За проходной (Часть 3)⁠⁠

Он рассказал, что я неспроста был допущен в монастырь. Лама, оказывается, еще в сарае признал во мне тулку, то есть перерожденца. Мое прежнее воплощение якобы звали Самтен с Перевала. Если принять на веру его слова, я умер за сорок лет до своего нынешнего рождения, когда вместе со своими учениками, среди которых был и Гьялцо, отправился в паломничество в удаленный монастырь через Гималаи. Там, на перевале, я и умер. Умирая, я якобы точно предсказал дату и место своего перерождения, пообещал вернуться в Тибет и, выдрав из своей каша́и нитку, передал ее на сохранение монахам. Я должен был узнать свою вещь среди других и, тем самым, в дополнение к остальным «признакам» подтвердить свой... статус.

Я был в страшном смущении от этих слов, ибо ничего из рассказанного не тронуло мою душу, не отозвалось ни единым смутным воспоминанием или образом, и некий умерший за полсотни лет до моего рождения тибетский монах не стал мне ни ближе, ни роднее, ни понятнее.

А что касается нитки, я деликатно промолчал об истинных мотивах моего «выбора». Интересно, кем бы они назначили меня, если бы я выбрал, например, пучок травы на газетке?

Более того, мне трудно было принять саму идею перерождения.  Куда ближе мне была гипотетическая возможность существования вечной души.

Буддисты же не призвали ни души, ни личности, ни этого мира, считали их иллюзорными, преходящими и незначительными – просто неизбежными симптомами постигшей всех нас болезни – череды смертей и рождений, именуемых Сансарой. Человеческое же воплощение ценили лишь за то, что, родившись человеком, ты, благодаря мыслящему сознанию, получаешь возможность учиться, перенимать опыт и знания мастеров, чтобы иметь шанс в час икс не растеряться, не заблудиться, не закрутиться в новом витке перерождения, а воспользоваться шансом вырваться и достичь своего истинного, цельного и естественного состояния – блаженной пустоты будды.

В этом, в сущности, и заключался смысл их жизни. С самого рождения готовиться к смерти! Тибетцы воспринимают смерть иначе, чем мы. Для них она – регулярно повторяющаяся, не слишком приятная, но крайне важная процедура, некий главный экзамен, когда у них появляется возможность применить на практике то, чему учились всю жизнь. Усердно учился, значит, с легкостью сдашь его и получишь, как вы, молодые, выражаетесь, левел-ап, а коли занимался спустя рукава, то завалишь и придётся начинать все сначала.

Чувствуя приближение смерти, никто не впадал в тоску или уныние. Наоборот, ожидали ее со сдержанной радостью, надеждой и волнением, как серьезного собеседования. Отринув последние привязанности и раздав товарищам все свои вещи, они ревностно следили, чтобы у их смертного одра не оказались люди, которые своей любовью, жалостью или, наоборот, претензиями или обидами, не сбили их с толку, не смутили, не помешали в их самом уязвимом состоянии – состоянии смерти. В идеале, рядом должен находиться учитель, мастер, который спокойно, уверенно и бесстрастно пройдет вместе с умершим скорбными и страшными тропами, растормошит в нужный момент, оттащит за шиворот от потенциальных опасностей и с благословением помашет вслед.

Постепенно, постигая учения мастера Гьялцо, я стал лучше понимать смысл тех грубых, вульгарных слов, что когда-то произнес древний мистик. Наши личности, наши действия, мысли, устремления, цели – все это ничего не значит. Это лишь побочка нашего узкого, понятийного и ограниченного телом ума. А тело, в свою очередь, лишь порождение сансары – главного врага будды в нас. Мы так слепо и яростно полагаемся на самих себя, так стремимся самих себя сохранить, удержать. Окружаем себя вещами, людьми, отношениями, привычками, ритуалами, словно собрались жить вечно! И ведь каждый из нас с малых лет знает, что пройдет не более века, и ничего от нас не останется. Да, что там век... мы меняемся каждый день, и мир меняется вокруг нас. Вспомните себя десять лет назад. Или двадцать! Совершенно чужой, посторонний нам человек, с которым нас связывает разве что... память. И мы, хватаясь за последнюю соломинку, придумываем себе бессмертную душу, которая продолжит нести эту крупицу памяти  - нашу личность - в какую-то иную жизнь...

Но представьте, что после перенесенной операции или несчастного случая, вы теряете память. Полностью. При этом исчезает и ваша личность, оставляя лишь слабый кармический след в виде смутных предрасположенностей и влечений. Представьте, что вы при этом оказываетесь в совершенно чужом окружении – например, среди аборигенов на тропическом острове. Что останется от вашей прежней личности, если память к вам так и не вернется? Пройдет немного времени, и в вашем теле будет жить уже совсем другой человек, обзаводясь новыми привычками, вкусами, вещами, друзьями, врагами...

Впрочем, если верить буддистам, даже если вы в ясном уме и трезвой памяти проживете всю жизнь, то ваша память просуществует не намного дольше тела, в самом крайнем случае – около пятидесяти дней, и снова останется лишь кармический след, который предопределит ваше следующее рождение и, при определенных обстоятельствах, основные события жизни.

И опять мы, подобно котятам, будем барахтаться в мутном болотце сансары, тратя жизнь на то, что совершенно не имеет значения.

Круг за кругом.

Это было сложно! Так сложно, что я уверился, что подобная философия доступна разве что мудрецам. И единственное, что я поначалу усвоил – что все бессмысленно. В том числе, и моя жизнь. Это было больно. Я слонялся по горам в тягостной тоске, понимая, что ни одна из посещающих меня мыслей – не имеет значения, ибо она порождена моим обычным, привязанным к телу, умом. Если все вокруг – просто иллюзия, заблуждения и тлен, то... зачем вообще существовать. Особенно понимая бессмысленность этого существования.

Однажды я пришел с этими мыслями к моему учителю.

- Как же ты заблуждаешься! – воскликнул он с искренним удивлением, - Ты явно стал жертвой собственной самоуверенности, вот Сансара и затянула тебя опять в свои сети! Не стоило тебе уходить с родной земли, где с тобой могли заниматься с самого рождения и подвести к Ригпе в кратчайшие сроки. Каких высот ты уже мог бы достичь! Впрочем, не мне тебя судить, Тулку Самтен. Быть может, в своем просветлении ты глядел намного дальше, чем я когда-либо смогу увидеть.

- Меня Семён зовут, - смущенно напомнил я, и вдруг подумал, что Семён и Самтен удивительно созвучны. Совпадение?

- Пусть будет Семён, если тебе так больше нравится, - мягко улыбнулся учитель, но не сбился с мысли и наставительно продолжил:

- Родиться человеком – не просто имеет смысл, это – бесценно! Значит, ты правильно шел по предыдущей тропе и правильно сошёл с нее. Знаешь, как трудно родиться человеком? О-о-о! Представь океан размером с Вселенную, по которому плавает маленькое деревянное кольцо. И представь слепую черепаху, бороздящую подводный мир этого океана. Раз в сто лет она поднимается на поверхность глотнуть воздуха. Как много у нее шансов при выныривании попасть головой в это кольцо? Шанс ничтожный! Такой же шанс родиться человеком или иным разумным существом.

И что делает человек, получив этот драгоценный шанс? Он тратит его на ничего не значащие вещи. Первую треть жизни он учится совершенно ненужным премудростям, вторую треть – работает на нелюбимой работе, чтобы окружать себя барахлом, а последнюю треть – оплакивает уходящую жизнь. И все это вместо того, чтобы воспользоваться уникальной возможностью к познанию, изучить опыт и мудрость просветленных мастеров и, в решающий момент, хотя бы попытаться вырваться из колеса Сансары и обрести свою истинную суть!

Но, вопреки здравому смыслу, люди барахтаются в сомнительных иллюзиях. Верующие верят в некое посмертие, атеисты – в «выключение лампочки», но и те, и другие убеждены в том, что они – именно те, кем являются, что их личность, какая она есть, или продолжит свой путь или исчезнет, не сознавая, что наша личность – такая же переменная, как все вокруг, и последнее, на что стоило бы полагаться.

Были и есть и другие миры, где шансов получить сознание больше. Но сейчас ты родился на Земле, а на Земле лишь у человека есть мыслящее сознание. Но, при этом, есть и тело, без которого сознанию не обойтись, и которое ты обязан питать, давать ему отдых и обеспечивать отправление естественных потребностей...

- Ты должен жрать, срать и спать..., - прошептал я и тут же испуганно прикусил язык, уверенный, что получу оплеуху за неуважение, но мой мастер улыбнулся и закончил:

- Остальное – не твое дело... Добудь еды ровно столько, чтобы не умереть с голоду, одежды, чтобы не замерзнуть, и регулярно справляй нужду, чтобы не заболеть. Все остальное время (у тебя его и так немного) потрать на учение и постижение мудрости древних, постигших Природу ума до тебя и великодушно делящихся с тобой своим Знанием. Не отвлекайся на вещи и привязанности. С собой в новую жизнь ты не сможешь забрать ничего. Даже себя самого!

Наша природа ума подобна небу – бескрайнему и безграничному – а наш местечковый, рожденный вместе с человеческим телом ум  - как плывущие по небу облака.

- В пасмурный день кажется, что облака – и есть небо, но это лишь иллюзия, - поучал меня Гьялцо, - В жизни каждого человека бывали моменты, когда он приближался к познанию собственной Природы ума, но для западного человека это пусть и волнующие, но мимолетные ощущения, которые остаются в нем лишь, как теплые смутные воспоминания счастья, ясности, покоя и неги. Каждый бережно хранит эти ощущения, но лишь глубоко внутри, ибо не понимает их ценности, истинного смысла и не знает, что с ними делать.

Как правило, такие ощущения возникают в детстве и лишь потому, что сознание наше в то время более чисто и восприимчиво. Оно еще не обросло «облаками» и «грозовыми тучами» бесконечных тревог, целей, смыслов, привычек, задач и заблуждений, которые туманят голову взрослого. Вспомни моменты, когда тебя внезапно захлестывало ощущением простого, незамутненного счастья – счастья без причины. То самое чувство, когда нутро сжимается в мгновенном экстазе, а потом расширяется, заслоняя собой весь мир... Ощущение покоя, мира и простой, спокойной радости, не имеющей под собой каких-то сиюминутных оснований. Счастье не потому что, а просто так.

- Однажды ко мне пришел один большой человек с запада. Не буду называть его имя, - помолчав, вспомнил Гьялцо, - Во время наших учений он, страшно смущаясь и запинаясь, признался, что испытал настоящее, безграничное и ничем не замутненное счастье лишь раз в жизни, когда в детстве, проснувшись, как обычно, на родительской ферме, вышел из дома и едва не вляпался лицом в покрытую росой паутину, которую паук сплел за ночь на крыльце. Она переливалась всеми цветами радуги и чуть подрагивала под порывами легкого ветерка. А потом где-то вдалеке раздался крик петуха, и его... накрыло небывалым, огромным, как небо, счастьем.

Он говорил, что после у него было много радостных событий – свадьбы с любимыми женщинами, рождения долгожданных детей, удачные сделки, громадные деньги, власть и слава, но ни одна из побед даже близко не давала тех ощущений, которые он испытал в далеком детстве, разглядывая июньским утром росистую паутину. Его было легко учить, потому что несмотря на всю степень его земных помрачений, он сохранил в душе того мальчика, который на краткий миг коснулся собственной Природы ума. Он помнил, к чему должен стремиться, и к концу жизни умер правильно. Я сам проводил его.

- Он приехал к тебе умирать? – спросил я, рассеянно перебирая в уме западных политиков и по очереди примеряя их на роль ученика моего мастера.

- Это совершенно не обязательно, - отмахнулся Гьялцо и, поднявшись, поставил чайник на крошечную электроплитку, - Сознание мастера и ученика – едино, и для них не существует расстояний.

...

Дни и ночи я проводил в медитациях, пытаясь снова испытать те удивительные ощущения, что посетили меня на монастырском дворе, но ничего не получалось. Видимо, само мое страстное стремление и отталкивало от меня Ригпу, но необходимого созерцательного покоя – полного отсутствия желаний и стремлений - мне достичь никак не удавалось.

Если бы я был простым учеником, то, наверное, проще относился бы к неудачам, но то, что уже все в монастыре обращались ко мне не иначе, как «Тулку Се-Мён», обременяло меня неподъёмной ответственностью. Я чувствовал себя тупым второгодником, с которым все вокруг носятся лишь потому, что его отец когда-то закончил ту же школу с золотой медалью.

Поэтому я психовал, стал склочным и раздражительным. Монахи, трепетно оберегающие эмоциональный фон в монастыре, начали меня избегать. Занятия с Гьялцо тоже перестали приносить результаты. Мастер расстраивался и все чаще поговаривал о том, что стоит отправить меня на пару месяцев в горы, что он и собирался сделать, как только освободится одна из пещерок.

- Темнота и тишина – наши лучшие друзья, - уговаривал он меня, - Во тьме ты пробудешь около недели, а потом, поверь, твой ум очистится и сам станет светом. Не бойся. Я буду наблюдать за тобой.

Я мысленно фыркнул, представив себя в роли пещерного человека, а потом спустился в центральный зал, где кучка старых монахов сидела вокруг скорчившегося на циновке юноши. Один из них старательно набивал его ноздри маслом.

К тому времени я уже знал, что это за практика. Скорчившийся на правом боку юноша был «делоком» – мастером, якобы способным умирать на несколько дней, а потом возвращаться к жизни. Его привели из удаленного монастыря на «экзамен», чтобы в присутствии независимых знатоков подтвердить его способности. Он уже несколько дней провел в монастыре, не ел и не пил, целиком погруженный в медитации. Вечером он еще сопел и пыхтел, «выравнивая ветры», а сегодня с утра уже был недвижим. Я знал, что он так и будет лежать в холодном, продуваемом сквозняками холле, а монахи лишь время от времени будут подходить, чтобы проверить масло.

- Вы серьезно полагаете, что невозможность дышать носом может что-то доказать? – спросил я проходившего мимо монаха, - А, ничего, что у него еще и рот есть?

Монах посмотрел на меня, как на дурачка.

- Масло не для проверки дыхания, - ответил он, - Оно для проверки тепла. Если масло растает, значит, он не умер и лишь находится в глубокой медитации, которую порой не отличить от смерти.

Монах кинул на меня смущенный взгляд, под которым я в который раз ощутил себя второгодником, и пошел по своим делам. А я вышел во двор и уставился на небо.

В тот день оно было ясное, синее, ни единого облачка. Если верить тибетцам, именно таковыми мы все и являемся то ли глубоко внутри, то ли далеко снаружи. Чистыми, подобными небу, потоками сознания.

Я так яростно желал какого-нибудь нового откровения, каких-то острых эмоций, которые хотя бы намекнут мне, что все это, действительно, не выдумки спятивших в этих горах людей. Снова и снова пытался силой мысли возродить то ощущение бескрайнего бездумного покоя и неги, но сколько ни пыжился, ничего не получалось. Может, просто привиделось? Померещилось? Все-таки я здорово приложился тогда башкой...

Глаза слезились и слепли от яркой синевы, подступала головная боль. Сдавшись, я перевел взгляд с неба на плато и испуганно заморгал, на мгновение уверившись, что монастырь со своими экспериментами проворонил китайский патруль. А потом пригляделся и понял, что это горсточка монголов сопровождает очередных чужеземцев. То ли беглых уголовников, то ли паломников, то ли туристов...

Я прищурился, шумно втянул носом воздух и вдруг подпрыгнул, сорвал с головы шапку и замахал ей, заорал что-то. А потом бросился вниз по выбитым в скале, узким ступеням, рискуя свернуть шею. Там, вдалеке на плато от группы отделилась фигурка в знакомом тулупе и побежала мне на встречу.

- Папа! Папа, я здесь!!! – вопил я, падал, обдирая ладони о скальник, поднимался и снова бежал, пока не влетел в родные, пахнущие махоркой объятия.

...

Гаврилыч замолчал, сердито утер основанием большого пальца уголки повлажневших глаз и хмыкнул.

- Здесь все такое реальное... даже стариковские слёзы. А ведь лама говорил, что посмертие подобно сновидению, которое ты не сознаешь и принимаешь за чистую монету, как объективную реальность... пока не проснешься.

...

- Моего прораба посадили, а меня заочно оправдали. Вероятно посчитали, что для репутации Союза так будет лучше. Искать меня не слишком стремились, но позволили это сделать отцу, дав наставления: «Если найдется, пусть скажет, что, дескать, помутнение рассудка, заблудился, потерялся, прибился к кочевникам... Молодо-зелено».

Готовясь к прощанию с Гьялцо, я испытывал страшное стеснение. Чувствовал себя школьницей, идущей на свидание с несимпатичным ухажером. Уверен был, что он начнет меня упрекать, увещевать, уговаривать остаться и внутренне вставал на дыбы.

Все еще наполненный встречей с отцом, которого в тот момент мама Даши́ кормила ужином, я вспоминал его крепкие, пахнущие махоркой и овчиной объятия, его щетинистую скулу, царапающую мой лоб, мозолистые руки, ухватившие меня за щеки, усталые глаза... Если Гьялцо снова заявит, что все это – лишь пустой, ничего значащий мусор, порожденный кознями сансары, то, ей богу, я плюну ему в лицо!

Гьялцо дежурил у тела юнца-Делока. Шел уже третий день, щеки юноши обвисли, глаза запали, чисто выбритый череп покрылся росой. Разве что ноздри выглядели живыми и объемными из-за так и не растаявшего масла.

Я замялся, разом растеряв свой воинственный настрой и промямлил, заикаясь и пряча глаза:

- Я п-пришел поп-прощаться.

Старый мастер поднялся, подошел ко мне и ласково улыбнулся одними глазами.

- В добрый путь, Тулку Семён, - произнес он, и не думая меня удерживать, - Постарайся потратить эту жизнь на правильные вещи. Никто не станет затевать капитальный ремонт в гостиничном номере, остановившись там проездом на пару дней, так? Конечно, если он в своем уме.

В Тибете тело называют «Лу» - «то, что оставляют». Это мое тело он сравнил с гостиничным номером.

Я кивнул, не желая затевать спор.

Он похлопал меня по плечу и вернулся к делоку, а я, вместо облегчения, неожиданно испытал лишь обиду и ревность. Мне показалось, что мой учитель, наконец, понял, что зря тратил время на тупого второгодника, и быстро переключился на более перспективного ученика, хоть и...

- Он, кажется, помер у вас... – произнес я, вдруг испытав приступ жгучего злорадства.

- О, да! – рассеянно отозвался тот, даже не взглянув на меня, - Как и все мы.

...

Гаврилыч умолк. Повисла долгая пауза, во время которой заводчане, устремив на электрика перепуганные глаза и бледные лица, ждали... какого-то заключения. Чего-то логичного и простого, что сразу расставит по своим местам всю ту дикую катавасию, которую они наблюдали. После чего выдохнут и займутся делами насущными.

«Например, сбором объяснительных», - поежился Егор,- «Если к прибытию проверяек у него на руках будут пустые листки, то... »

Он тряхнул головой. Что за чушь лезет в голову! Тут весь мир по швам ползет, а он все про объяснительные думает... Машинально взглянул на часы, которые показывали третий час ночи. Он не знал, можно ли доверять им в сложившихся обстоятельствах. Как, впрочем, и самим обстоятельствам... Потом нервно спросил:

- Ну, и? В чем тут соль?

- Я тоже ничего не поняла, - Таня обвела всех нарочито насмешливым взглядом, криво усмехнулась, но, так и не сумела спрятать за своими ужимками страх, - Кроме того, что Гаврилыч, списал нас в покойники.

- Не говорите так! – всхлипнула Саша, которая к концу рассказа немного пришла в себя,  - Семён Гаврилович вовсе не это имел в виду!

Гаврилыч замялся, с виноватым видом приподняв плечи.

- А я что говорю! – гримасничала Таня, - Старый совсем с катушек слетел! Если уж похоронил нас, так растолкуй, как это мы не видели ни света в тоннеле, ни собственных бездыханных тел, ни встречающих нас почивших родственников... Не знаю, как у буддистов, но у нас – христиан...

- У буддистов так же, - устало ответил электрик, - Разница лишь в том, что к ним приходят не родственники, а почитаемые ими Будды и учителя, ведь они гораздо ближе им, чем отец с матерью. А видение тоннеля – это всего лишь поток сознания, выходящий из тела через энергетические каналы. Что касается бездыханного тела...

- Ну вот! – воскликнула Сашка, не желая слушать про бездыханные тела, - Ни родни, ни будд, ни учителей, ни тоннеля. Значит, мы живы!

- Погоди пищать, - остановил ее Сергей, - Мне тоже не по душе эта теория, но она хотя бы худо-бедно объясняет происходящее. Полное отсутствие людей и связи. За проходной ничего нет. Время словно остановилось, а имеющееся пространство имеет ... изъяны и...

- Какие еще изъяны? – с подозрением спросила Таня.

Сергей встретился взглядом с Егором, и тот едва уловимо пожал плечами, дескать, решай сам, стоит ли их пугать еще больше.

- Я пока не уверен, но...

- А раз не уверены, то поищите другое объяснение! – взвизгнула Саша  и села, - Я скорее готова поверить в черную дыру, или телепортацию на Юпитер. Они с куда большей логикой могут объяснить наше положение.

- Гаврилыч сказал, что...

- Во-первых, в рассказе Семёна Гавриловича не было ни слова, что он испытал околосмертный опыт, - настаивала Саша, - В монастыре или где-либо еще! Поэтому не больше нашего знает, как там должно быть. А все, что ему показалось знакомым – просто ассоциации с буддистскими верованиями, которых он наслушался больше пятидесяти лет назад!

- Это точно, - поддержала Таня, - Мало ли, чего ему показалось знакомым там... за проходной. Он, может, уже по старости и позабыл, чего насмотрелся в своих монастырях!

- Простите, Семён Гаврилович, но, это, действительно, могут быть только ваши фантазии, которые в сложившихся критических обстоятельствах, если мы слепо будем им доверять, окажутся фатальными! Я твердо убеждена, что мы не умерли!

Егор вдруг жестом прервал её и поднялся, указав пальцем куда-то на дверь. Все недоуменно поглядели в едином направлении и вскоре различили новый звук. Он родился где-то внизу и теперь стремительно приближался. Захлебывающийся истеричный вопль, сопровождаемый громким топотом. Холл, лестница... скоро оно окажется в коридоре...

- Началось..., - шепнул Гаврилыч и тоже поднялся, - Что бы там ни появилось, не верьте. Здесь ничего нет. Ничего не может навредить нам, только напугать, запутать...

- Может, уйдет выше, - с надеждой предположила Таня, но тут же сжалась в комок, осознав, что вопль и грохот уже раздаются на их этаже.

Саша побелела, как мел, и, глядя на распахнутую дверь, всхлипнула: «Закройте скорее! Пусть пройдет мимо... »

Сергей сделал неуверенный шаг к двери, но закрыть ее не успел. Мимо по коридору пронеслось что-то темное, грузное, бесформенное и орущее.

Заводчане невольно подхватили этот вопль, в панике заметались по тесному кабинету, ища укрытия, потом затихли. А следом послышался нервный смешок Сергея:

- Тьфу, ты! Это всего лишь Зубов! А я ведь чувствовал, что кого-то не хватает, но...

- Зубов?... А, тот самый еблан..., - сообразил Егор, - Я и забыл про него совсем. Надо догнать, узнать, в чем дело...

Догонять не пришлось. Забытый всеми Иван Зубов сам вернулся и боязливо заглянул в кабинет. Мокрый, как мышь, упарившийся в своей брезентовой спецовке, по-прежнему в респираторе «лепесток», болтающемся под подбородком, и каске. Каска сидела криво и имела здоровенную выбоину, словно по ней шарахнули молотком.

- Боже! – прохрипел он, тяжело дыша, - Я думал, вы все мне приснились! Там... надо прятаться. Оно...

Заводчане глазели на него, чувствуя, как после краткой передышки, к ним снова возвращается страх...

- Кто там? – спросил дрогнувшим голосом Егор.

- Я... понятия не имею, - выдохнул анодчик, - Но оно здоровенное! Волосатое и розовое.

- Успокойся, выпей воды и расскажи.

Рабочий задвигал ушами, прислушиваясь, потом нехотя вошел, нацедил из диспенсера стакан воды и начал жадно пить. Руки его тряслись.

- Ему не воды бы, а валерьянки, - пробормотал Сергей, - Саша, где аптечка?

- Сергей Матвеевич! – пылко воскликнула Саша, - вы прекрасно знаете, что в аптечках только кровеостанавливающее! Любые медикаменты запрещены!

- Может, найдем какой-то алкоголь...

- У повелителя в кабинете точно есть, - произнес Егор, - Попробовать к нему пробраться...

Зубов допил воду и уставился на коллег. Еще секунду назад пусть испуганный, но осмысленный взгляд, вдруг опустел. Рот приоткрылся с дебильным выражением, а потом он замотал головой и неожиданно затараторил, затравленно озираясь:

- Чего расселись?! Надо прятаться! Искать укромное местечко! Я, чур, в подвал!

Заводчане еще не успели среагировать, как он с неуместной потешностью подпрыгнул, поджав пятки к заднице, развернулся и улепетнул за дверь. Еще некоторое время слышался его топот, а потом как-то разом стих, словно отрезало.

- Надо вернуть его...

- Не надо! – проскулила Саша, - Он был какой-то странный, словно под наркотиками или...

Она умолкла, не в состоянии подобрать верных слов.

- Он просто напуган. Разве вам не интересно, что его напугало? – произнес Егор, обращаясь к женщинам, но те лишь испуганно переглянулись.

- Его могло напугать все, что угодно, - как можно спокойнее произнес Гаврилыч, - Но, что бы ему ни привиделось, оно не может навредить, потому что...

- Ага! – истерично выкрикнула Таня, - Так напугал, что у него дыра в каске появилась?!

-  Ты не понимаешь. Нет никакой каски...

- «Матрицы» насмотрелся?!

- Так, - отчеканил Егор, - Отходим в столовую. Там крепкие двери, еда и есть какое-никакое оружие. Там и пофилософствуем.

Он старался за бесстрастностью голоса спрятать свой все усиливающийся ужас. Он не знал, чего боится, но именно неизвестность пугала больше всего.

- Я не пойду! – залепетала Саша, - Слишком далеко, и проходить придется через холл, где мы будем, как на ладони!

- Да, лучше тут запремся..., - поддержала Таня и кивнула на пакеты с едой, принесенные Егором, - Еда и тут есть.

- А оружие? – с сомнением спросил Сергей, - Здесь даже канцелярского ножа нет...

- А что вы собирались противопоставить там? Вилки?!

- На кухне есть разделочные тесаки, - ответил Егор, - Можно еще зайти в каптерку и забрать электроинструмент – дрели, обезьянки. Тоже оружие...

- Вы дураки совсем? – страдальчески проныл Гаврилыч, принимая классическую позу «рука-лицо», - Ничего там нет! Вместо того, чтобы взять в узду свой страх, вы его культивируете! Вспомните «тренировку помрачениями», о которой я вам рассказывал! Эта практика направлена именно на подавление посмертных видений и очистки сознания!

Егор хмуро посмотрел на старика.

- Если нам ничего не угрожает, тем лучше. Но действовать мы будем от обратного. Мне бы совсем не хотелось, столкнувшись с некой розовой волосатой тварью, чуть не пробившей башку этому еблану, рассчитывать на то, что она мне мерещится.

Гаврилыч сдержанно улыбнулся и поднял руки, показывая, что сдаётся, а Егор некоторое время смотрел старику в глаза, и чем дольше смотрел, тем больше сомневался. Может, и правда правильнее успокоиться, сесть, сложив задние лапки рогаликом, и ждать «просветления». Но это, вопреки здравому смыслу, казалось гораздо сложнее, чем обороняться при помощи кухонных ножей  от неведомого и, судя по всему крупного, монстра. Вполне вероятно, воображаемого.

Кто-то дернул его за рукав, и он с трудом разорвал зрительный контакт с электриком.

- Пошли, - шепнул Сергей, - один в столовку, другой – в каптерку. Потом вместе в подвал. Надо Зубу найти. Если он так и продолжит с воплями носиться по коридорам, я поседею раньше времени.

Он попытался улыбнуться, но у него не получилось.

- Можно дать вам один совет? – спросил Гаврилыч.

Егор поколебался и осторожно кивнул.

- Не разделяйтесь. Помрачениям больше подвержен тот, кто один...

- Это ты тоже в монастыре узнал?

- Нет. Сделал выводы из нашего же опыта. Зубов ходил один и попался. Мы были вместе и ничего не видели. Разница очевидна.

Егор приоткрыл рот, собираясь сообщить, что пока он один ходил за жратвой, ничего с ним не случилось, но вдруг припомнил певуна в медпункте и нечто мохнатое в столовке, и просто кивнул.

- Будем действовать по обстоятельствам. А вы, на всякий случай, запритесь.

...

Мужчины вышли в коридор и после того, как услышали звук запираемой двери кабинета, настороженно двинулись к лестнице, каждую секунду готовясь к тому, что услышат или вопли Зубова, или... другие звуки, говорящие о том, что тому явно не померещилось. Быть может, сотрясающую стены тяжелую поступь или глухое утробное ворчание, или запах зоопарка. Егор припомнил описание чудища – здоровенное, розовое и... волосатое. Звучало почти на грани приличия... Он попытался примерить этот образ на виденное им в столовой, но карты не сходились. То было крупным, но совсем не здоровенным, мохнатым, но не волосатым, и сереньким, а не розовым....

Спустившись в холл и поглядев на безнадежно темные окна, они немного потоптались, озираясь и прислушиваясь, потом обменялись безмолвными знаками и разошлись. Сергей скрылся в темном переходе, ведущем к цеху и каптеркам, а Егор двинулся к столовой, готовый при малейших признаках опасности, дать стрекоча.

Ему вдруг вспомнились Сашины слова: «Он какой-то неправильный... как под наркотиками или...»

А он ведь тоже обратил на это внимание. Словно и не Зубов это был, а кто-то другой в его теле. Эти его выражения... «чего расселись? », «прятаться», «укромное местечко». То, как он смешно подпрыгнул, почти коснувшись пятками задницы. Все это не вязалось с тем самоуверенным и довольно неприятным типом, который совсем недавно заявлял о своих правах и отказывался писать объяснительную. Куда больше почему-то на ум приходила дочка Наташа, прыгающая с подружками через скакалку.

Он сам удивился столь нелепому сравнению, а мысли о дочери вдруг отозвались в сердце тоскливой болью. Болью, которую он, казалось, давно пережил, воспринимая дочерние презрение и ненависть философски, дескать, повзрослеет, сама поймет.

Его жена Вика вот уже пятнадцать лет умирала от рака. И первые пять лет он стойко и честно выдерживал происходящие с ней изменения, когда из жизнерадостной и подтянутой она циклично превращалась то в расплывающуюся от гормонов,  одутловатую и истеричную, то в высохшую, обрюзгшую и апатичную. Гваздался на трех работах, чтобы оплачивать не входящие в полис ОМС процедуры, таскал её по больницам, знахарям, шаманам и экспериментальным центрам и, одновременно, растил и воспитывал дочь. Как мог. Хорошо ли у него получалось или плохо, он не знал. Не ему судить.

Сначала он отчаянно надеялся и верил, что в скором времени жена выйдет в ремиссию. Но когда бесконечные, изнуряющие всю семью химиотерапии вместо ремиссии сменились на регулярные ампутации, он стал со скорбным смирением ждать иного освобождения. Правую ногу ей удаляли долго и по частям, левую – одним махом. Потом в расход пошли ребра, частично тазовые кости и кой-какие мягкие ткани. Вика исчезала на глазах, но все не умирала. Когда же речь зашла об ампутации рук, Егор не выдержал и ушел.

Он просто больше не мог. Ни секунды. Горшки, капельницы, уколы, крики боли и гнева, кормежка с ложечки, купания, вездесущий, заполнивший, казалось, весь мир запах грязных памперсов и лекарств, постоянно убывающее некогда любимое тело, которое теперь не внушало ничего, кроме ужаса и гадливости. Он пять лет прожил в аду, терпеливо и стойко исполняя взятые на себя обязанности мужа и отца. Целых пять лет! А она так и не удосужилась, наконец, умереть, хватаясь за жизнь какой-то нечеловеческой, звериной хваткой, от чего ему начало казаться, что она делает это просто ему назло.

Целых пять лет!

Но стоило ему побросать в рюкзак трусы, несколько пар носков и бритву, как все это разом обесценилось в глазах жены и дочери. Словно не было этих пяти лет, и он сдался сразу!

Еще пять лет он прожил отдельно, колеся по области в ожидании, когда все это закончится, и они с дочерью, наконец, снова смогут стать семьей. Не пил, не блядовал, не веселился, только работал, продолжая отправлять семье все деньги, за исключением суммы, которой хватало ровно, чтобы самому не подохнуть с голоду.

Но Вика так и не умерла. А Наташка так и не простила, хоть он и предлагал ей поместить мать в лучший хоспис или нанять профессиональную сиделку.

Он давно уже не видел дочь. Три года назад он приехал проведать их, но она не открыла дверь. А потом перестала отвечать и на звонки. Единственной связью оставалась тёща, которая скупо сообщала, что с Наташей все в порядке, работает, ухаживает за Викой... Девочки приспособились, адаптировались, поддерживают  друг друга. Нет, замуж не вышла. А Вика? Вика потеряла одну руку, но вторую пока удалось сохранить. Рак не отступил, но стал менее агрессивным, врачи не дают никаких прогнозов. Быть может, год, а может, и десять лет... Спасибо, что спросил.

Он сгорал от стыда после этих разговоров, но знал абсолютно точно, что если бы ему был дан второй шанс, он поступил бы в точности так же. Он просто больше не мог терпеть этот кошмар.

«А разве Наташка могла?», - с укором нашептывал внутренний голос, - «Ей тогда едва сровнялось семнадцать! Только школу закончила, ей бы продолжать учиться, по дискотекам бегать да о мальчиках вздыхать...»

«Ей проще, это все-таки её мать, плоть и кровь, а не просто... ну... жена...», - заикаясь, мысленно отвечал он, хоть и понимал... нет.

Не проще.

...

Он остановился, осознав, что давно уже должен был достичь столовки, но почему-то по-прежнему топчется по центру холла. В тот же миг стены расползлись в стороны, а потолок взлетел так высоко, что он на мгновенье почувствовал себя муравьем по центру бального зала.

Что-то коснулось его ноги, и он заорал, размахивая руками, а потом пригляделся и... присел, поглаживая мягкий, пестрый мех зверя.

- Кнопа?... Ты откуда здесь? Тоже прячешься?

Он склонился и, кряхтя, поднял крольчиху на руки. Ну, и тяжелая же она!

«Надо найти укромное местечко...», - в унисон с биением сердца пульсировала единственная мысль.

Он перехватил Кнопу так, чтобы ее задние лапы свободно свисали. Он прекрасно знал, на что способны с виду безобидные кроличьи лапы. Однажды она здорово его расцарапала, ударив лапами, и бабушка извела на него целый флакончик зелёнки...

Вытягивая шею, чтобы видеть поверх ушастой головы, он осторожно зашагал вперед, стараясь не запнуться о заваленный мусором земляной пол. Зря он, конечно, спустился в подвал, но деваться больше было некуда.

Позади и наверху хлопнула дверь, и Егор тут же описался. Потом торопливо, пыхтя и глотая слезы ужаса, заторопился к дальней стене, где надеялся спрятаться.

...

Пауза затянулась. Саша с Таней, прижавшись друг к дружке на крошечном диване, не сводили настороженного взгляда с Гаврилыча, и ему это очень мешало думать.

Он поднялся и нацедил себе из диспенсера воды. Сделал глоток и хмыкнул, поражаясь тому, что вода ощущалась, как... вода.

- Чему это ты ухмыляешься? – с подозрением спросила Таня.

Он пожал плечами, допил воду и пожалел, что не остался один. Здесь, под пристальными и почему-то враждебными взглядами женщин, он, конечно, практиковать не сможет. Тем более, что и практиковать толком не умеет.

Нет, лучше уж быть в группе. Что-то ему подсказывало, что умы, собранные вместе, меньше будут подвержены помрачениям, нежели разрозненные, оставленные один на один со своими страхами. Не надо было и мужиков отпускать. Бог весть, куда их может занести. Зубова вот уже затянуло... Бардо – оно ведь, как сон. Тебя может измотать видениями, а ты даже не сообразишь, что это видения, пока не проснешься. А здесь и просыпаться-то некуда.

- Семён Гаврилович, - несмело пискнула Саша, - Я очень внимательно слушала ваш рассказ, но так и не поняла, почему тибетские монахи так стремились освободиться от жизни. Разве жить – это плохо?

- Жить – хорошо, - задумчиво ответил электрик, и тут же довольно крякнул, улыбнулся и продолжил цитатой из классики,- А хорошо жить – еще лучше!

- Не время для шуток, – огрызнулась Таня.

- А я и не шучу...

Гаврилыч прошелся по кабинетику, поглядел на Егоров монитор, на котором так и завис корпоративный чат с его последним сообщением. Потом сунулся в пакеты и, выловив несколько бутербродов, перекинул женщинам. Один оставил себе.

- Спасибо....- вымученно улыбнулась Саша, трясущимися руками разворачивая пленку.

- Мы отличаемся от тибетских практиков тем, что нам не с чем сравнить эту жизнь, - произнес Гаврилыч, поправляя на хлебе тонюсенький пластик сыра, -  Ведь кроме неё мы ничего не знаем. Более того, нам с малолетства внушают, что родиться – это великая удача. А в последние десятилетия еще и упорно насаждают убеждение, что кроме этой жизни нет и не будет ничего, поэтому-де надо получить от нее максимум удовольствия и профита.

Но, на самом деле, все это полнейшая чушь, рожденная общечеловеческим невежеством. Жизнь – это регулярно повторяющееся событие, однообразное, наполненное одними и теми же задачами, заботами, удовольствиями, желаниями... а также лишениями, неудачами и горем.

Мы так цепляемся за свои жизни и боимся смерти лишь потому, что сансара закрывает от нас нашу истинную суть. Мы понятия не имеем, кем мы, на самом деле, являемся и чего лишены, барахтаясь в вечном колесе смертей и рождений, не имея возможности даже использовать в новой жизни свой предыдущий опыт, начиная каждый раз с нуля. Пустое прозябание в различных формах и умах. Это же... сущий ад.

- И какова же наша истинная суть? – скептически спросила Таня, - Ты описал это как некую пустоту, подобную небу. По мне так лучше быть человеком, чем пустым местом.

- Ты неверно понимаешь это слово. Под «пустотой» буддисты подразумевают не отсутствие, как таковое, а чистое сознавание всего вокруг таким, каким оно на самом деле является. Не интерпретированным и переработанным ограниченными земными умишками, а настоящим, цельным, истинным. Это настолько иной уровень сознания, что мы в принципе не можем его вообразить без длительной и кропотливой подготовки. Это все равно, что клопа в один миг превратить в человека и наделить его человеческим же разумом.

Многие и многие жизни нужно потратить на телесные и духовные практики, чтобы достичь Ригпы – той самой Природы ума. Но и единожды достигнув ее, нельзя останавливаться, надо постоянно стабилизировать, тренировать это чистое, незамутненное состояние, сделать этот процесс своей вредной привычкой. Только тогда, быть может, удастся выскользнуть из сансары и стать, наконец, самим собой...

- Как же это сделать, если мы ничего не помним о предыдущих жизнях?! – воскликнула Таня, - Просидишь вот так в позе лотоса всю жизнь, чему-то худо-бедно научишься, а потом хуякс – аневризма и новая жизнь, в которой ты, может, и слыхом не услышишь ни о буддистах, ни о сансаре! Или того хлеще, родишься какой-нибудь крысой и тогда вообще – пиши пропало.

- Ты права. Это и есть сансара. Каких высот ты не достиг бы, в следующей жизни снова обнуляешься. Поэтому буддисты и воспринимают череду перерождений величайшим из возможных страданий. Но в Тибете, Индии, некоторых других странах по-прежнему существуют великие практики, которые достигли просветления, но по собственной воле возвращаются в эту жизнь, чтобы помогать другим. Свои знания они держат в секрете от широкой публики, но не из жадности, а из боязни, что их мастерство подвергнется спекуляциям и популизму нечистых на руку шарлатанов. Они тщательно отбирают себе учеников и...

- А как они сами-то помнят свое мастерство? Неужели рождаются с ним? – поинтересовалась Саша.

- Нет, Александра, не рождаются, - улыбнулся Гаврилыч, - Скорее вспоминают его по мере взросления. И, конечно, при соответствующем обучении и воспитании. В Тибете, когда умирает большой мастер, он часто наперед знает, где и когда родится снова. Иногда знает даже имена своих будущих родителей. Эти знания он передает своим приближенным и в нужный час те уже караулят его и сразу забирают на обучение, чтобы как можно быстрее вернуть его ум в Ригпу. Мой учитель Гьялцо... он помнил все свои прежние жизни и личности, и с каждым рождением лишь преумножал знания и мастерство...

- И ни разу не переродился в крысу? – ядовитенько спросила Татьяна, - А как же его россказни про черепаху и деревянное кольцо?

- Простому человеку переродиться в человека чертовски трудно, опытным практикам – просто. Помните «пхову»? Это прямой путь в хорошее перерождение, где можно продолжить путь к просветлению. Либо в чистые земли, либо в мир людей или полубогов. Гьялцо говорил...

Гаврилыч неожиданно запнулся, часто замигал, уставившись в пустоту. Рука принялась шарить по груди.

- Семён Гаврилович! – подскочила Сашка, - Что с вами?! Сердце?!

- Что? – рассеянно отозвался старик, - Нет, я...

Он поднялся и решительно произнес:

- Мне надо побыть одному. Кажется, я придумал..., - Он оглядел женщин, - Оставайтесь здесь и ничего не бойтесь. Помните, что бы вы тут ни увидели, оно не в состоянии навредить вам. Наблюдайте друг за другом. Если увидите, что одна из вас стала вести себя странно, всеми силами старайтесь растормошить...

- Куда это вы собрались?!

- Мне надо встретиться с моим учителем...

- Он здесь?!

- Очень на это надеюсь...

...

Сергей распахнул двери каптерки, потянулся рукой к выключателю, но понял, что... и так светло. За березовой рощей стояла тяжелая грозовая туча с дымчато-белыми краями, грозящая в скором времени разразиться ливнем, и от того, что еще не успела закрыть солнце, она казалась почти черной на контрасте голубого неба.

На миг он залюбовался, но вовремя вспомнил, что он тут по делу, и принялся торопливо обшаривать стеллажи, выбирая инструмент, который можно использовать автономно. Нашел пару перфораторов и маленькую УШМ-ку, но, с сожалением, отложил их в сторону, так как не знал, как ими пользоваться. Потом радостно шмыгнул носом, обнаружив чуть в глубине автомат, который стрелял пластмассовыми пульками. То, что надо! Теперь он сможет за себя постоять!

Вооружившись, он вышел из каптерки, поглядел на возвышающиеся над ним запущенные постройки, где ему придется искать себе укромное местечко, и воодушевление быстро растаяло. Все в нем протестовало против похода туда. Вот бы развернуться и сигануть через поле! Где-то там, совсем недалеко, если бежать без остановок – его дом! Свежие булочки, чай со смородиновым листом и бабушка...

Но там его караулил монстр, которого пластмассовыми пульками не возьмешь...

В слабой надежде, что монстр ушел, он сделал пару шагов в густые заросли и тут же трава впереди заколыхались, пошла волнами. В глубине между стеблями он различил знакомые омерзительные очертания чудовища и с упавшим сердцем торопливо отошел назад и направился к сараям.

Сверху громыхнуло. Он задрал голову к небу, но тут же запнулся и, потеряв равновесие, полетел вперед...

Вздрогнул и...

Обнаружил себя во тьме, едва разбавленной тоненькой полоской мутного, пульсирующего света, пробивающейся через неплотно прикрытую дверь.

«Вот же черт... », - растерянно пробормотал он, включая свет, - «Я вроде как... уснул!»

Он понимал, что каким-то диким образом умудрился не только уснуть, но даже увидеть кусочек сна. Но как это ему удалось не просто в положении стоя, а в процессе ходьбы, он не представлял.

«Помрачения», - вспомнилось ему словечко Гаврилыча, и под ложечкой засосало. Что, если старый все-таки прав? Что, если...

Он потряс головой, прогоняя отголоски нелепого сна, и принялся торопливо осматривать стеллажи, выбирая инструмент, который можно использовать автономно.

Ему некстати вспомнился сбивчивый рассказ Зубова о нечто розовом и волосатом, преследующем его. Неужели им придется бороться именно с этой дрянью. Он вспомнил собственный сон, где его караулила в поле какая-то розовая тварь с кучей толстеньких, похожих на суставчатые сосиски, ног. На некоторых он даже заметил бледные, синие узоры, напоминающие выцветшие татуировки.

«Нет, нет!» -  Сергей затряс головой, содрогаясь не столько от страха, сколько от гадливости, - «Это просто сон. Помрачение, на сюжет которого, быть может, повлияли и бредни Зубова»

Нагруженный несколькими перфораторами и УШМ-кой, он выдвинулся в сторону столовой. Солнце пекло, и он снова поглядел на тучу, оценивая, когда же она, наконец, поглотит светило и даст хоть немного прохлады. Но ветра не было, и туча стояла на месте. В такую жару хорошо плескаться в заливе, а не лазить по дряхлым сараям в поисках убежища. Впрочем, там будет прохладнее, чем на солнцепёке...

Он заметил скорчившегося у одного из строений Егора и, обрадованный, зашагал бодрее, высоко задирая исцарапанные коленки, чтобы снова не споткнуться.

- Эй, - негромко окрикнул он товарища, чтобы не напугать его, как в прошлый раз, но тот не реагировал, сидя на земле и низко склонив голову. Приблизившись, Сергей замешкался и тронул его за плечо, - Ты чего расселся?

Егор оглянулся и уставился на коллегу.

- Черт! Серёга... Кажется, я...

Мужчины в растерянности поглядели друг на друга, потом на пустой тусклый холл с темными окнами.

- Ты тоже? Будто уснул, да? – спросил Сергей, - Тебе... не поле случаем снилось?

- Не совсем, - Егор неловко усмехнулся, взъерошил волосы, - Какой-то подвал и... кролики.

- Кролики? – Сергей нахмурился, - Какие еще кролики?

- Ты меня спрашиваешь? Это просто... ну... какой-то глюк, - Он остановил взгляд на Серегиных руках, - Ты инструмент принес...

- Да, вот взял кое-что..., - промямлил Серега, - Слушай, а монстр тебе не... привиделся? Розовый и... волосатый...

- Розовый монстр? – Егор изо всех сил сдерживал скептический смешок, - Нет... не привиделся.

- Ну... скорее не розовый, а..., - Сергей попытался подобрать слова, но получалась какая-то пошлятина. Монстр был не розовый, а телесного цвета, и волосатость его скорее напоминала жидкую лобковую поросль. А если сюда добавить ноги-сосиски, то... Нет, не мог он описать своего монстра товарищу. У него и без того мельтешила в глазах злая усмешка. Он махнул рукой и отвернулся, - Ладно, нет так нет... Пойдем найдем Зубова.

- А еда?

Сергей хотел сказать, что еда – это последнее, о чем им стоит сейчас беспокоиться, но не желал новых препирательств, а потому ответил:

- За едой потом все вместе вернемся. Надо скорее Зубова вытащить из подвала. Его наверняка уже кроет одного...

Они зашагали к лестнице в цоколь, и Сергею вдруг пришло на ум, что сон его довольно метафоричен и отражает его глубинные страхи. В погоне за собственной женой он измотал последние нервы и растерял последнее достоинство. Немудрено, что ему привиделось, что он маленький, беспомощный и одинокий идет с игрушечным автоматом в заведомо проигрышный бой... В бой против многоногого чудовища, чьи ноги больше всего напоминают мужские половые органы...

Еще одна копейка в копилку Гаврилычевой теории...

Егор, в свою очередь, тоже задумался о смысле своего сна. Припомнилась крольчиха. Огромная, почти неподъемная. Ему подумалось, что в своем странном кошмаре он мог спроецировать на себя дочерние проблемы, которая из последних сил тащит непосильный груз, но и мысли не допускает сбросить его... Ибо не на кого, ведь отец делает все, чтобы быть как можно дальше от них...

....

Гаврилыч добрался до комнаты отдыха и, скинув с продавленного дивана, стопку журналов, присел, пытаясь настроиться. Он уже давно не медитировал, хотя, пока не вышел на пенсию, делал это перед каждым мало-мальски важным событием, будь то аттестация или серьезный разговор с начальством, или дальняя поездка на автомобиле, которые он не любил, потому что был плохим водителем. Медитации помогали очистить мозг, восстанавливали концентрацию, создавали правильный настой.

Он поводил плечами, выравнивая центральный канал, который шел вдоль позвоночника, шумно продышался, потом выгнул спину так, чтобы в пояснице появилась маленькая ямка, и сложил руки на коленях. Ладонями вниз.

Эту позу ему советовал сам Гьялцо вместо классической – лотоса. Поза не слишком важна. Главное – чтобы была удобной, а спина прямой.

«Во время медитации сиди, как гора...», - вспомнились ему поучения мастера.

Он сделал несколько дыхательных упражнений, но знакомое чувство покоя и безмыслия не приходило. Он вообще сомневался, что что-то получится, ибо нет здесь ни позвоночника, ни носа, ни дыхания, ни этого продавленного дивана... Все – иллюзия. Нет у него тела, которое сидело бы, как гора. Тело его сейчас, скорее всего, в больничном морге, и оглушенная, зарёванная жена ждет выдачи справки...

Он заерзал. С таким настроем точно ничего не получится...

«Коли сомневаешься, конечно, не получится», - прошелестел в мозгу сипловатый голос Гьялцо, - «Отринь все сомнения. Не пытайся прогнать мысли. Ты человек! Мыслить для тебя естественно. Но и не цепляйся за них, не задерживай! Пусть приходят и уходят, текут через тебя, как воды по руслу реки...»

Он прикрыл глаза, пытаясь взять в фокус кончик собственного носа и задышал глубже, а через несколько минут почувствовал, как в лицо подул ветер, напоенный снегом и дымом, до слуха донесся далекий бой монастырского колокола.

Семён всем своим естеством потянулся к этим звукам и запахам, мечтательно заулыбался, приоткрыл глаза, готовый увидеть давно забытый, но дорогой сердцу пейзаж, но вместо этого перед глазами в тягостной, интимной близости стояло лицо, покрытое седоватой щетиной. Изо рта его несло луком и куревом, а хриплый голос тошно и уютно клянчил: «Ну, чего кобенишься? Ну, дай губки поцеловать».

Гаврилыч кривился и отворачивался от тянущихся к нему, потрескавшихся губ, от мерзкой, царапающей кожу щетины, вздрагивал и щемился от пальцев, мягко, но настойчиво обхвативших его шею...

Он рванулся и, если бы сидел на стуле, точно опрокинулся бы навзничь, но его мягко приняла в себя спинка дивана.

- Что за блядство?! – задыхаясь, прохрипел он, яростно оттирая тыльной стороной ладони щеку, словно ее и правда только что касались чьи-то губы. Мужские, черт побери, губы!!!

Помрачения! Самые страшные страхи, запрятанные, быть может, на самое дно сознания – вот что такое Бардо Смерти. Они, не скованные ничем, поднимаются на поверхность и никуда от них не спрятаться. Ни убежать, ни закопать обратно. Самый дикий ночной кошмар – ничто по сравнению с кошмарами Бардо... ибо от них невозможно проснуться.

«Но откуда у меня могут быть такие кошмары?!», - думал Семён, пытаясь прийти в себя, - «Ничего подобного не было! Или было, а я просто не помню?!»

Он попытался вспомнить лицо, но не мог. Оно было слишком близко и поэтому виделось размытым. Кусок щетинистой щеки, угреватый нос картошкой, желтые от курева зубы. И голос с булькающей хрипотцой, от которой самому хотелось прокашляться.

Но ничего из этого не затронуло в памяти ни единой струны.

...

«Зубов, проснись!»

«Ваня!»

«Эй, еблан...»

Голоса слышались рядом, и казались знакомыми. Это, наверное, брат вернулся за ним! Но Зубов не мог отозваться. Он нашел-таки свое укромное местечко, где монстр не может его достать, но далось ему это так тяжело, что теперь каждое малейшее движение отзывалось грызущей болью в груди. Все, что он мог – моргать и худо-бедно дышать. Но моргать не хотелось. Если он откроет глаза, то увидит... маятник. Плохой маятник. Не такой, как в старых напольных часах. Очень плохой маятник. С высунутым бурым языком, в мокрых брюках со стрелкой, в клубах удушающего  дыма...

Дым... что ему делать, если он и дышать не сможет?...

«Зубов, блядь!»

Ваня еще крепче зажмурился, в надежде, что голоса от него отстанут, но тут же вскрикнул и распахнул глаза, полные ужаса и обиды.

- Какого... хрена? – прошептал он, глядя на склонившихся к нему коллег.

- Р-рота, подъем! – пророкотал Сергей и улыбнулся, стараясь подбодрить анодчика, которому только что залепил увесистую оплеуху. Но как ни старался, улыбка все равно вышла натянутой...

Бедолагу они обнаружили забившимся в угол каморки уборочного инвентаря, почти пять минут пытались разбудить, и это пугало не на шутку. Что, если их всех потихоньку будет затягивать все глубже? Медленно и неотвратимо, пока они окончательно не потеряют связь с реальностью, погрязнув в своих кошмарных видениях...

«Реальность...», - мысленно хмыкнул он, - «Скорее это напоминает пробуждение от кошмарного сна в другом кошмарном сне...»

- Что... тебе снилось? – спросил Сергей, когда Зубов пришел немного в себя.

- Черт... я и не думал спать. Спустился в подвал и...

- Так все-таки? Что снилось?...

- Это важно? – Зубов поднялся, растерянно озираясь, потом посмотрел на мужчин, - Я... ничего не видел.

- И поэтому ты скулил, как напуганный щенок? – поднял бровь Егор.

Зубов недобро посмотрел на него и, чеканя слова, ответил:

- Это был кошмар. Доволен? Не видел я ничего, потому что закрыл глаза. От страха. Доволен? Закрыл я их, чтобы не видеть... – он запнулся и отвел глаза, - Маятник.

- Маятник? – Сергей почесал затылок, - А монстр? Розовый. Который тебе каску пробил...?

- Какая каска? Какой монстр?  - Зубов с презрительным недоумением посмотрел на мастера.

- Серега, ты опять со своим монстром..., - встрял Егор, - Понимаю, что ты хочешь найти какие-то взаимосвязи, но... это ведь всего лишь сны!

- Ладно..., - Сергей похлопал Зубова по плечу, - Тебе лучше не оставаться одному, пока все тут не прояснится. Пойдем к женщинам. Они, наверное, уже беспокоятся.

Он вышел из каморки, завернул за угол и тут же громко выматерился. На пол повалился электроинструмент. Егор вышел следом и застыл. Коридор, по которому они только что пришли – пропал. Теперь кладовка со швабрами была последней дверью перед тупиком.

- Что... происходит? – прошептал он, - Мы оттуда пришли! Помнишь?

Сергей кивнул, ощупывая глухую стену.

- Помню...

- Зубов, ты тоже помнишь?

Тот пожал плечами.

- Не уверен... Я был... малость в неадеквате...

- Пойдемте скорее, - Сергей поднял выпавший инструмент, сунул болгарку Зубову, - Если пространство начало сжиматься, нам это ничего хорошего не сулит...

Они заторопились по коридору в обратном направлении, на каждом повороте опасаясь, что снова окажутся в тупике, но через некоторое время с облегчением вышли к лестнице. Егор, помимо облегчения, начал испытывать и тягостный ужас. Он часто бывал в подвале. Может, и не знал его, как свои пять пальцев, но знал расположение щитовой и теплового пункта. Они как раз были в этом крыле... Теперь остался только коридор – длинная, обитая плиткой кишка... Последняя надежда на то, что вся эта история – просто недоразумение, вызванное отравлением – таяла...

За проходной (Часть 4)