YulechkaPiter

Вдруг тихий, почти неуловимый звук заставил одного из школьников подпрыгнуть так резко, будто выстрелила пружина у него из‑под ног.

– Эй! Она что, живая?! – взревел он, уставившись на черепаху‑скелета.

Скелет‑Юлия склонила голову, да ещё и с видом какого‑то древнего мудреца, который сейчас будет анализировать загадку Вселенной. Её голос, холодный и точный, прозвучал как приговор:

– Писк не соответствует протоколу хранения. Возможно, требуется профилактика эмоционального чипа.

И коридор взорвался хохотом. Только Борис Макаров хранил молчание, внимательно изучая острым взглядом Скелета‑Юлию, словно пытаясь прочесть её.

Дверь кабинета распахнулась, на пороге возникла Лидия Алексеевна, и кажется, бедная географичка уже выглядела бледной. Стараясь не смотреть на робота‑девочку, она как‑то лихорадочно замахала рукой:

‑ Заходим, быстро. Не толпимся. И робот тоже заходит.

И почему‑то она надеялась, что Скелет‑Юлия почувствует смущение, может как‑то отступит. Но робот не знал значения слова ‑ «стесняться». Она вошла в класс с такой уверенностью, что дверь, казалось, отступила в испуге.

Урок быстренько начался, без лишних слов, и Лидия Алексеевна вцепилась в карту Африки, ‑ но сегодня сделала это так, как утопающий хватается за спасательный круг. А судьба уже готовила свой финальный аккорд.

Скелет‑Юлия подняла металлическую руку, ‑ это был идеальный, математически выверенный жест. Учительница побледнела ещё сильнее.

– Согласно карте 1986 года, ваши данные устарели. – произнесла Скелет‑Юлия голосом, лишённым эмоций.

– Что?..

– Эффективнее начать с климатических зон. Рост усвоения информации – двадцать семь процентов.

Учительница оглядела класс, и уже с отчаянной надеждой, словно ища поддержки:

– Дети, ну скажите ей, что у нас нормальный урок.

Но дети уже склонились над тетрадями, послушно записывая слова робота. В их движениях уже читалась обречённость.

Мальчишка шепнул соседу с трагизмом в голосе:

– Всё, мы попали. Нас будут учить роботы.

Затем, Скелет‑Юлия встала, подошла к доске, а потом изящно взяла указку из рук учительницы. Та даже не попыталась сопротивляться.

– Разрешите показать, – прозвучал голос скелета‑девочки, чёткий, как удар метронома.

Лидия Алексеевна бесшумно опустилась на первую парту, и похоже, силы уже покинули её. Ученики никогда не видели учителя, сдающегося так быстро.

И затем, голос Скелета‑Юлии зазвучал, как у диктора на радио, а металлическая рука с указкой уверенно, плавно обвела контуры Африки. Учительница огляделась, и чуть задрожала, до того тишина и послушание в классе было необычным явлением в этих стенах. И она схватилась за лоб, почувствовав странное давление; глаза не хотели замечать металлическую фигуру у доски. Но голос Скелета‑Юлии будто превратил учительницу в ученицу, и тогда Лидия Алексеевна прошептала:

– Мне что‑то плохо ....

Скелет‑Юлия медленно, элегантно положила указку на стол, и учительница услышала приближающиеся шаги, отчего ей стало ещё хуже. Женщина ещё тяжелее задышала, заметив металлические ноги и строгую юбку рядом с собой, которые беззвучно давили на неё, заставляя тело сгибаться и сгибаться. И в следующий момент, словно заботливый доктор, Скелет‑Юлия констатировала:

– У вас, однозначно, повышено артериальное давление. Рекомендую посетить медпункт, немедленно. Вам скорее всего будет сложно самой, вас проводить?

– Нет, я сама! – чуть ли не вскрикнула учительница, и закрыв лицо рукой, вылетела из кабинета.

Дверь хлопнула. Скелет‑Юлия вернулась к доске. Она осторожно, как‑то мягко прижала металлическую черепаху к своей металлической груди, словно талисман, а затем вновь взяла указку, и когда подняла её к карте, лица учеников приподнялись очень синхронно с указкой. И Юлия объявила:

– Урок продолжается. Африка – богатый культурами материк!

Где‑то в углу раздался тихий голос азиатского мальчика:

– Если роботы начнут ставить оценки, я уеду в Казахстан.

‑ Я тоже свалю. – сказал другой мальчик.

‑ Не отвлекаемся! – прозвучал голос Скелета‑Юлии, и тут же все выпрямились.

***

Ольга Фридриховна Ваккер, учительница истории, российская немка из той особой этнической группы русских немцев, что когда‑то переселилась в Москву из Сибири. Сейчас она испытывала небывалое волнение, ведь ей предстояло вести урок в классе со Скелетом‑Татьяной.

Когда она перешагнула порог класса, тут же несколько подростков вскочили с мест и разразились привычной пошлой шуткой:

– Хай‑Гитлер, ахах. – донеслось из дальнего угла класса.

Ольга Фридриховна привычно сдержала вздох, ‑ она уже давненько смирилась с этими подколками. Но подростки, в моменте своих привычных смешков, упустили из виду то, что в классе восседала Скелет‑Татьяна. И едва учительница успела присесть, как хохот внезапно стих, и атмосфера в классе изменилась. Ольга Фридриховна вскинула голову, её вопросительный взгляд метнулся по классу, и она увидела, что Скелет‑Татьяна приподнялась. Её неподвижный, пронизывающий взгляд устремился на пошутивших одноклассников, и в этом взгляде не было ни злости, ни насмешки, а только холодная, непостижимая внимательность, и подростки заёрзали на местах. Один из них, не в силах выдержать этот взгляд, сорвался с места:

– Чё она уставилась?! – уже дрожал его голос.

Теперь мальчик метался взглядом между учительницей, друзьями и Скелетом; он словно уже искал спасения, но Скелет‑Татьяна не отвечала; она просто смотрела; её взгляд словно проникал под кожу. Класс затаил дыхание, и казалось, помещение сгустилось, став вязким и давящим.

И прозвучал голос, очень ровный и механический:

– Ольга Фридриховна, покиньте, пожалуйста, класс.

Учительница застыла.

– Что? – вырвалось у неё.

Голос повторил:

– Прошу вас, покиньте класс.

Школьники вжались в парты, будто пытаясь стать незаметнее. Атмосфера стала удушающей, словно в крошечной комнате разом скопились века истории, тяжёлые, как могильные плиты.

А Ольга Фридриховна растерянно моргала, пытаясь осознать происходящее.

– Я ... я не понимаю. – прошептала она.

Но Скелет‑Татьяна повторила в третий раз:

– Я вас очень прошу, покиньте класс.

И ноги Ольги Фридриховны сами понесли её к двери. Она не понимала, что происходит, но чувствовала: граница между реальностью и чем‑то иным только что сдвинулась.

И когда дверь захлопнулась, класс погрузился в абсолютную тишину. Подростки сидели с окаменевшими лицами. Что происходит? Почему Скелет‑Татьяна выгнала учительницу? Что будет дальше?

Медленно, словно тень прошлого, Скелет‑Татьяна двинулась к доске; и каждый её шаг отдавался в ушах подростков тяжёлым ударом, и скрип паркета эхом разносился по классу, будто умножаясь. Дети задерживали дыхание, боясь привлечь её внимание.

Скелет‑Татьяна остановилась в центре класса: высокая, неподвижная, пугающая. Её взгляд по‑прежнему был прикован к тому самому мальчику, что выкрикнул фразу.

А затем прозвучали слова, холодные и чёткие:

– Записываем в тетради: Треблинка. Майданек. Освенцим.

И ручки задрожали в руках школьников, когда они начали поспешно выводить буквы.

– Польша! – прозвучало новое слово, словно удар молота.

И дети писали, но каждый штрих давался с трудом, и каждая буква выводилась коряво.

***

На большой перемене Скелеты вышли во двор, ‑ и вся школа за ними. Впервые никто не нёсся по школьному двору. Все они наблюдали картину:

Там прямо шли Скелеты: Татьяна, Дмитрий, Георгий и Юлия со своей черепахой. Они дружно прогуливались; и это были подростки; да Скелеты, но подростки. И это были подростки из другого мира. Это было так удивительно; они ходили медленно, как‑то элегантно, да ещё и о чём‑то друг с другом перешёптывались. И будто сама погода замедлилась, и подстраивается для них, для этих фигур; будто сам ветерок старается слишком не шуметь от уважения к ним, а деревья будто с уважением простилают им дорогу. И будь вы там, вы бы не заметили костей, вы бы видели отдаляющиеся спины, прямые, излучающие какое‑то достоинство; и будто птички пытаются кружится рядом с ними, чтобы подслушать их разговор. А лица школьников … они не могут переварить этот факт. Один из мальчиков, совершенно потеряв чувство того, что видит неодушевлённого робота, начинает паниковать и думать: – «почему эти кости так уверенно чувствуют себя в этом дворе? Они же первый раз тут …».

Откуда эти странные чувства, будто этот двор принадлежал когда‑то другим, и теперь, эти другие, здесь? Будто и вправду советские школьники перенеслись сюда, как на машине времени, и мало того, они чувствуют себя здесь, как дома! Их совершенно не смущает, как на них реагируют, они следуют своей установленной программе; они будут диктовать здесь новый образ жизни, или уже начали диктовать! Но они роботы, они не могут быть уверены в себе, или сомневаться, или хотеть чего‑то. Но сегодня, они уже провели свои уроки по литературе, географии, биологии, и почему‑то, никто им не сопротивлялся.

А школьники всё стояли и не шевелились; и как же замер этот момент, в котором они видели отдаляющихся Скелетов. Они видят, как их очертания скрываются за тенью солнечных лучей, нежно упавших на деревья вокруг, на скамейки и двор.

Но куда они идут, так дружно, вместе, вчетвером? О чём разговаривают? Может они просто решили прогуляться вокруг школы?

И Вова Савельев тоже здесь, и вместе с дружками, не скрывает свою злобу. Он уставился на Бориса Макарова, его кулачки невольно сжимаются, ‑ и это ни просто так. Совсем недавно Скелет‑Татьяна защитила Бориса. Она не дала ни Вове, ни этому Пельменю, обидеть его в её присутствии. Это произошло в коридоре, и вдруг, совсем от себя не ожидая, хулиганистый подросток не нашёл слов, чтобы ответить Скелету, ‑ нет, не Скелету, а этому существу из какой‑то далёкой эпохи. И куда вдруг подевалась смелость? Вова Савельев никак ни мог понять, почему замечание этого советского Скелета‑подростка словно парализовало его.

И теперь он вместе с другими школьниками наблюдал за вражескими силуэтами.

***

Тем временем, учёный Иван Иванович, находясь неподалёку в недрах лаборатории, зашелся в сухом, похожем на рассыпающийся горох, хихиканье, дрожащей рукой листая свой личный дневник, куда и записывал самые сокровенные мысли и идеи. С энтузиазмом оставляя жирные кляксы, он вывел гигантские, пляшущие буквы: Дело пошло, дело пошло! Затем вскочил и, напоминая взбудораженного аиста, принялся нарезать круги по комнате, разговаривая сам с собой, чередуя визгливый смех с театральными поклонами пустоте.

‑ О, Семён... Сенечка Козловский! – бросил он пыльному бюсту на полке. ‑ Благодетель ты мой, недогадливый! Спасибо тебе голубчик.

Наконец он рухнул на старый, испускающий облака пыли диван. Одним точным движением тоненького пальца он нажал на кнопку доисторического магнитофона. Раздался щелчок, шипение, и в пространство лаборатории ворвался «Танец с саблями» Хачатуряна. Стеклянные реторты вошли в резонанс, вызванивая бешеный ритм, и стрелки манометров забились в конвульсиях. Иван Иванович раскинул руки, словно обнимая весь мир, и замер с блаженной, карикатурной улыбкой на лице. Музыка гремела, стены дрожали, а триумф гения или безумца окончательно закрепился под мощными звуками оркестра.

В то же время, радость настигла и Семёна Козловского, который заполнил кабинет сигаретным дымом, но теперь уже, этот дым – был позитивным. Он также уже начал праздновать свою победу. Только‑только скелеты провели свои уроки, а он сообщает своей жене приятные новости по телефону:

‑ Да, милая, у меня всё под контролем. Они блестящие ученики. Эти роботы – революция.

И широкая улыбка Козловского наводила на мысль, что он уже не беспокоится об идеях Ивана Ивановича, не страшится чрезмерной советизации. Как только ему сообщили, что ученики сидели на уроках тихо, воспринимая роботов‑скелетов, как учителей, тут же все беспокойства улетучились.

И тут, в дверь кабинета постучались, и заглянул молодой парнишка:

‑ Извините, меня направили к вам из ...

Увидев, что директор даже воспринимать его не стал, мальчик чуть растерялся, но на всякий случай добавил:

‑ Я победитель городской олимпиады по физике.

Козловский даже не поднял лица; плечи его будто смеялись над парнишкой, а в голове у него мгновенно пронеслись дни отчаянных попыток договориться с директорами других школ и заманить хоть пару приличных учеников к себе.

Парнишка продолжил неуверенно перечислять свои успехи, но Козловский громко отрезал:

‑ Не нуждаемся в отличниках. До свидания!

И мальчик немного затрясся.

‑ Но мне сказали ...

‑ До свидания молодой человек! – повторил Козловский, раздражаясь, что мальчик не даёт сделать затяжку, и сигарета так и дожидается хлопка двери, ‑ бедная сигарета …

И парень исчез. Директор, улыбаясь, продолжил в трубку:

‑ Да, дорогая, спешить с Министерством не буду, да и сообщать я не должен, пускай сами свяжутся. Сами всё узнают, и ещё спасибо скажут. Вот они, высокие технологии. Для этого и нужны. Вот это я понимаю.

В этом хаосе затерялся Борис Макаров; он был весь сосредоточенный, опять в своих бумагах, и пытался записать идеи для нового сочинения, но не вышло: чей‑то бутерброд с силой врезался прямо ему в лицо. Тут же Борис схватил свои листки и спасаясь, рванул к выходу. А когда буфетчицы, доведённые до предела, схватили швабры, словно средневековое оружие, и угрожающе шагнули вперёд, подростки восприняли это как вызов, с хохотом и криками:

– Да блин, они реально идут на нас со швабрами, капец!

– Кто не успел – тому трындец!

И грохот отодвигаемых стульев слился в единый гул; сразу же толпа школьников синхронно бросилась вон из буфета. Потом, в дверях образовалась шумная пробка: кто‑то перепрыгивал через порог, кто‑то, смеясь, втискивался плечом между соседями.

В коридор они выплеснулись бурным потоком и разлетелись в разные стороны. Там, в центре этой беготни, появилась завуч; она растерялась с зажатым в руке журналом, но попыталась как‑то взять ситуацию под контроль:

– Так что происходит?! А ну ЦЫЦ!

Но похоже, она только подлила масла в огонь; её призыв к тишине утонул в издевательском вое; подростки подхватили её слова как фанатскую кричалку и заорали на весь этаж:

– Она сказала ЦЫЦ! ахаха ... ЦЫЫЫЦ!

А бедный Борис Макаров всё метался в этом людском водовороте, уже окончательно потеряв ориентацию; отовсюду на него летели потные локти, рюкзаки, ругательства. Не успел он увернуться от летящей мимо группы пятиклассников, как на него налетела толстушка старшеклассница, и удар плечом был такой силы, что Борис буквально вылетел из ботинок и плашмя рухнул на кафель.

– Ну ты и тормоз, Макаров! Смотри, куда встал! – прошипела она, даже не обернувшись.

И Борис теперь попытался срочно закрыть собой драгоценные листы, барахтаясь в липкой жиже, принесённой на подошвах из буфета. Чей‑то грязный кроссовок едва не впечатался в его лучшее вступление, и уже не оставалось ничего, как сжаться в комок. Борис ожидал, что его сейчас просто раздавят. И вдруг ...

Тишина! Будто в школе выключили звук. На несколько секунд коридор словно вымер. И затем, в этой звенящей пустоте, раздался голос, ‑ и такой чистый, глубокий и спокойный, словно прозвучал удар серебряного колокола:

– Товарищ, эта мочалка вас не сильно ушибла?

В первую секунду Борис побоялся даже пошевелиться. Потом медленно поднял глаза, и чуть сердце не пропустило удар от увиденного. Прямо перед ним стоял … СКЕЛЕТ. К Борису тянулась костная рука, белесая и пугающе детальная. Она тянулась изящно, предлагая помощь, но Борис не двигался. Тогда голос, доносящийся из‑за черепа, мягко продолжил:

– Вы бумаги не растеряйте. Я Юлия, а это моя Черепаха.

И тут, крик пронёсся по толпе, и такой, каких даже эти стены ещё не слышали.

– Аааа, это же Скелет разговаривает! Она … он … она говорящая …

– Блин, она сказала что‑то … она с Борей разговаривает, я видел!

– Смотрите, ещё трое идут …

И действительно: у входа в школу виднелись ещё три Скелета; они приближались. И они одетые … в стиле советских школьников? Да, похоже на то: у них портфели, и аккуратно застёгнутые куртки, и даже парики, но черепа вместо лиц. Они двигались с неестественной грацией; на первый взгляд, когда они приближались, многим показалось, что это гуманоиды, сошедшие только что с космического корабля; в тот момент оставалось только в страхе затаить дыхание. Борис какое‑то время стоял весь зачарованный, сжимая свои бумаги, но потом наконец осознал себя и тихонько отступил назад. Где‑то с краю, за группой школьников, спрятались Вова Савельев с дружками, и тоже застыли, как статуи. Охранник «Прыщавый» забыл о своём чае, который теперь украшал пол.

Напряжение в коридоре достигло апогея; все продолжали стоять с широко открытыми глазами. Но потом вдруг ворвался громкий, знакомый голос:

– А ну тихо!

И в центр коридора влетел Семён Козловский. И сейчас, он будто стал вдвое меньше и круглее, чем обычно, с его бликующей лысиной в свете ламп. Сначала, дрогнув от Скелетов, директор потерял равновесие и приземлился на пятую точку; затем пружинисто вскочил, поправил штаны и провозгласил:

– Сохранять спокойствие! Это всего лишь Роботы, роботы. Это научный эксперимент, это ... пугаться не надо ... просто научный эксперимент ...

И после этих слов, страх немного растворился. Где‑то стоящая между крупными школьниками, маленькая Ксения Петрова, прошептала:

– Круто, почти как Мега‑Пекачу в школьной форме!

Скелеты уже стояли в идеально ровной линии.

Неподалёку стояли подружки Дарья и Вика, те самые фанатки «Тату»; одна из них, хоть и испытывала лёгкий страх, но не подавала виду, и приняв храбрый вид, громко жевала жвачку, раскрывая при этом рот вовсю, и поигрывала брелоком в форме пистолета.

– Научный эксперимент? А чё, прикольно. – сказала она подруге.

Наконец, один из Скелетов, напоминающий девочку, как‑то торжественно выдвинулся вперёд. И немножечко всех отбросило назад, на пару сантиметров, когда Скелет сделал шаг. Все смотрели, не моргая – «Что же Скелет собирается произнести?».

– Товарищи! ‑ прозвучал голос, с каким‑то высоким достоинством, отчего даже учителя почувствовали себя какими‑то … невоспитанными что ли? ‑ Позвольте представиться, я Татьяна. А это Георгий, Юлия и Дмитрий. Просим принять в коллектив!

Когда прозвучали эти слова, толпа подростков так недоумённо переглянулись между собой, будто услышали что‑то на китайском. За ними стояла завуч, которой было ни до слов, она только держала руку на груди, довольная тем, что сердечко успокоилось.

Один из младшеклассников заметил в руках Скелета‑Юлии костяную черепаху; причём черепаху‑скелета, которая, кажется, шевелилась.

– Ой, смотрите, у неё на руках там кажется … черепаха! Это что, типо, скелет‑черепаха?

Теперь все разом уставились на эту черепаху. И наконец Семён Козловский вспомнил, что он директор. Он схватился за штаны и демонстративно вытянулся, уже собираясь что‑то сказать или объявить. Но тут Скелет‑Татьяна его опередила и мягко произнесла:

‑ Вид у учащихся небрежный. Куда форма подевалась?

И услышав это, Козловский почувствовал себя мальчиком, которого отчитывают взрослые. Стало неловко, но нужно было взять себя в руки, и после недолгой паузы, он собрался, уверенно поднял руку, и объявил:

‑ Так, ребята, давайте‑ка разойдёмся в классы! А вы, все четверо, пойдём‑ка в мой кабинет. Всё ребята. Слышали? По классам, быстро!

Скелеты ушли с директором, школьники ушли в классы, и школьные коридоры притихли. Но воздух вибрировал от невысказанного любопытства. Сама школа затаила дыхание.

И особенно не могли сдержать эмоций младшеклассники. Теперь они то и дело подбегали к учительницам, дёргали их за рукава, и заглядывали в глаза с нескрываемым азартом:

– Ну можно тихонько посмотреть, что они там делают? Можно быстренько?

В это время в директорском кабинете четверо Скелетов ‑ жутковатых советских инопланетян ‑ выстроились перед Семёном Козловским, и директор выглядел немного растерянным, даже напуганным. Он пытался наладить контакт, познакомить их со школой, объяснить правила, но с каждым словом ощущал, как почва уходит из‑под ног.

Между тем два отважных младшеклассника совершили дерзкий рейд. Они нашли предлог покинуть класс – якобы срочно нужно в туалет – и подкрались к двери кабинета директора. И тихонько прильнув к узкой щели, мальчишки попытались разглядеть Скелетов. Ух, вот они кости, кажется Скелета‑Девочки, потому что там юбка! И идёт какой‑то серьёзный разговор …

И затаив дыхание, мальчишки подслушивали, ловили каждый звук. А когда дело дошло до смешного, то закрыли рты друг другу ручками; они слышали, как Козловский запинается, пытаясь подобрать слова для разговора с металлическими созданиями. И кульминацией их смеха стал диалог, когда Козловский, осознавая превосходство Скелетов в знаниях, осторожно попросил:

– Пожалуйста, не будьте слишком строгими в вопросах учёбы ...

Но Скелет‑Татьяна не дала ему закончить, она медленно перевела взгляд на портрет Александра Пушкина, висящий на стене рядом с директором, и потом произнесла с удивительной поэтичностью:

– Директор, знания придут. А главное – беречь честь смолоду, что в школе, что за её стенами.

В этот момент и послышался тихий, сдавленный смех за дверью кабинета. Младшеклассники переглянулись:

– Она сказала это ... берегите смолоду! Хаха, Козловский тупит!

А в туалете школы имени Пушкина уже стояла тревога. Там, словно капитан пиратского корабля перед битвой, стоял Вова Савельев; командир так и хотел показать дружкам, что всё под контролем, но это выглядело не убедительно. Он нервно тряс ногой, выбивая дробь на холодном кафельном полу, и похоже, грязная труба рядом с ним, на которую он пялился уже минуть десять, никак не даёт ответов на – «Что же делать?». Пока что, его пальцы лишь судорожно сжимают сигарету, а взгляд мечется между двумя дружками. Слышно только тихое шипение воды в трубах. Один из дружков с загадочным прозвищем «Пельмень» стоит ссутулившись, у раковины, и крутит в руках пустую пачку от чипсов. Другой ‑ Юра, прислонился к стене, и наблюдает за Вовой так, будто ждёт приказа к атаке.

– Это они типо нас роботами решили запугать, – говорит Вова. – учиться хотят заставить. Я знаю. Да я им могу этих роботов пополам сломать!

– Вов, а что такое научный эксперимент? – испуганно спрашивает Пельмень.

– Это проверяют типо они работают или нет ...

– Так они же вроде работают ...

– Ну или временно здесь просто ... – Вова делает глубокую затяжку.

Думая о Скелетах, он всё больше начинает напоминать льва, загнанного в клетку, ‑ такой грозный и растерянный.

Юра отрывается от стены; его голос звучит задумчиво:

– А чё это они так странно разговаривают? Как из старых фильмов.

Вова резко поворачивается к нему.

– Они по ходу советские.

– Какие?!

– Совветтсские! – громче повторяет Вова. – У меня мама советские фильмы любит, целый день смотрит. Эту, как его … Бриллиантовая рука!

А Пельмень вдруг оживляется; его лицо озаряется внезапной догадкой:

– А, да! Мой папа тоже там что‑то смотрит про партизан. И ещё говорил – великую страну угробили из‑за колбасы!

И тут Вова выпрямляется и заявляет:

– Я сам организую партизанский отряд против этих скелетов. Мы им покажем, кто тут главный!

– Блин, этот Макаров радуется, стопудово. – осеняет Пельменя.

Юра подхватывает с ехидством:

– Ага, его тема! Щяс ещё оживут, не дай бог, и его это сочинение будет в яблочко!

– Не тупи! – рявкает Вова; все мгновенно затихают, будто по команде ‑ Смирно.

И на несколько секунд в туалете повисла тишина. Затем Пельмень осторожно нарушает молчание:

– Слышь, Вов, а там же у них вроде кости, ну, крепкие?

Юра хмыкает:

– Да они максимум из металла сделаны.

Но Вова задумчиво чешет затылок; его лицо искажается в гримасе напряжённой мысли. Потом он резко вскидывает голову, и в его глазах загорается огонёк решимости:

– Забей. Что‑нибудь придумаем. Главное, чтоб не спалили.

– Да мы за двадцать еле успели в тот раз …

– А слабо за десять? – улыбается Дарья, и её улыбка, яркая и немного опасная, точь‑в‑точь как молния на куртке; будет, наверное, распаривать сейчас школьные коридоры …

– Ты выдумщица, это нереально. – говорит Вика.

Они переглядываются, и в одних этих взглядах виден целый мир подростковой свободы: вызов правилам, жажда приключений, ощущение собственной неуловимости … и всё же лёгкая паника: «А вдруг нас поймают?»

– Слышь, а прыщавый не спалит?

– Ты чё, забыла? Ждём, как только наливает чай, и бежим, – отвечает Дарья и поправляет свои прядь волос с движением как у ловкого спец‑агента.

У них в руках старенький кассетный плеер: его пластик уже засален, там куча мелких царапин, и после щелчка кнопки включения, из динамика рвётся любимый ритм: «Нас не догонят!», и девчонки тихонько крадутся к выходу; они как тени в коридоре, идут слегка на цыпочках, втягивают плечи и стараются не дышать; а охранник, которого называют «прыщавым», опять поглощён своим ритуалом: он медленно помешивает сахар в надбитой кружке, уставившись в одну точку, и снова слышен этот противный скрежет. Конечно, для девчонок он просто цепной сторожевой пёс.

– Во повезло! – шепчет Вика.

– Ну что, насчёт трёх… погнали! – не даёт себе времени на раздумья, Дарья.

И по коридору разносится ‑ «Нас не догонят!»; плеер орёт на полную мощность и девчонки срываются с места, оставляя за собой лишь эхо смеха и адреналина, и их смех, сливаясь с ритмом музыки, превращается в нечто вроде победного клича: «Мы покоряем этот мир. Ну или хотя бы Макдак»; охранник замирает с ложкой в руке, увидев их в момент, когда они несутся к двери, и смирившись, что уже поздно, продолжает помешивать чай дрожащей рукой и бубнить себе под нос ‑ «Ну вот опять, нашли момент …».

Москва пасмурная, она встречает беглянок холодным ветром, но подружки смелые и шире распахивают куртки, подставляя воздуху свои разгорячённые лица; как будто холод смешивается с адреналином и остужает после побега щеки, и как будто пьянит девчонок, а не пугает.

‑ «Нас не догонят!» – продолжают они скандировать.

Тут спотыкается одна из девчонок, и книгу, вылетевшую из расстёгнутого портфеля, подхватывает случайно проходивший мужчина: он немного лощёный, с каким‑то журнальным лоском.

– Девчонки Тату, будете такими яркими, возьму вас в рекламу. – говорит и улыбается, взгляд немного игривый. ‑ Я как раз планирую съёмку с подростками. Будем йогурты выпускать.

– Да какие йогурты, вы чё?!…

Хоть девчонки и смеются, но в их глазах мелькает искра интереса, прямо как у котят, увидевших лазерную указку.

– Ну смотрите, только уроки часто не свистите, беглянки …

– А вы как узнали?

– Так вы же из Пушкинской школы выбежали. Моя дочь Ксюша там же учится. Может, слыхали, Ксения Петрова? .

– А, не, чё‑то не видела …

– Понимаю, школа у вас большая. Ну ладно, летите. Только осторожнее, а то опасно так нестись под Тату …

Сначала девчонки переглядываются, смеются, затем подхватывают напоследок ритм своей победной песенки и чуть ли не перекрикивая шум большого города, летят дальше по московским улицам, пока их дерзкий смех ни тает в сумерках.

Теперь переместимся в следующее утречко, там уже стоит привычный школьный гул. Коридор школы имени Пушкина превратился в стадион, и сразу рюкзаки полетели на пол, потому что это не рюкзаки ‑ это ворота; а Лёха фонтанирует на весь коридор своей энергией, он сделал мяч из носков ...

– Ну чё? До пяти голов? ‑ выкрикнул он, пиная свёрток с носками, и вид у него прям как у профессионального футболиста …

Но тут послышался грохот ведра, и из‑за угла пожаловала уборщица: встала вся злая, в мыльных брызгах, с багровеющим лицом. Подростки отлетели – «вот блин». Лёха тоже отшатнулся, но как‑то удержал на лице улыбку, и началось:

– Опять тут футбольный матч устроили?! Я тут коридоры мою, а они… Вам что, физкультуры мало?! Ты что тут свои грязные носки пинаешь?! Или идите к чёрту на седьмой этаж, там места больше, ради бога!

Но только посмеялись подростки, ещё и вовсю потешаясь над уборщицей, а та, уже, кажется, забыла о них, потому что взгляд застрял в окне, а там …

Вот они, рыжие от ржавчины, исписанные мелом любимые гаражи за школой, и по ним, как стайка воробьёв, скачут первоклашки; эти гулкие бумы слышны во дворе и чуть ли не по всей школе, будто играет огромный барабан, и каждый прыжок младшеклассника сопровождается весёленьким воплем, пока уборщица у окна холодеет.

– Мама дорогая! Они опять по крышам прыгают! Чего домой не идут, у них уроки уже закончились?! Сейчас опять допрыгаются! Ну что с ними делать…

И допрыгались! Один из мальчишек, родом кстати из Тбилиси, наш смешной Вахтангчик, конечно нехотя, но раз уж заставили, решил перепрыгнуть с одного гаража на другой, и в том самом месте, где расстояние между гаражами было приличным.

– Давай, чё слабо?! Чито‑Маргарито … – подстёгивая его, выкрикивали друзья, которые были по ловчее. А тот ни за что не сдавался:

‑ Думаййттее не могу, да? ‑ сказал и смело разогнался, и через секунду друзья увидели какую‑то лихость заправского акробата …

И вот, нога мальчишки подвернулась, от страха ещё и равновесие потерял, и уже летит вниз. К счастью, гараж был невысоким, и падение оказалось не таким страшным, и в следующую секунду дружная команда уже была рядом. Они попытались успокоить плачущего товарища, потом опешили, увидев на руке свежие царапины, взяли его и потащили на руках в школу, прямиком в кабинет медсестры. А медсестра, молодая женщина, занятая чаем и болтовнёй с коллегой, тут же вздрогнула от громких возгласов и вылетела из кабинета; её испуганный взгляд метнулся к мальчишке Вахтангу, который еле перебирал ногами. Сначала женщина встала и выпрямилась, показав себя в угрожающей позе, но быстро лицо смягчилось; она усадила мальчишку к себе на колени, достала пузырёк с зелёнкой и принялась обрабатывать царапины, говоря:

– Ну что, доигрались? Ну что с вами делать?

А стоящие рядом дружки попытались изобразить нечто вроде раскаяния, но в их глазах всё ещё искрилось веселье, хоть они и виновато опустили головы.

Уже позже закатное солнце скользило по фасаду научно‑исследовательского института. Его ленивые лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, выхватывали из тени огромный рисунок, от которого исходила дружелюбность. Рисунок был прямо на стене здания, ‑ это блекло‑зелёная черепаха в очках, с её припавшей пылью улыбкой советских времён, и черепаха застыла над входом так, словно всё ещё охраняла секреты ушедшей эпохи. Мимо торопливо пробегали младшеклассники – те самые сорванцы, что прыгали по гаражам; их смех разносился по улице, они неслись к институту, и один из мальчишек ткнул пальцем в сторону входа:

– О, зырьте! Черепаха‑Иваныч идёт!

Остальные тут же повернули головы. Из дверей неспешно вышагивал Иван Иванович, высокий, неуклюжий учёный в измятом и пятнистом белом халате: его седые волосы, как антенны на радаре, торчали в разные стороны, очки сползали на кончик носа, грозя в любой момент упасть, а походка напоминала движения механической куклы; нос длинный и кривой, как будто его ломали раз десять …

– Черепаха‑Иваныч! Черепаха‑Иваныч! – затараторили ребята.

Они принялись его дразнить, приплясывая на безопасном расстоянии, потом кружили вокруг учёного, как назойливые мухи, то забегая вперед, то резко отскакивая назад, но Иваныч даже не сбился с шага; он был погружён в свои мысли, ничего не замечал, и в какой‑то момент лишь поправил очки, словно отмахиваясь от невидимого сквозняка. Учёный медленно брёл вперёд; он рассеянно потирал пуговицу халата и бормотал что‑то о квантовых колебаниях и лабораторных экспериментах. – «Если мы сможем стабилизировать этот резонанс… Ах, нет, это не сработает… Нужно добавить ещё один параметр…». А мальчишки хохотали и продолжали выкрикивать прозвище, пока не свернули за угол.

***

Кабинет директора Семёна Козловского весь в сигаретном дыму, ‑ он напоминает Бородинское поле в разгар сражения. Сорочка и галстук директора как выжатые, он яростно вжимает телефонную трубку в щеку, ругаясь с Министерством.

– Я делаю всё возможное! – патетично восклицает он, стряхивая пепел прямо на папку с отчетами. – Я созваниваюсь со всеми, я буквально молю о помощи… Мы не можем пасть! Это же школа имени Пушкина, в конце концов! Наше всё!

Но его безжалостно оборвали на другом конце провода, и финальным аккордом прозвучал сухой, холодный голос:

– Если в ближайшие месяцы не будет результатов, Семён Аркадьевич, вы уволены.

Выпустив через ноздри две мощные струи дыма, Козловский нервно сглотнул, и теперь его багровая лысина, влажная от пота, буквально источала пар: казалось, еще секунда, и директор засвистит, как забытый на плите чайник. Физиономия его выглядела смешной; вокруг драма творится, нужно срочно принять решение, но чем больше он суетился, тем смешнее выглядел, как загнанный в угол колобок.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась и на пороге возникла Екатерина Гусева, красавица учительница; она с трудом вгляделась в эту сизую мглу, потом яростно замахала руками и стала разгонять туман вокруг своего безупречного лица. Гусева была единственным человеком в школе, чьего взгляда Козловский опасался, или по крайней мере, вступая в спор, не касался её личности, следил за тем, чтобы не обидеть, ‑ знал, как она поставит его на место, забыв о ролях директора и учительницы.

– Семён Аркадьевич, вы решили устроить самосожжение?! Здесь же видимость как в лондонском порту! Окна откройте…

Но Козловский вжал трубку в плечо и прохрипел, даже не оборачиваясь:

– Это не самосожжение, Екатерина Сергеевна. Это догорают остатки моей репутации. Покиньте помещение!

– Даже не подумаю. – Гусева сделала решительный шаг к его столу, и ни капли не смущаясь его рыка.

В дверях за её спиной появилась завуч, она тут же прижала к носу кружевной платок и вскрикнула:

– Господи, Семён! Это газовая атака?

– Я разговариваю с Министерством! – рявкнул Козловский, выглядя так, словно кабинета сейчас для него не существует – он в Министерстве.

Перед женщинами он теперь стал похож на разъяренного моржа в тумане.

– Вы с ним живете, с этим Министерством! – отрезала Гусева и бесстрашно забрала со стола пепельницу, чтобы он до неё не дотянулся. – Идемте, Маргарита Степановна, здесь уже филиал крематория, какой‑то сумасшедший дом!

И учительницы попятились к двери.

Наконец, разговор подошёл к концу, и директор с грохотом опустил трубку. Потом поднялся, но слегка пошатываясь, после этого министерского нокаута. Он немного постоял, и его взгляд упал на портрет Пушкина, висящий на стене. В кабинете стояло такое марево, что черты лица Александра Сергеевича на портрете будто поплыли, и директор вдруг начал покачиваться на месте. Ему почудилось, что великий поэт не выдержал министерского разноса. По бакенбардам классика поползли крупные, тяжелые слезы, оставляя на холсте влажные дорожки. Что за чертовщина? Директор моргнул, но кабинет уже кружился, и Пушкин рыдал навзрыд, и словно капли его бронзового отчаяния с тихим кап‑кап разбивались о пыльный паркет. Козловский зажмурился, тряхнул головой, но видение не исчезало, и он смахнул пот со лба. Похоже, школа уже плакала в унисон со своим патроном, и Семён всерьез испугался, что следующим этапом Пушкин начнет биться головой о раму.

Больше всего меня зацепило то, как менялось отношение школы к Скелетам. Когда они были строгими «советскими» — их все ненавидели и травили. Когда переоделись в широкие джинсы и записали трек «Скелетик Я» — вся страна сошла с ума, их боготворили и покупали йогурты с их лицами. А когда в «Охотном ряду» произошёл этот ужасный пожар и они обгорели... от них опять все отвернулись. И тот момент, когда они сидят на скамейке под дождём с чёрным вороном и спросили: «За что нас полюбили?» — это просто разрыв сердца. Понимаешь, что их любили не за то, какие они внутри, а просто за яркую обёртку. Это же прямо про нашу жизнь! Как часто люди дружат с тобой, только пока ты «крутой» или удобный...

Отдельная любовь — это Вова Савельев и Боря Макаров. То, как бывший хулиган Вова перестал быть жестоким, как он искренне и беззаветно влюбился в Юлию и искал только её душу, рисуя её живой... А драка Бори со Скелетом в квартире — это вообще мощь, когда человек проливает свою реальную кровь, чтобы доказать роботу, что в нём есть жизнь!

А финал с приходом живой Юлии из Киева и цветным портретом Пушкина — это какая-то магия. Понимаешь, что ничто в жизни не проходит бесследно, и настоящая любовь и поддержка всегда возвращаются, даже если кажется, что всё сгорело.

Книга просто огромная (145 тысяч слов!), но я прочитала её на одном дыхании. Она учит смотреть не на «кожу» и одежду человека, а на то, что у него внутри. 10/10, буду перечитывать обязательно!