Продолжение поста «Змея под кожей»⁠⁠4

Глава 5

Артур сел в сене, мгновенно проснувшись. Голова загудела с новой силой — спал он на боку, и повязка сбилась, присохла к ране.

— Сколько их? — спросил он, нашаривая револьвер.

— Трое, — тихо ответила Марта. — С юга едут. Не местные. Я их с крыльца увидела.

— Узнать могут?

Она посмотрела на него внимательно. В предутреннем свете, сочившемся в щели сарая, лицо ее казалось вырезанным из камня.

— А должны?

Артур промолчал. Быстро натянул рубаху, сунул револьвер за пояс, пригладил волосы — глупо, но жест был автоматическим. Марта следила за ним без страха, оценивающе.

— Если спросят, — сказал он, — я путник. Переночевал и ухожу.

— Скажу, — кивнула она. — Иезекиилю тоже скажу. Ты в дом не суйся пока. Сиди здесь.

Она выскользнула наружу, прикрыв дверь.

Артур остался в полутьме. Сквозь щели в стенах пробивались полоски света — солнце только вставало, длинные тени лежали на земле. Он приник к щели, пытаясь разглядеть двор.

Всадники уже были у ворот. Трое. Высокий, в черной шляпе, даже не слез с лошади — стоял, нависая над загородкой. Двое других спешились, держа винтовки наперевес. Лошади в мыле — гнали сильно, не жалели.

Марта вышла на крыльцо, скрестив руки на груди. Ружье она оставила в доме.

Высокий тронул лошадь вперед, к самому крыльцу. Голос долетел отчетливо, с хозяйскими нотками:

— В доме кто?

— Я одна, — ответила Марта. Ровно, без дрожи.

— Врешь. — Высокий сплюнул под ноги. — Следы мужицкие у ворот. Свежие. Выводи.

— Нет тут никого.

Высокий даже не повернулся к своим. Только руку поднял — короткий жест.

Один из спешившихся, низкий и коренастый, сразу двинулся к дому. Второй — тощий, с длинными патлами — развернулся к сараю и пошел напрямик через двор.

— Стой! — крикнула Марта и шагнула с крыльца, пытаясь загородить дорогу тощему.

Тот даже не замедлился. Коротко, без замаха, ткнул ее прикладом в плечо. Марта охнула, отлетела к стене, схватилась за ушибленное место. Но не упала — устояла.

Из дома вышел Иезекииль.

Хромая, опираясь на палку, с лицом белым как мел. В руке он сжимал ружье. Ствол смотрел в землю, но пальцы на спусковом крючке лежали.

Низкий, тот что шел к дому, развернулся к нему и вскинул винтовку. Ствол уперся Иезекииль в грудь в двух шагах.

— Брось, старик, — сказал он лениво. — А то ведь пальну ненароком.

Иезекииль остановился. Ружье дрожало в его руках. Он смотрел на ствол что уперся грудь, на жену, прижатую к стене, и в лице его была только злость — без страха.

А тощий уже подходил к сараю.

Артур видел его лицо сквозь щель — спокойное, деловитое, без злобы. Просто работа. Человек идет открывать дверь, за которой может быть смерть, и ему все равно.

Тощий взялся за щеколду.

Артур понял, что время кончилось. Он шагнул к двери — и дверь вылетела сама. Вернее, это он вышиб ее ногой, но приказ отдало не сознание. Тело просто сделало то, что умело лучше всего.

Он еще не успел подумать — а руки уже держали револьвер, палец уже жал на спуск.

Первый выстрел. Тощий даже не вскрикнул — просто дернулся, выпустил винтовку и осел в пыль. Пуля вошла ему в грудь, и Артур видел это, но не чувствовал, как нажимал курок. Палец сделал это сам.

Второй выстрел. Высокий на лошади разворачивался, хватался за револьвер — и рука Артура уже поймала его, повела стволом, выстрелила. Попала в плечо. Тот закричал, выронил оружие, схватился за рану.

Третий. Низкий с винтовкой у груди Иезекииль разворачивался, палец ложился на спуск — и в этот момент рука Артура уже довернула ствол, уже нажала. Пуля вошла низкому в шею. Кровь хлынула фонтаном, он упал лицом в пыль, забулькал и затих.

Тишина.

Артур стоял с дымящимся револьвером и смотрел на тела. Опять. Эти руки опять сделали это без меня. Я даже не успел испугаться. Только сейчас до него дошло: он вышел, он стрелял, он убил. Но воспоминания об этом были чужими — будто он смотрел кино, где главный герой делал всё сам, а он просто сидел в зале.

Руки тряслись мелкой противной дрожью. Револьвер в ладони ходил ходуном.

Высокий, раненный в плечо, сполз с лошади, сидел на земле, прижимая ладонь к ране, и смотрел на Артура с ненавистью и страхом. На груди его, под расстегнутой курткой, блеснула бляха.

— Сэм Купер, — выдохнул он. — Чтоб тебя черти взяли. За шерифа и маршалов теперь ответишь. За всех ответишь.

Артур шагнул к нему. Ноги слушались плохо, пришлось сделать усилие, чтобы не упасть. Револьвер смотрел маршалу в лицо. Палец лежал на спусковом крючке.

— Сколько вас? — спросил он. Голос сел, пришлось прокашляться. — Кто еще идет?

Маршал сплюнул кровью.

— Иди ты. Весь округ знает твою рожу. Тебя каждая собака ищет. Даже если меня убьешь — другие придут.

— Я спросил: кто еще идет?

Молчание.

Он повернулся к Марте — Скажете: пришёл головорез, перестрелял всех и ускакал. Поняли?

Она стояла у стены, прижимая руку к ушибленному плечу, и смотрела на него. Лицо ее было белым, глаза — широко раскрытыми, дикими. Она смотрела на трупы, на кровь, расползающуюся по пыли, на раненого маршала, сидящего у крыльца, — и мелко тряслась. Вся. С головы до ног.

— Марта... — начал Артур.

Она вскинула руку, останавливая его. Губы дрожали, она пыталась что-то сказать — и не могла. Только хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Убирайся, — выдохнула она наконец. Голос был чужой, высокий, срывающийся. — Убирайся отсюда. Сейчас же.

— Марта, я...

— Ты привел их! — закричала она вдруг. Крик вырвался — пронзительный, истерический, разорвавший тишину. — Ты привел смерть к нашему порогу! Убирайся, проклятый!

Она задохнулась, схватилась за горло, и по щекам потекли слезы. Плечи тряслись, она закрыла лицо руками и завыла — глухо, страшно, как воют женщины, у которых отняли всё.

Иезекииль подошел к ней, обнял за плечи здоровой рукой. Марта прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь, и вой перешел во всхлипы — частые, судорожные, без остановки.

Старик поднял глаза на Артура. Взгляд был тяжелый, усталый, но не злой. Просто усталый.

— Уходи, парень, — сказал он тихо. — Ты возможно спас мне жизнь. Спасибо. Но если останешься — нас убьют вместе с тобой. Ты это понимаешь.

Артур смотрел на них. На старика, прижимающего к себе рыдающую жену. На трупы во дворе. На раненого, который сидел у стены и тяжело дышал, прижимая руку к плечу.

Он хотел что-то сказать. Извиниться. Объяснить. Но слова застряли где-то в горле. Он просто стоял и смотрел на Марту, и не мог пошевелиться. Секунда. Две. Пять.

— Простите, — выдавил он наконец. Голос сел совсем, пришлось прокашляться. — Я не хотел...

— Знаю, — перебил Иезекииль. — Не хотел. Но вышло как вышло. Уходи.

Он кивнул на лошадей маршалов.

— Бери коня. Еду бери. И уходи.

Артур, отошел на шаг. Посмотрел на тела. Двое мертвых. Трое людей закона. Теперь он не просто бандит с ордером — он убийца маршалов. Пощады не будет, да и у стариков явно проблем прибавится если эта каланча расскажет о том что они мои пособники.

Стиснув зубы так что хрустнула эмаль, Артур вскинул револьвер и с внутренним отвращением к самому себе выстрелил раненому в голову.

Артур шагнул к лошадям. Ноги заплетались. Он обошел труп тощего — стараясь не смотреть под ноги, — добрался до гнедого с белой звездой во лбу. Быстро осмотрел седло — в переметных сумках нашлась фляга с водой, горсть сухарей, запасные патроны для револьвера и одеяло. Он перекинул сумки через плечо, отвязал повод.

Попробовал вскочить в седло — и нога соскользнула. Лошадь дернулась, он едва не упал, вцепившись в луку. Со второго раза получилось. Он сел, хватаясь за гриву, чувствуя, как дрожат колени.

Оглянулся.

Марта стояла, прижавшись к мужу, и смотрела на него. В глазах ее был страх. Настоящий, животный страх — перед ним, перед тем, что он принес в их дом. Иезекииль перевёл взгляд с мёртвого маршала на Артура. В глазах его мелькнуло что-то — не осуждение, нет. Понимание. И усталость. Бесконечная усталость

— Простите, — повторил Артур.

Ударил пятками лошадь и вылетел со двора.

Сзади никто не стрелял. Только ветер свистел в ушах да стучало сердце где-то в горле.

Он скакал на север, к горам, и думал только об одном: они теперь одни. С тремя трупами во дворе. И не ясными перспективами объясняться с коллегами законников.

— Меня зовут Артур Штерн, — прошептал он в такт скачке. — Я фельдшер. Я лечу людей. Я не убийца.

Лошадь несла его на север, и ветер уносил слова.

Он скакал уже минут двадцать, когда вдруг понял: он не управляет лошадью.

Совсем.

Мысль пришла холодным уколом: он сидел в седле, держался за поводья, но не отдавал лошади ни одной команды. Ноги в стременах сами нашли нужное положение, колени сжимали бока лошади ровно с той силой, чтобы держаться, но не мешать. Корпус сам наклонялся вперед в такт скачке, гася толчки. А руки — руки просто лежали на поводьях, позволяя лошади выбирать дорогу.

Он чувствовал, как работают мышцы спины — напрягаются и расслабляются в идеальном ритме. Как диафрагма подстраивает дыхание под движение. Как тело само переносит вес, когда лошадь огибает камень или перепрыгивает сухое русло.

Он просто сидел внутри и наблюдал.

Лошадь мчалась так, будто знала дорогу лучше него. Она огибала камни, не сбавляя хода. Перепрыгивала преграды, почти не касаясь земли копытами. Выбирала тропу там, где Артур видел только сплошную стену кустарника.

— Твою мать, — выдохнул он.

Он попробовал натянуть поводья сильнее — и пальцы не послушались. Они сжимали кожу ровно с той силой, чтобы держать, но не мешать лошади. Когда он попытался сжать их сильнее, мышцы свело судорогой — тело Сэма сопротивлялось. Оно знало, что делало. А Артур — нет.

Странное чувство — быть пассажиром в собственном теле. Страшное. И в то же время — спасительное. Потому что сам бы он ни за что не проскакал так быстро по этой каменистой земле. Сам бы разбился на первом же повороте.

— Спасибо, Сэм, — прошептал он. — Хоть что-то от тебя полезное.

Горы приближались. Теперь уже быстро, по-настоящему. Ветер хлестал по лицу. Голова гудела, но боль стала далекой, почти неважной.