Это он и есть, этот самый «КЗ», вынесенный в название. Концентрационный лагерь.

- Налево – в туалет, направо – можно попить воды, - показывает экскурсовод.

И начинается экскурсия.

Полтора часа по-честному камера проходит из помещения в помещение путем узника. От первого плаца – через санобработку, где брили наголо, мыли и переодевали, через бараки, где спали на хорошо оструганных крепко построенных на века нарах, до маленькой газовой камеры и такого же маленького очень камерного крематория. Крохотулечки-печки. С большим трудом туда набивали много трупов, когда к концу войны стекались в Маутхаузен эшелоны со всей Европы.

Последний кадр – смотритель Музея пробегает пустыми помещениями, покрикивая, что закрываем, дескать… И закрывает: какие-то двери в одном бараке, окна - в другом, а перед тем, как щелкнуть последним выключателем и погасить свет, поднимает палец, прикладывает к губам, призывая съемочную группу замереть и… становятся слышны шорохи, шаги, стоны – то ли ветра, то ли недобитого человека…

- Вот оно! – шепотом говорит он, и фильм кончается.

Он рассказывает – этот мужик – где-то в середине фильма, что он всегда слышит шаги, что обитатели лагеря – все здесь. Они его не покинули… И поднимает палец к небу, выходя из корпуса. Камера смотрит туда, куда он указывает, а там небо. Чистое, голубое… Вокруг зеленые поля, в которых крови столько, что трава должна вырастать не зеленой, а красной. И мужик показывает, что в чистом небе НЕТ ПТИЦ. В этой части неба – над Маутхаузеном – более 60 лет птицы не летают и НЕ вьют гнезда.

Хороший был бы фильм-экскурсия, каких немало. Ан не случилось… Потому что режиссер сделал шаг в сторону: постучал в двери живущих по соседству с лагерем людей. И деликатно спросил, как им тут живется. У молодых – как живется им в старом доме, где жили эсесовцы, служившие в лагере. У старых – трех женщин, которые были замужем за этими самыми эсесовцами… Молодые пожали плечами: чего особенного? Жили себе люди. С детьми, женами. Ходили на работу… Они ж никого не убивали и не пытали тут - у себя в доме. Хотя, тут же молодой хозяин старого дома пошутил, что смешно звучит, когда требуешь установить у себя в доме газовую печку…

А старуха глаза мечтательно закатила, когда вспомнила свою свадьбу: какие все были красивые на ее свадьбе – офицеры! В парадных формах! И какое это было счастье иметь работу вообще, а уж в Маутхаузене – редкая удача. Потому что муж ее – бедный мальчик – пошёл на фронт, ранило его там, вернулся с фронта, а времена тяжелые были: совсем нет работы, а тут еще жениться пора пришла… И так кстати работа подвернулась: прямо через дорогу от дома. Платили хорошо, свадьбу молодые закатили на славу.

Одно было плохо, - все старики вспоминают, – отвратительный запах.

От лагерной печки… День и ночь ведь палили этих поганых людей. Без остановки!

- Да-а-а-а… - вторит другая старушка. – Вонища – это да, но когда однажды все эти горы свалили прямо перед воротами лагеря – зрелище было еще более отвратительное, чем запах…

- Горы трупов? – уточняет режиссер.

- Да нет, - с сожалением уточняет она. - Они еще живые были, и вся эта гора воняла и шевелилась. И мальчики ходили и стреляли, стреляли. Добивали тех, кто еще шевелился. А потом уж кидали тушу на тушу и затаскивали в лагерь. А там – в печку…

- О, Господи-Господи-Господи… - неожиданно заканчивает старуха.

В стык к этому монологу режиссер монтирует чистенького молодого священника который служит тут же в городке.

- Вас никогда не спрашивают прихожане, где был Бог, когда все это творилось в Маутхаузене?

- Нет, но я сам задавал себе этот вопрос…

- И что?

- Ответа нет… А спрашивать – не спрашивают…

Съемочная группа проходит по улочкам сегодняшнего дня.

Море туристов со всего света. Город цветет и живет туризмом. Подле лагеря – старая таверна. Та самая, где отдыхали господа офицеры после тяжелого трудового дня.

Так же стоит бочонок пива и сидра, так же грохочут пивные кружки, так же крепкие молодые люди поют старые песни и танцую те самые танцы, которые принято было танцевать веками в этих горах, в этом прекрасном благословенном краю…

И национальные костюмы напоминают слово БАВАРИЯ.

И туристы, устав от экскурсии в Маутхаузене, от-ды-ха-ют…

Подумала тогда, что Россия распевает блатные песни – продукт творчества зэков. И никто не собрал песни вохры, и мы только слухами питаемся, что Хрущев Сталину на гармошке играл, а Политбюро отплясывало полечку. Кроме Ельцина и его «Калинки» ничего достоверно про досуг надзирателей неизвестно, что они там поют – за стенами Кремля, Лубянки, что танцуют?

Пересказывать фильм больше не буду. Вообще – пишу для того, чтоб вы знали, что есть такое в природе – этот город, этот лагерь. Там люди живут, работают, любят свою родину, гордятся ею. Тоскуют по старым временам. Старики к небу молитвенно воздевают глаза и простанывают, как замечательно было, когда придумали организацию Гитлер-югент: - Порядок был, форма красивая у нас была, каждый день нас чему-то новому учили. Главный наставник был стрелок. Охотник. И нас – детей - учил охотиться…

- А работал он где?

- Начальником лагеря…

…А в музе концлагеря посетителям показывают, что на форме узника ставили жирную яркую точку спереди – на сердце, и сзади – на спине… Чтоб целиться легче было.

Точка – это в дополнение к треугольнику.

Красный – коммунистам, розовый – гомосексуалистам, желтый – еврею…

Черный – деклассированные элементы: проститутки, бездомные, пьянь всякая…

Самый страшный треугольничек – розовый с желтой каемочкой, что означало еврей-гомосексуалист.

- С таким значком до вечера не доживали, - объясняет экскурсовод. – Максимум – два часа можно было прожить.

Всё, больше не пересказываю…

Этот фильм хорошо бы посмотреть. Всем – старым и молодым. Хорошо бы, на фестивальном просмотре, где я была, когда автор – немолодой мужчина из Англии, стоит на сцене и предлагает задавать ему вопросы. И его спрашивают, как давно работает музей, а он не знает. И женщина из зала – молодая, симпатичная, подсказывает с хорошим акцентом, что всего 20 лет…

- Вы уверены? – уточняет у нее автор.

- Да, я оттуда. Из Маутхаузена…

И в зале – тишина.

- Ну, и как вам кино? – спрашивает в тишине автор со сцены.

Женщина неопределенно поводит в воздухе рукой…

Мужчина рядом с ней тоже тянет руку. Кричит с места, что он узник этого лагеря.

- А в фильме узников нет…

И режиссер со сцены говорит, что он решил не показывать узников, чтоб не делать еще один фильм об узниках, о Холокосте, о прошлом. Потому что ему интересно настоящее…

А узник ему отвечает с места, что слово «Маутхаузен» не только название городка или того единственного лагеря, который снят, что это был огромный архипелаг – система лагерей – в которую входили лагеря поменьше…

- Да-да, - соглашается режиссер. Дескать, знаю, и что из этого?...

- А то, - отвечает узник, - что все остальные лагеря уничтожены – следов нет, а те жалкие памятники, которые успели поставить выжившие узники, - тоже уничтожены и следов не тоже найти…

И опять в зале тишина.

Нарушает ее возмущенная женщина – она тоже узник нацистского лагеря.

- Ваши экскурсоводы очень агрессивны. Почему вы выбрали их в рассказчики?

Экскурсоводы в фильме – молоденькие мрачные мальчики, очень подробно пересказывают детали пыток – так, чтобы веселые дети из Америки прониклись ужасом понимания. Например, мальчик мальчику говорит: - Ты понимаешь, что это значит, что тебя бреют ВСЕГО? Это не только голову, а еще под мышками, лобок… И лезвия – тупые и ты голый, униженный и замерзший. Дрожишь от холода и бритва тебя царапает и режет… Ты весь в крови… И опасность заражения… Тебя лишают не просто волос – тебя лишают твоей индивидуальности! А потом тебя гонят в душ… Ты не узнаешь себя в зеркале в таком виде! Но зеркала нет…

- Я с вами не согласен, - отвечает автор женщине. – Плюс – я не выбирал. Я снимал документальное кино - то, что есть…

И тянет руку еще одна женщина: - Я тоже не согласна! По-моему, очень хорошие экскурсоводы. Я была в Освенциме. Два раза. Там экскурсоводы старики, и это не так интересно, как ваши молодые…

- Оба раза были старики? – уточняет кто-то.

- Нет, на экскурсии я была один раз. В первый раз я была в Освенциме узником…

И опять - провал тишины в просмотровом зале в центре Нью-Йорка.

Мальчики – экскурсоводы – это отдельная бомба фильма. К ней сам автор был не готов, потому она даже не взрывается на экране. Ты уносишь ее в голове, и там она долго разлетается, дробя череп изнутри. Но при условии, если вы хоть что-то знаете о Маутхаузене…

- Вы почему выбрали здесь работать экскурсоводами? – в конце спросил автор у мальчиков.

Их в кадре 5 человек. Тонкие, юные…

- Чтобы не служить в армии.

- А ты?…

Все пятеро одинаково кивают.

- А почему ты не хочешь служить в армии?

- Потому что дед мне всегда с гордостью говорил, как это хорошо служить в армии, что армия делает тебя мужиком. Что ты научишься с гордостью носить форму, защищать свою страну…

- Твой дед служил?

- Да. Он офицер Вермахта. Служил.

И остальные мальчики кивают: они все – из таких же семей.

Их деды – офицеры , кто Вермахта, кто Эс-Эс.

Добавить нечего. Хотя…

Режиссер снимает на экскурсии в лагере сегодняшних солдат Германии.

Офицер стоит перед ними и говорит, что защищать демократию следует хотя бы потому, что если не демократия, то снова тоталитаризм, диктатура и – фашизм…

- Не защитишь демократию сегодня – окажешься в таком лагере завтра…

Охранником или узником…

Хороший эпизод.

Плохих эпизодов в этом фильме нет. Есть один - не снятый. И я долго стояла подле режиссера, прислушиваясь к себе – задам или не задам ему вопрос… Не сложилось.

А вопрос был простой: почему не указали дату возникновения лагеря и цифру первых погибших. ДО ВОЙНЫ.

Маутхаузен построен был раньше всех лагерей – в 1938 году.

Построен любовно и надежно – своими для своих.

Туда немцы сгоняли немцев… и австрийцев.

Тех самых, помеченных треугольничками: красных – коммунистов, розовых – гомосексуалистов. Асоциальных граждан Третьего Рейха.

Но самое главное – граждан, уклоняющихся от воинской повинности.

Молодых мальчиков, которые не хотели служить в нацистской армии Адольфа Гитлера. Большинство из них были австрийцами, которых Гитлер первыми «присоединил» к Германии. Не хотели они умирать на фронтах этого безумного лидера.

Не хотели быть членами его прекрасной Партии, не хотели участвовать в новой программе возрождения своей великой Родины, аннексированной Германией. Не рады были тому, что новый вождь предлагал простые понятные ценности: «Германия – для немцев», арийцы – лучшая нация. И бросал огромные деньги на повышение рождаемости: за каждого нового арийца партия обещала коляску-кроватку и ощутимое денежное пособие… А эти мерзавцы не разделяли прекрасную программу партии.

Десятки тысяч граждан Третьего Рейха – точную цифру установить трудно – были убиты в Маутхаузене гражданами Третьего Рейха.

Повторяю: десятки тысяч.

После чего всякое разномыслие в стране прекратилось: оставшиеся в живых пошли в партию, в армию и – на войну. Понадобился всего один год. И один хороший лагерь.

Где надзирателями – «капо» - страна поставила у-го-лов-ни-ков…

Нацисты выложили стены его из камня на века. Каждый камень – весом в 50-60 килограмм – узник втащил на гору на своих плечах. Такие полу-Сизифы, - потому что втащить камень на гору удалось, но ни он с горы не скатился, ни сам Сизиф к подножию не сошел: все полегли на горе. Красивой, зеленой, лесистой. Только без птиц в небе…

Не хватило мне в этом фильме хотя бы одной строки в начале, что лагерь построили задолго до войны граждане единой Германии для граждан единой Германии.

И до всех инородцев с цветными треугольниками уничтожили там 60 тысяч своих молодых людей, не желавших служить в армии Гитлера. Тогда бы монологи мальчиков-экскурсоводы, которые не хотят служить в армии 70 лет спустя звучали бы посильнее…

Эти мальчики сами пришли в Маутхаузен! Большие молодцы. Жаль только деды ими недовольны…

Вот такое кино. Такая история.

Как бы не про меня. Про других людей. Хотя, я верю в общечеловеческий опыт. Верю в то, что колокол всегда звонит по мне. И только ограниченность и слепота не позволяет сразу разглядеть, что я смотрела кино про себя. Моя мама была в немецком КЗ. Ее страшный опыт течет в моих венах.

- Есть кто-нибудь, кто может прочитать Кадиш? – кричит в кадре израильтянка в толпу туристов в крематории, установив поминальную свечу прямо внутри печки. – Есть здесь кто-нибудь?

Нет никого. Есть только один экскурсовод. Вергилий этого не-Дантова ада. Он молчит. А когда истекает время молчания, показывает оператору, что на стене крематория – сегодня! – кто-то из посетителей нацарапал свастику…

Всё – здесь, здесь и сейчас. Вирус жив. Чума, холера? Что это?! Как они смогли - великая нация, родина Гёте, Шиллера, Гейне?…

Отвечаю: это легко. Я выхожу из просмотрового зала на улицу. Красивый вечерний Нью-Йорк, сияющий огнями Линкольн-Центр… А сделай шаг в сторону – и вся эта шваль окружает тебя на обочине: вонючие бездомные, попрошайки, проститутки, наркоманы и торговцы наркотиками… Я не говорю о радужных флагах, которыми увешано все вокруг: «Приветствуем гей-прайд-парад!» Как я их всех ненавижу!.. Кто-нибудь может их куда-нибудь убрать, чтоб не воняло мочой метро, чтоб не вычесывали они своих вшей посреди вагона?!…

Знаю ответ: может.

Даже убрал уже однажды. Чисто было в Германии. Очень чисто. Так же чисто, как сегодня в Маутхаузене: вылизанное подворье, аккуратно расчерченные квадратики клумб. Все побритые, помытые, ходили строем… Не так давно.

Только птицы не поют… Семьдесят лет как…

Постскриптум.

Мать Тереза, на вопрос, что было самым сложным в её жизни монахини, ответила не задумываясь: «Найти внутри себя Гитлера и преодолеть его».

***

Автор текста Александра Свиридова