смертная. Ни дуэлей, ни карточных долгов, ни Натали. Даже царя нет, чтобы ему дерзить.

Есенин вздохнул так глубоко, что пламя свечи на столе дрогнуло.

— Эх, Саш… Чего тебе дуэли? Крови мало пили? Я вот на березки бы сейчас посмотрел. На рябину костром горящую… А тут — обои отклеиваются.

— Сережа, не скули, — отрезал Высоцкий, разливая прозрачную жидкость по стаканам. — Я вчера к Окну Эфира ходил. Ну, тому, через которое в двадцать первый век заглядывать можно. Посмотрел я на их березки. И на людей посмотрел. Выпили, братцы.

Они чокнулись. Выпили не морщась, как могут пить только русские поэты в посмертии. Есенин захрустел огурцом, Пушкин аккуратно взял кусочек черного хлеба.

— И что же там, в грядущем? — поинтересовался Александр Сергеевич, промокая губы кружевным платком. — Просвещение цветет? Науки юношей питают? Мои стихи, полагаю, еще в чести?

Высоцкий усмехнулся, достал спички и наконец прикурил.

— Твои-то в чести, Сергеич. Из тебя вообще икону сделали. Только вот мир… Спятил мир, господа. Окончательно и бесповоротно.

— Да ну? — встрепенулся Есенин. — Война опять? Революция?

— Хуже, Сережа. Эпоха потребления. Они теперь не за идеи убивают, а за ширпотреб. Называется "Черная пятница" или "сезоны скидок". Покупают, покупают и покупают, а чего толком не знают.

Пушкин приподнял бровь.

— Черная пятница? Это какой-то новый масонский заговор? День траура?

— Это день, когда люди бегут в огромные торговые ряды и дерутся за телевизоры, — терпеливо объяснил Высоцкий. — Телевизор — это такой ящик с картинками. Причем у них у всех уже есть по два ящика, но им нужен третий, потому что он на дюйм шире.

— Какая пошлость, — поморщился Пушкин. — А как же любовь? Страсти? Поэзия тайных встреч? Что они там в этом ящике разглядеть-то могут? Реальная жизнь куда ярче!

Высоцкий затянулся и выпустил кольцо дыма под абажур.

— Любовь теперь в телефоне, Сергеич. У них есть такая штука — «Тиндер». Представь себе каталог борделя, только там все: и графини, и крестьянки. Сидит человек на унитазе, водит пальцем по стекляшке: эту хочу, эту не хочу. Если обоюдно совпало — идут пить кофе. Кофе пьют без кофеина, молоко туда льют без коровы, из овса выжатое. Реальная жизнь никому не нужна.

Есенин поперхнулся водкой.

— Из овса?! Кофе? Корову-то за что обидели?!

— Экология, Серый. Они теперь коров боятся. Говорят, коровы пукают и атмосферу портят. Поэтому они едят мясо из сои, пьют пиво без алкоголя и любят друг друга без обязательств.

Пушкин расхохотался, откинувшись на спинку стула.

— Mon Dieu! Пиво без алкоголя — это же как квас смешанный с водой! Нет, Володя, ты шутишь. Не мог русский человек до такого докатиться. А дуэли? Как они защищают свою честь?

— О, честь теперь защищают сурово, — усмехнулся Высоцкий. — У них это называется «культура отмены». Вот представь, Александр: Дантес назвал тебя обидным словом. Ты не берешь пистолет. Ты идешь в «Твиттер» — это такой забор всемирный, где все пишут. И пишешь: «Дантес — абьюзер и токсичный человек». И всё. С Дантесом никто не разговаривает, его не зовут на балы, он теряет работу и плачет у психотерапевта.

Пушкин замер, переваривая услышанное.

— То есть… убивать не надо? Просто написать жалобу на заборе, и общество само его сожрет? — он потер подбородок. — Знаешь, в этом что-то есть. Сколько бы хороших людей выжило. С другой стороны — какая скука! Ни запаха пороха, ни крови на снегу. Мелочно это как-то. По-канцелярски.

— А я тебе говорю, души в них не осталось! — ударил кулаком по столу Есенин. — В пластмассу всё одели! Я вчера тоже в Окно смотрел. Идет девка по улице Москвы. Губы — во! — он показал руками размеры приличного вареника. — Как будто ее пчелы искусали. Волосы крашеные-перекрашеные. На ногах порты дырявые, на коленях прорехи зияют. Я уж расплакаться хотел, думаю — бедная сиротка, милостыню просит! А мне говорят: эти порты рваные тысячу ихних «долларов» стоят! Бренд, говорят!

Есенин схватил бутылку и щедро плеснул себе еще, игнорируя стопки, прямо в стакан из-под чая.

— Я, — кричал Сергей Александрович, — в лаптях ходил, потому что жрать нечего было! У меня портки от нищеты рвались! А они за дырки деньги платят! Безумцы!

— И не говори, Сережа, — кивнул Высоцкий. — Они вообще за пустоту любят платить. Слышали про метавселенную? Люди покупают виртуальные кроссовки. То есть кроссовок нет. Их нельзя потрогать, в них нельзя наступить в лужу. Это просто картинка. И они платят за нее цену хорошего коня. А еще они покупают там виртуальную землю.

Пушкин медленно опустил недоеденный кусок хлеба.

— Виртуальную землю? То есть имение, которого нет? Крестьян там, полагаю, тоже нет?

— Нет. Только пиксели...воображаемая земля.

— И они не бунтуют? — глаза Пушкина загорелись научным интересом. — Поразительно! Идеальная Россия! Продал несуществующий лес несуществующему купцу, пропил виртуальные деньги и лежишь себе на диване в реальной хрущевке. Гениально!

— Зря смеешься, Сергеич, — помрачнел Высоцкий. — У них там с творчеством беда. Поэтов настоящих почти не осталось. Теперь музыку пишут алгоритмы. Нейросети.

— Нейро-что? — нахмурился Есенин.

— Машина. Железка с проводами. Ей говорят: напиши песню про любовь, чтобы слезу прошибало, и чтобы бит качал. Она за секунду выдает текст, подбирает ноты. И миллионы это слушают.

В комнате повисла тяжелая тишина. Только холодильник «ЗИЛ» вдруг надрывно дернулся и затих, словно тоже испугался.

Пушкин побледнел. Его африканские корни выдали себя гневным блеском в глазах.

— Машина? Пишет стихи? — тихо переспросил он. — Но разве машина знает, как холодеет внутри, когда она проходит мимо, не подняв глаз? Разве машина может метаться по комнате до утра, комкая бумагу, потому что слово «кровь» рифмуется с «любовь», но звучит так пошло, что хочется застрелиться?!

— Машина знает, что слово «любовь» и слово «кровь» дают максимальный охват аудитории, — хмыкнул Высоцкий. — Она высчитывает это математически. У них теперь главное слово — «хайп». И «трафик». Если ты страдаешь тихо — ты лузер. Твое страдание должны увидеть подписчики.

— Подписчики? — Есенин вытер рот рукавом. — Это кто? Крестьяне приписные?

— Это люди, которые смотрят на тебя через экран ящика или коробочки, в которой двигается изображение. Ты можешь плакать на камеру, и если свет выставлен правильно, тебе поставят «лайк» — сердечко нажмут. И чем больше сердечек, тем больше тебе заплатят производители того самого овсяного молока, чтобы ты его в кадре пил.

Есенин закрыл лицо руками.

— Господи… Какая страшная, холодная пустота. Раньше хоть топились от неразделенной любви в омуте. А теперь что? Удаляют друг друга из друзей?

— В точку, Сережа, — кивнул Высоцкий. — Они живут в аквариуме. Изображают счастье. Фотографируют еду, прежде чем ее съесть. Выставляют напоказ каждый шаг. А по ночам глотают антидепрессанты, потому что внутри — черная дыра. У них есть всё: можно в любую точку мира улететь за часы, можно любую книгу прочесть, нажав кнопку. Но они одиноки так, как мы с вами никогда не были.

Пушкин задумчиво повертел в руках пустую стопку. На его лице больше не было ироничной улыбки. Он смотрел куда-то сквозь клеенку, сквозь время.

— Знаете, господа, — медленно произнес Александр Сергеевич. — Я ведь сначала смеялся. А теперь мне их жаль.

— Жаль? — буркнул Есенин. — Зажрались они!

— Нет, Сережа, ты не понимаешь, — Пушкин подался вперед. — Вообрази себе: мы страдали от реальных вещей. От холеры, от ссылок, от цензуры, от пули, от петли. Наша боль была осязаема, как этот черный хлеб. А они живут в раю, который сами же построили, но этот рай сделан из картона. Они покупают рваные штаны не от безумия. Они покупают их, чтобы почувствовать себя живыми. Чтобы сымитировать настоящую жизнь, ту самую, где штаны рвутся в драке или в поле!

Высоцкий внимательно посмотрел на Пушкина и одобрительно кивнул. — Продолжай, Сергеич. Хорошо стелешь.

— Они едят соевое мясо, потому что боятся смерти и хотят спасти природу, но сами оторваны от нее настолько, что природа для них — это картинка в телефоне. Они выставляют свою жизнь напоказ, потому что отчаянно ищут подтверждения: «Я существую! Посмотрите на меня, поставьте мне этот ваш… лайк, иначе я растворюсь в небытии!» Машины пишут для них стихи, потому что сами они разучились выражать свои чувства. Они заперты в золотой клетке изобилия.

Пушкин налил всем по второй. Движения его были точны и торжественны.

— Мы искали смысл жизни в борьбе и любви. А им даже бороться не с чем. Все их войны — в комментариях на заборах. Вся их любовь — смахивание пальцем. Это величайшая трагедия двадцать первого века, господа. Трагедия сытого, безопасного и абсолютно бессмысленного существования.

Есенин шмыгнул носом и взял стопку. — Хорошо сказал, кучерявый. До слез проняло. Выходит, мы-то посчастливее будем? Хоть и в петлю, хоть и на дуэль… зато по-настоящему.

— Выходит, так, — Высоцкий поднял свой стакан. — Знаете, ребята. Я ведь когда туда смотрю, мне иногда хочется гитару взять, выйти на их Красную площадь и заорать дурным голосом. Так, чтобы у них эти их «айфоны» из рук повыпадали. Чтобы они вздрогнули. Чтобы проснулись.

— Не услышат, — грустно улыбнулся Пушкин. — Скажут: «Какой интересный перформанс.

— И всё же, — Высоцкий упрямо сжал челюсти. — Душа человеческая — она ведь никуда не делась. Она просто завалена мусором. Этим самым потреблением. Брендами, пикселями, фальшивыми улыбками. Но она там есть. Под слоями пластика она воет и мечется. Потому им и нужны антидепрессанты. Если болит — значит, еще живая.

Он чокнулся с классиками.

— За тех, кто живет в пластмассовом мире, но все еще способен плакать от настоящих стихов. А такие там есть. Я видел. Они ночами читают тебя, Сережа. И тебя, Сергеич. И мои хрипы слушают. Машина напишет идеальный ритм, но она не заставит сердце замереть так, как делает оборванная струна.

— За души, — коротко сказал Пушкин.

— За Русь, хоть и соевую, — вздохнул Есенин.

Они выпили. Есенин закусил квашеной капустой, жмурясь от удовольствия. Пушкин аккуратно протер губы платком и улыбнулся, глядя на Высоцкого.

— Володя, а скажи мне… этот твой «Тиндер»… Там, говоришь, можно просто портреты смотреть и выбирать?

Высоцкий расхохотался своим знаменитым раскатистым смехом, от которого зазвенели стаканы.

— Эх, Александр Сергеевич! Кобель ты всё-таки императорский. Никакая вечность тебя не исправит!

— Я поэт! — гордо вскинул голову Пушкин. — Я должен изучать нравы! Исключительно в исследовательских целях!

Есенин махнул рукой и потянулся к гитаре Высоцкого.

— Да ну вас с вашими девками искусственными. Володь, покажи аккорд. У меня тут строчка родилась про трактор и электронную березу…

Холодильник «ЗИЛ» снова натужно заурчал. В междумирье время не имело значения. За окном все так же клубился туман вечности, но на советской кухне трое бессмертных продолжали свой разговор.

Им было хорошо. Им не нужно было ничего покупать, чтобы чувствовать себя живыми. У них была водка, соленые огурцы и вечность впереди. А сумасшедший двадцать первый век пусть крутится дальше в своем колесе потребления. В конце концов, рано или поздно, устав от овсяного молока и виртуальных кроссовок, каждый человек все равно открывает томик стихов, чтобы вспомнить, как звучит его собственная душа.

Спасибо за внимание!