Кажущаяся доступность⁠⁠

Я, бывало, останавливался в гостях у своих лучших друзей, и по совместительству, братьев. Ну  там, третий курс, практика, в портфеле булькает что-нибудь этакое, что положили в испытательной лаборатории  женщины-коллеги, мол, попробуй, со вкусом то ли сливок, то ли шоколада, то ли клюквы - от нас не убудет, вон, корона-т прислала очередную партию на анализы -  хроматография, спектрометрия и прочее всякое - ты же не против, что из 500 грамм осталось на 5 грамм меньше? Я, конечно, не против - ведь сегодня я еду к друзьям, а уж там - то и ли на 5 грамм больше, то ли меньше - все сгодится, и шоколад, и клюква. Нам ли в наши 17-20-23 года привередничать?

И на троллейбусе шестерке, за пять рублей одной монетой по дороге к ним мне встретится мельком какая-нибудь прямо красавица-красавица по своим делам, такая, что просто ой-ой!

Я там ночевал.
Я там читал "Девять принцев в янтаре" Роджера Желязны.
Мы там до полночи торчали на балконе, смотрели на ночной город и говорили, говорили... А впереди была вся жизнь.
И все были живы.
И все были здоровы.
Мамы. Папы. Бабушки.

Дедушки - нет. От них остались к тому времени - кисеты да  пластмассовый портсигар. Планшетка. Подзорная труба. Сборник стихов Беранже на серой бумаге. Трофейный микрометр - с немецким орлом, все дела, хорошо делали, гады! В 2005, 60 лет спустя - ни пятнышка ржавчины.

Ты куришь "Донской табак", а ты - красный "Бонд". Я - иногда - "Новость" от  Лиггетт-Дукат, и все мы - когда денег нет (а их нет почти всегда!) - синюю "бабу зою" - балкашку, балканскую звезду - и, если совсем швах - ярославскую "Приму", или, если хочется что-то этакое продемонстрировать - погарскую приму "Ностальгия".

Ты слушаешь "Короля и Шута" и "Сектор Газа".

Я - Summoning, Immortal, BlindGuardian.

Ты - Paradise Lost и Джона Боуи.

Мой институт. Твой техникум. Твоя аспирантура. Еще не так далеко разошлись наши дороги. Я знаю ваш  городской номер наизусть. Вы ведь всегда будете там, верно?

А воскресным ранним утром, когда наступает пора после растворимого черного кофе "Пеле" двигаться домой, я на сонной еще улице встречу тебя и твою подругу, своих однокурсниц - это будет еще одно доказательство, что город у нас очень, очень маленький, а уж откуда вы шли, я так и не знаю, да и не не хочу знать - не мое это дело.

Двадцать... двадцать пять! лет назад.

Мамы стали бабушками.
Бабушек нет.
Нет отцов.

Это мы - отцы теперь.
Наша очередь.
Далеко позади "Девять принцев в янтаре".
Счета.
Они всегда растут.
Заботы.
Их все больше.

Мне все кажется, что стоит мне только зайти в ваш подъезд, и подняться на десятый этаж в изожженном лифте, выйти на площадке с вечной кофейной банкой с окурками, и толкнуть дверь тамбура - и там меня встретишь ты - мой друг, и ты, мой друг, будешь там тоже. И мы пойдем внутрь, и будем говорить, и смеяться, и сыпать тупыми приколами, которых так много накопилось, пока мы друг друга не видели. "Коммунизм - это молодость мира, и его возводить молодым". Нам? Нет. Им. Уже - им.

Кажущаяся доступность.
Так близко, только протяни руку, и можно прикоснуться.
Этого не будет никогда. Это прошло. Это невозможно.
Опора на реальность, бессердечная ты сука.

Вас там нет, давно.

Бабушка умерла, мама (ее зовут как мою!) разменялась на площадь поменьше.

Теперь там живут другие люди, не вы.

Это теперь чужое.

Но я же... И вы.

Мы.

Мы - длящиеся события? Ведь верно?

И там - тогда! Мы, на том балконе, под летним небом, и под песни Цоя, из музыкального центра "Айва", (ему до усрачки хочется перемен!) - Мы есть. Мы ведь есть, правда?

Самое большое богатство. Все, кто был. Все, что было.

Оно было не зря.

Важно - то, что ускользает. Кажущаяся доступность. Вот о чем я хотел сказать.

Каждую секунду - много раз! Я пробую ее ухватить.

И убеждаюсь лишь, что хватался за воздух, потому что то, что прошло - то прошло.

Сейчас - исчезающий росчерк.

Сейчас - очень жестокое слово. Его второе имя - "сейчас, и больше никогда".