Totory

Когда мне было 14 лет, бабушка нашла мою тетрадь с рассказом о девочке-подростке, встретившей старого вампира. Она никак не прокомментировала это чтиво, но на следующий день я услышала как родители и бабушка оживленно обсуждают «мой талант». Они не понимали как ребенок, научившийся худо-бедно читать и писать лишь к 11 годам, может так складно для четырнадцатилетки что-то написать. Решили что этим талантом я пошла в отца – поэта-любителя. Мама начала проверять и хвалить мои домашние задания по русскому языку и литературе, а отец стал привозить домой новые книги. Со временем мои сочинения стали лучшими в классе, а по просьбе классного руководителя я писала сценарии для школьных мероприятий. К слову, тогда я и решилась показать своим одноклассникам тетрадку с тем самым неоконченным мини-романом о девочке и вампире. Тетрадь прочитало полшколы и еще полгода ребята просили дописать таки историю. Я смогла только устно пересказывать им что же было дальше, но так и не добавила ни одной новой строчки в эту тетрадь. В итоге, разозлившись на свою бездарность, я зачеркнула каждую строчку романа и выбросила в коробку, где хранилась бумага для растопки бани. Мама вытащила тетрадь, но ничего разобрать в ней уже не получалось. Писать больше не приносило удовольствия – скорее даже было мучительным. Тогда я переключилась на рисование сцен из снов посредством пальцев и театрального грима. Да, это странный выбор инструментов, но он пришел из снов, поэтому выбора-то у меня особо и не было. Палетку просроченного грима 80-х годов я случайно нашла в кладовке у бабушки и поняла что это судьба. Никто не в курсе откуда у нас дома театральный грим взялся, честно. Рисунки не сохранились, но предки помнят, что они были мрачными из-за скудной палитры.

Жизнь шла своим чередом, я училась академическому рисунку и живописи, так же много читала, но больше не пыталась писать. После школы сдала экзамены и поступила в архитектурный университет, еще через год бросила учебу и вышла замуж. После рождения дочери Варвары мне снова приспичило писать, потому что мне приснился новый мир и он требовал выхода. Так как интереса к изучению материалов по писательскому мастерству у меня не возникало, я прикинула в голове краткое содержание и просто села писать. И вот я уже 14 лет пишу повесть о славянской девушке и спасенном ею датском воине. Не особо идет, если честно – всего 500 000 символов написала. Не моя это тема – история древней Руси (класс оправдание, ага). Сюжет до сих пор хранится в моей голове, как пара сезонов сериала, но все никак не допишу.

Иногда мне снится какой-то сумбурный видеоряд, не несущий особой смысловой нагрузки, а иногда будто целый фильм, снятый по сценарию с четко проработанным сюжетом. Бывает, под впечатлением от очередного сна, я пишу его краткое содержание и выкладываю на фейсбук. Но выглядит это скорее как пересказ. Регулярно получаю отзывы от знакомых и подписчиков*:

– Почти сценарий!

– Почему нельзя снять нормальный фильм про зомби апокалипсис, тут сон более реалистичен чем ходячие...

– Да тебе в кино ходить не надо:) раз в неделю стабильно у тебя своя премьера.

– Надо снимать кино. Короткометражку в Вернгрии.

– Жду книгу уже наконец)

– Бл*, как в кино побывала… Пора по твоим снам реально фильмы снимать ! Успех гарантирован!

– Вот это я понимаю история. Надо продавать сценарии

– О, а начинай писать ужастики. Будешь месний Стивен Кинг!

*Пунктуация и грамматика авторов комментариев сохранены.

Очередной роман я начала писать года три назад, когда получила множество требований об этом в личку фейсбука. Тогда я опубликовала пересказ сна об апокалипсисе.

Сколько бы друзья ни хвалили мое умение «хорошо писать», писателем я стать не никак могла, потому как была одержима конечным результатом, а не процессом. Получался крутой синопсис и не более. Тогда я просто садилась и писала все подряд из головы, перегорала, бросала. Не приходило в голову даже элементарно поделить все на части и писать их как короткие рассказы. Да чего уж – даже погуглить как писать книгу не подумала ни разу. Никак не доходило, что всему ведь нужно учиться!

Около полугода назад я увидела во сне красивую историю любви японского оборотня и коматозника. По пробуждении записала все на диктофон. Начала изучать «матчасть» и была поражена тем как четко мой мозг «показал» способности ёкая, особенности пребывания в коме и сплел логическую последовательность из этого всего. Как и всегда, я понятия не имела откуда это взялось в моей голове – я никогда особо не интересовалась ни японской культурой, ни медициной. Но теперь интерес появился!

Меня преследовала мысль, что эта история должна увидеть свет в аниме или манге. Появилась одержимость создать мангу. Я не могла нормально спать и есть, бесконечное количество раз переслушивала запись на диктофоне, запоем читала разную мангу и смотрела обзоры на то как ее создают. В попытке нарисовать хотя бы раскадровку для комикса я потеряла два месяца и осилила всего одну сцену, состоящую из около 20 фреймов. Осознание беспомощности вогнало меня в апатию еще на пару недель. Описывая очередной тревожный сон в инсте, я поняла что рисование никогда не являлось моей сильной стороной. И вообще, зачем я рисую сценарий, когда его нужно писать?

Началась полоса штудирования методичек по написанию сценариев для фильмов. Надиктовав и набрав заметок на 10 000 символов, я поняла что перечитывая и сверяясь с гуглом, исправляю неточности, дописываю подробности и заметки получаются вполне художественными. Сама и не заметила как начала расписывать сцены, увиденные во сне, делая выводы из действий героев и прописывая диалоги. Когда набралось 50 000 символов, я прочитала этот черновик своей 14–летней дочери. Она пришла в восторг и сказала что ждет когда я допишу «эту книгу», чтобы прочитать ее полностью. Для меня это было неожиданным поворотом, хоть идея и лежала на поверхности. Я ни разу не допустила такой очевидной возможности – написать роман!

История целиком, хоть и без особой хронологии, прописана в моих заметках, а сама новелла занимает уже более 200 000 знаков. Я уже не одержима результатом. Каждый раз, когда становится трудно облечь образы из головы в слова, я начинаю искать не источник вдохновения, а учебные материалы. Например, недавно у меня возникла проблема с рациональным введением в сюжет второстепенного персонажа. А до этого пришлось пересмотреть последовательность повествования, чтобы сюжет стал более запутанным. Раньше я не задумывалась ни над структурой, ни над общей идеей произведения – это были наборы плохо связанных историй. Начала смотреть фильмы и читать книги не ради удовольствия, а чтобы научиться новым приемам. Так я узнала что можно не мучиться, набирая текст по порядку, а просто нарисовать структуру, дать определение каждой главе, вписать в них название сцен, а потом спокойно перепрыгивать от одной к другой по мере надобности. Сегодня я рассказываю о детстве главной героини, завтра о смерти пациента, послезавтра о том как главный герой впал в кому, еще через неделю о том как они встретились. Сегодня пишу пролог, а завтра концовку.

Загрузив свою новеллу в букридер, я получила огромный заряд вдохновения. Читая свое творение в редакторе, ты смотришь на него как автор, а когда это сверстано как настоящая книга, ты становишься читателем. Читаешь и удивляешься некоторым оборотам, а если встречаешь неточности, то не коришь себя за них, а просто делаешь пометку “исправить”, читаешь и переживаешь что же будет дальше, будто все это написал кто-то другой. Когда читаешь свою книгу в текстовом редакторе, то сопереживаешь себе, а когда в букридере – героям книги. Это волшебно!

Эта новелла – чистая любовь. Ни один мой сон не отозвался таким всеобъемлющим желанием поделиться им со всем миром. Впервые за свою 33-летнюю жизнь я занимаюсь чем-то так долго и так увлеченно, уделяя работе хотя бы полтора часа в день (бывает и все шесть). Хотелось бы извлечь из этого опыта максимум пользы и начать писать по–взрослому. У меня уже есть первая часть книги с описанием детства главных героев, но я все еще боюсь показывать ее кому-то. Поставила цель закончить черновик, отправить редактору и только после этого решить публиковать ли где-то свое творение. Не хватает смелости, а самокритика зашкаливает. Еще многому нужно научиться, но я очень надеюсь на вашу поддержку.

Если кому-то интересно, могу скинуть архив с пособиями по писательскому мастерству, которыми пользуюсь для улучшения скиллов и вообще в любой непонятной ситуации – будем вместе учиться!

Футболка была чутка мокрая на груди, но моя! Он даже кровать застелил свежей простыней прям поверх пледа. Ситуация пздц, но я почему-то вздохнула с облегчением. Знаете почему? Потому что мне тогда негде было жить, а психотерапевты не позволяли поселиться к ним! Я решила что если не шевелиться, то можно будет пожить тут. Но он проснулся.

Лица почти не было видно, но мне казалось что он злится. Мы долго смотрели друг на друга.

— Идиотина, — вдруг выдохнул он.

Встал и ушел в другую комнату. Загремела посуда, полилась вода, зашумела вытяжка, запахло чем-то мясным. У меня слюнки потекли.

Долго он там ковырялся, я уж подумала что сам пожрет и не угостит. Пришлось вставать на проверку. Заглянула на кухню, а он сидит за столом, лицом в ладонях. Говорю:

— Сгорит же щас всё.

А он на меня глаза поднял и столько в них горя было, что мне захотелось поскорее убежать, чтобы оно и меня ненароком не захлестнуло.

— Синим пламенем? — спрашивает он.

А я смотрю на плиту и говорю:

— У тебя плита электрическая.

Тут он как давай ржать конем. А через минуту расплакался. Я в ступор. Это было не просто стремно, а пздц как стремно, чувак!

Я стояла в дверях кухни, а он рыдал за столом. Мне хотелось жрать, как той годзиле, а ему — страдать в голосину. Пришлось самой спасать еду. Это была шакшука с фаршем. Тяжеловато после промывки желудка, но что поделаешь.

— Подставка под горячее есть? — говорю ему.

— Там, в ящике, — отвечает он, не поднимая головы.

— А хлеб? — не унимаюсь я.

— Сейчас схожу, — вздыхая, говорит и поднимается со стула он.

Ну вашумашу, фарш у него дома есть, а хлеба нет! Стынет же еда!

Сходил за хлебом. Ели молча, прямо из сковородки, китайскими палочками, потому что у него вся посуда в раковине стояла и ей, судя по виду, требовалось замачивание или даже утилизация.

Поели. Я глянула на него исподлобья. Сидит, нахохлившись, пялится толи на свою руку, толи на палочки в ней. Взгляд стеклянный, голова едва заметно подрагивает. Зомби, ни дать, ни взять.

— Посуду могу помыть, — опустив глаза, говорю я.

— В посудомойку загрузи.

Я думаю: ну нихуа ж себе мажор! Мне откуда знать, как эта шайтан-машина работает! Говорю:

— Сам давай.

Посидели еще полчаса. Он все смотрел в одну точку, а я все прикидывала — попробовать прибиться к нему или все же успею к родителям в село уехать до темноты? Тут он посмотрел на меня со страдающей гримасой и выдавил:

— На диване поспишь? У меня спина болит.

А я что? Да хоть на полу — лишь бы под крышей!

— Ну, если я тебе не помешаю, то можно остаться пожить? — с надеждой выпаливаю я.

И тут он снова начинает ржать, прямо до истерики. А спустя минуту с серьезным ебалом говорит:

— Ты ж не из этих?

Я думаю: каких, блях, этих? Шлюх, наркоманов, пидорасов, веганов или чо? Но вслух отвечаю:

— Неее, не ссы.

— Ну ок, тогда поживи.

Это было самое кайфовое сожительство с человеком с членом. Он относился ко мне как к бездомному коту.

Целыми днями мы смотрели телек, иногда рубились в старую Sega, он научил меня готовить фахитас.

Разговаривали мало. По ночам он обычно впадал в отчаяние и частенько рыдал, сидя на кухне. Для меня это было дико — видеть как взрослый мужик плачет. Но он не стеснялся, как и не рассказывал из-за чего так мучается. В такие моменты я либо молча сидела напротив, либо делала телек погромче.

Я прибиралась в его квартире, носила его одежду, ела за его счет, но для него это будто было чем-то привычным.

Через две недели я нашла работу и квартиру и уехала, но наша немногословная дружба затянулась на пять лет. А это еще куча других историй...

Осень — самое благодатная пора для охоты, ведь детеныши выросли и откормились. Вскоре дядья да братья пойдут на большую охоту — добывать пушистую мысь да лису. До того родичи умелые охотники — мне ни в жизнь не встать рядом. Белку с пяти саженей бьют, не попортив шкурки! Меня, знамо, никто не стремился тому обучить. На кой девке белок стрелять? Оно и понятно да сколь помню себя, влекло меня мужское дело. Ясно, мать обучила и шить, и вязять, и ткать, но все одно — я как тот волк в лес знай смотрела. Дедушка увидел как я тщилась натянуть тетиву его старого лука да сжалился, спроворил внучке любимой охотничий лук по росту. И стрелы мастерить тоже он научил. Мать кидалась на дедушку, мол, не нужна никому девка-охотник в хозяйстве. Того и глядишь младшую дочь никто не возьмет вперед такой вот старшей. А дедушка знай себе посмеивался в усы да показывал как поперек ветра в лесу стрелять.

Нет мочи оторваться от теплого песочка! Последние солнечные дни ой как манят отложить все дела и погреться перед долгой зимой. Мне предстоял долгий путь домой. Надобно поспеть к вечере, не то мать набросится сызнова — кто замуж девку с топором позовет да мозолистые руки целовать захочет. По правде мне того не сильно-то и хочется. Ой мне!

Солнце жарко припекало весь день и лес ныне благоухал. Пожелтевшие листья берез местами уже устлали янтарным ковром серую лесную землю. Пахло хвоей и сырой пожухлой травой. Сосны и ели стояли как гордые и грозные стражи своей земли. На иных и с трех саженей не взглянешь, шапки с головы не уронив. Скоро весь лес уснет, покрытый толстым снежным одеялом, а хвойные исполины будут охранять его покой!

Все еще можно было услышать голоса леса. Где-то далеко по дереву звонко стучит дятел; то и дело слышно как высоко в макушках деревьев с тихим треском ломаются мелкие ветки — это белки играют; слышно как лось усердно чешет рога, обдирая кору с дерева; далеко за лесом в поле каркают вороны и... слышен незнакомый гул.

Я остановилась и прислушалась. Звуки леса будто заглушали нечто темное и неведомое, от чего защищал меня родной лес. По хребту пробежал колючий холодок, а сердце сжалось от неодолимой тревоги. Я шагала по знакомому лесу, силясь унять ту тревогу. Лес привычно шумел, а гул, что перекатывался вдалеке, казалось идет из-за грани мира, доступного живым. Я ускорила шаг. Не остановилась у поляны с кустами, усыпанными поздней черникой. Не задержалась в грибной низинке. Уж немного до дому осталось! Гул в ушах не стихал, перекатываясь шумным валом, как стылое море в непогоду.

Мысли спутались. Чудилось, что каждая пядь — верста. Я перешла на бег. Сумка за плечами тянула к земле. Я скинула ее под ближайшим кустом — вернусь после... После чего?

Дыхание перехватило — в нос мне ударил резкий запах гари. Сердце бешено колотилось, ноги стали ватными. С разбегу я споткнулась о что-то мягкое и кувырком покатилась в овраг. Неужели ноги так подвели меня на знакомой тропе? На миг я отвлеклась от мыслей о доме. Несмело выглянув из оврага, я огляделась и не увидела ничего, что могло меня так опрокинуть. Я вынула стрелу из тула и, осторожно приложив ее к тетиве, выбралась из ямы. Пошарив глазами среди деревьев, я никого не узрела. Ветер сызнова донес до меня горький запах. Я со всех ног бросилась в сторону селища. В голове стучало, мысли роились, как дикие пчелы и разбегались, как ошпаренные муравьи. Я не сумела ухватить хотя бы одну из них. Дикий животный страх овладел мной. Надвигалось что-то страшное, неизвестное, непоправимое!

Я вылетела из леса и остановилась, как вкопанная. Ноги подломились и я грохнулась коленями о землю, по которой сизыми струйками стелился дым. Это казалось страшным видением, сном. Слезы затуманили мой взор. Отчаяние и боль упорно являли мне родной дом. Яркие краски никак не вязались с тем, что предстало предо мной. В голове упрямо всплывали яркие видения.

Шесть аккуратных деревянных срубов с тонкими стебельками травы и цветов на земляных крышах. Над ними вьются дымки, пахнет печевом. Селище ничем не огорожено — а от кого хорониться-то в крепи лесов да с таким могучим заступником, как варяжский сокол? На лугу, что за крайней избой у излучины реки, пасутся несколько телят. Отрок-пастушок играет на самодельной свирели, прислонившись к тоненькой березке спиной. Под маленьким окошком играют стрыйчичи, складывают из маленьких палочек узор и звонко смеются. Сестренка, заслушавшись свирелью пастушка, опустила вышивание на колени. Рядом на маленькой лавке сидит дед и ловко орудует стамесочкой — вырезает диковинную фигурку на радость малышам. Мать подносит ему ковш с молоком...

Волчий вой вытолкнул меня из тех грез. Я быстро сморгнула вставшие стеной слезы. Все бытие, что было со мной еще на заре этого дня, полыхало...

— Постойте! — я едва смогла разобрать свой собственный голос, ставший надломленным и хриплым. Забыв всякую осторожность, я бросилась вниз через репище. Остановившись перед жаркими кострами, я не верила, в то, что это мое жилище, мой род полыхает, как одна большая домовина. И сердце мое не в силах был согреть этот яростный костер. Тело не слушалось, руки висели плетьми, а голова упала на грудь. Жар огня стихал вместе с солнцем. Ноги сами несли меня по родному печищу.

Я бродила по тлеющей земле, едва разбирая очертания дворов и обгоревшие тела убитых родичей. Воронье уже расселось по ближним деревьям, пронзительно каркая в пустоту. В груди то сжимался, то распирал ребра холодный ком. Слезы катились сами собой.

Вот что это было... И ведь не екнуло сердце, не позвало домой раньше... Да если бы и успела, что бы я сделала? Надежда позволила проглотить комок в горле — а может кто-то еще жив?

Воспрянув духом, я побежала к берегу реки. Волны еще не поглотили широкий след от деревянного киля на песке. Беда пришла из-за моря. Ведь свои не могли! Скорее всего это был полосатый парус...

Я много раз слышала сказания о дальних странах, из которых к нам приплывали голубоглазые и светловолосые воины. Они грабили и убивали, не жалея никого. А молодых красивых женщин и ребятишек полонили. Кого себе оставляли, кого продавали на торгу.

Я обошла кругом пепелище. Стало тихо. Я позвала негромко:

— Матушка! Сестренка! — но только вороны ответили мне.

Куда идти, кому мстить? Руки опустились... Теперь я одна в целом свете. И идти мне некуда. Вся моя жизнь и весь мой род — это пепелище.

Из жердей не сгоревшего загона для коз я связала широкий плот, поверх накидала соломы и веток, уложила на него обгоревшие тела и потащила к воде. Это были мужчины. Все мужчины нашего рода... Пронзенные стрелами горбатый дедушка и его старший брат, зарубленные четверо их сыновей и молодой внук со стрелой в глазнице. Младшая сноха — вторая жена старшего дядьки — с топором в одной руке и спеленутым младенцем в другой, со стрелой в груди. Не ведаю, как узнала их. Что-то было в этих черных безжизненных телах знакомое и родное. Они не сдались без боя, попытались защитить свой род. А я, непутевая, тем временем, предавалась мечтам о дальних странах, за море порывалась убежать. Теперь только лес мне и станет домом!

Я и не заметила как стало смеркаться. Небо затягивали черные дождевые тучи, они ползли с моря. Быть грозе, быть может уже последней. Я еще наплачусь и небо будет плакать со мной. Боль моя прольется с ливнем и ветер унесет ее в дальние северные страны. И пусть возница огненной колесницы накажет лихих людей!

Я бросила свою тяжелую ношу — как хватило-то сил дотащить до берега — и упала на песок ничком.

— Перун Сварожич, я не воин, но воины погубили мой род! Накажи врагов моих, да направь по следу их, дай узреть гибель их! — я рванула из-за сапога свой охотничий нож и полоснула им по ладони, кровь брызнула на песок. — Кровь за кровь!

Хлынул дождь. Шелест ветра и дождя, далекий гром и молнии притупили боль в сердце. Сам воинственный бог жалел меня, разгневанный лиходеями.

Я столкнула плот, зайдя по пояс в воду, толкнула его и ветер мне помог. Уплывали вслед за разбойниками мои родные. Не прилетел белый варяжский сокол, чтобы оборонить их, не заметил находников, шедших морем через его владения.

Я еще долго бродила кругами и звала мать, сестру и братьев, которых не нашла среди убитых. Никто мне так и не ответил. Я не знала что лучше для них — быть убитыми или все же полонеными морскими разбойниками.

Уж две зимы минуло, как князь обходит нашу сторону — повелел самим дань везти. Больно много чести горстке лесных жителей. Этой зимой уж и не ждут.

А дань мы несли храброму князю за заступу от обидчиков морских. Сказывают, позвали кривичи славного князя из-за моря дабы с дружиной оборонял словенскую землю от находников северных. Да тот глядишь и хозяев поганой метлой погонит! Больно хитер тот князь и жаден до власти. Так дедушка сказывает, сама-то не ведаю.

Род наш невелик — двух дюжин душ не наберется, но основанный умным пращуром, спрятан в крепи лесов, среди островков Великого моря. Да князевы соколы сумели сыскать! Потребовали дани за заступу от таких же морских хищников. Дань собирал, весть, не сам князь, а его верные витязи. Дружина срубила крепость на берегу в дюжине верст от нас.

С первым снегом старший в роду называл тех, кто повезет дань. На крепкие сани укладывали тюки, бережно укрытые от непогоды да недоброго глаза, запрягали прыткого домашнего лося и увозили добро через лесную чащу прямо к нашим защитникам. Оттуда уже в Ладогу и отправлялись на лодьях пушистые куны, сладкий мед в бочонках, орехи да вяленая рыба. Правду сказать, защиты князя мы пока не видали, да уж больно складно и грозно дружинники сказывали о лютых северянах из-за моря — свирепых воинах с Морской дороги, что разоряют и жгут деревни, уводят в неволю женок и детей. Опасно малым родом жить у моря без заступы! Вот и согласился прадед мой нести дань.

Братья бают, стоит та крепость на утесе у самого моря и на сколько хватает глаз видать всю округу. Оно и понятно — дабы издали узреть дружеский али вражеский парус! А поселилась дружина та неподалеку от поселения с названием Шуя. С тех пор уж седьмое лето прошло, как наш род знается не только с воинами князя, но и жителями того селения. Дед все хмурится и завидует главе того поселения — дань-то они несут ту же что и мы, да живут поближе к воинам. Тут тебе и защита, и женихи под боком!

Тяжело своих девок отдавать в чужой род, чтоб родили сыновей для чужого наследия. А воины морские жен себе не брали, хоть и не отказывались возлечь с красивыми селянками. А там уж никто и не смотрел чьих кровей дите — девок сумевших понести от воинов почитали благословением! Так и множился род, а и девок своих отдавать не приходилось.

Почти каждое лето Ярилин день мы справляем вместе с шуйцами — когда они к нам идут, а когда и наши отправляются себя показать. Меня с собой вестимо не брали ни единого разу да я и сама не рвалась. Пока в рубашонке бегала — незачем было, а как подросла, так уже и сама не желала. Дедушка все чаял возьмет меня вождь дружины, да пять лет тому обручился тот с дочкой главы Шуи. Ох и злился дедушка! Мать от деда не отставала и все ругалась, мол, девка-перестарок уж и без надобности кому. А я знай радовалась, что еще по лесу побегаю. Неведомо мне было зачем да почему девки томно вздыхают, опуская шитье на колени, да шушукаются о парнях. Не видала я пользы в том. То ли дело на охоту или по грибы в лес! Да лежать на берегу в думах о заморских странах, диковинных людях и зверях.

— Хватай ведьму!!!

Я думаю: блин, ну опять что ли?? И валю от них. Бегу, периодически подпрыгивая метра на 3 в высоту и на 6 в длину. Мужики отстают. Вижу вдалеке группу девятиэтажных домов посреди пустыря. Несусь к этим домам. Прибегаю — все подъезды закрыты, на окнах решетки. Решаю лезть на крышу — эти не залезут без снаряжения — и прямо по стене, на четвереньках, человеком–пауком, топ-топ-топ-топ-топ!

И вот я на крыше — смотрю, как приближаются эти бесноватые. Прибежали, ходят кругами, как раненые львы, рычат, грозят мне кулаками снизу, совещаются между собой. И вдруг самый главный как заржёт! Ну все, думаю, кабзда мне. Начали эти бугаи ломать стену. Прямо голыми руками! Залезли в дыру в стене и я услышала, как они бухают своими тяжелыми сапогами по лестнице. Промелькнула мысль: спрыгну! Все лучше, чем замучают перед смертью. И вдруг слышу знакомый голос. Кто-то пробирается по пыльному чердаку, весь в лучах солнца, пробивающегося через щели в крыше и пыль. Что-то бормочет, не разобрать. Думаю: ангел со знакомым голосом? А он мне орет что есть мочи:

— Прыгай, зайбала!!

Он бросается на меня и мы вываливаемся вместе в чердачное окно девятиэтажки! Вцепился мне в плечи, в панике орет в затылок:

— Тори, полетели, ты че тормозишь, сукаааа!!!

А у меня одна только мысль: где я его уже слышала? Не получается обернуться, посмотреть в лицо. У самой земли я в долю секунды осознаю, что мы щас разобьемся и, приложив неимоверные усилия, взмываю вверх! А за спиной у меня мотыляется кто-то знакомый! Мы летим домой! Почему-то в тот дом, где я жила перебравшись в город из своей деревни.

Залетаю прямо в окно 25-й квартиры 46-го дома, сбрасываю ношу, поворачиваюсь.

– Блёооо, Тори, не делай так больше, ладно? Я ща блевану!

Стоит передо мной, упершись руками в полусогнутые колени, дышит как после марафона, наш барабанщик – Злодей. Я ему говорю: Ты откуда там взялся??? А он мне: Ща, подожди, отдышусь! Это все Кирюха придумал! Оказалось что наш басист Кирюха подслушал что меня желает грохнуть общество анонимных мракобесов и послал за мной того, кто живет ближе – Злодей в соседнем доме живет.

И тут меня как прорвало! Села на пол и давай реветь от пережитого страха. Злодей сразу отдышался, сел рядом. Сидим два идиота на полу — я реву, а он мне что-то про охоту на ведьм рассказывает. И тут вламывается басист и орет на весь квартал:

— Вы че, совсем ёбу дали??? Они тут в первую очередь искать будут! Тори, садись в ящик — мы тебя в лес увезем! Переждешь, пока мы половим этих упырей.

Лезу я в кофр для бас-гитары и даже помещаюсь. Несут меня мои супермены, в багажник закидывают, везут в какой-то лес, выгружают там и уезжают. А я только и слышу как машина удаляется. И чего теперь делать? Пережидать в этом гробу что ли? Ну нет, надо выбираться! Еле-еле выбила один замок, просунула наружу руку, открыла остальные четыре. Вылезла, отряхнулась. Слышу за спиной глухое рычание. Ну пздц, увезли в лес. Оборачиваюсь, а на пригорке метрах в 10 стоит черный волк. Голову пригнул, рычит, смотрит мне в глаза. Я огляделась вокруг, нашарила деревяху толщиной с мою руку, молнией схватила ее. Пока хватала, зверь прыгнул и сбил меня с ног на спину — уперся лапами в грудь, оскалился… и вдруг заскулил, начал лицо мне облизывать, как щеночек. Я поднялась с земли, села по-турецки. Глаза поднимаю, а передо мной и не волк вовсе, а наш гитарист Тёма — сидит по-турецки, улыбается. Пошли, говорит, я тебя отведу к семье. Берет за руку и ведет через озеро, прямо по воде. Страшшшно! Я всматриваюсь и вижу на том берегу своих бабушку и дедушку. Какие–то дети бегают вокруг них, позади изба бревенчатая стоит, куры ходят по двору. Тёма, говорю, мне туда нельзя! Они же умерли много лет назад! А он мне отвечает:

— На время охоты побудешь в их раю, а после мы тебя заберем.

Он толкает меня на берег, я оборачиваюсь и вижу что по воде на ту сторону бежит черный волк. Бабушка подбегает, обнимает меня, что-то причитает. Дед головой качает:

— Ох и на мать похожа ж!

Я спрашиваю у них за что же мне гонения эти. А дед отвечает:

—Сильную кровь истребляют!

И тут я проснулась, а в голове до сих пор голос деда:

— Сильную кровь истребляют!

Жжжжуть, скажите?

Зимой смотрела телевизор, сидела у узорного окна, рисовала домики с дымком из трубы и громко вздыхала о скучной зиме, подражая дедам. Конечно, были и веселые дни, когда мама наконец-то высыпалась и отводила меня покататься с горки на санках (или на пакете с горячей гавайской красоткой). Но такое коллективное веселье мне светило только зимой да по выходным. Летом же по большей части развлекать себя приходилось самой, так как взрослые в делах, а дети в садике.

И вот, тополиный пух, жара, июль, мне 5 лет, мне скучно, мне необходим вкус приключений. Привычная среда обитания изучена вдоль и поперек, не радуют муравьи и гусеницы, клубника какая-то безвкусная, и трава не такая зеленая, и названия цветов из бабушкиной клумбы выучены. В общем апатия, тлен, мрак да и только. Но если маленькая Викуля желала развлечься, она находила способ сделать это!

Пока деды копались в огороде, я улучила момент и усвистела вверх по улице в «богатый конец», как называла его бабушка. Там жили преимущественно зажиточные семьи, которых бабуля люто презирала, обзывая «кулаками». Дед и мама прекрасно ладили с этими семьями, потому что мама когда-то училась с их детьми в школе, а дед нет-нет да и делал для них черную работу (огород вскопать, крышу подлатать, сарайчик подновить, камин сложить). Дешевое съемное жилье в нашем поселке сдавалось в верхней части, поэтому каждый день, пока мы жили отдельно, мама водила меня к дедам через этот «богатый конец» и было редкостью не получить от богатых тёть и дядь редкую на нашем столе шоколадную конфету или кусок вафельного торта. А еще они держали загляденье каких красивых и дрессированных породистых собак – чихуахуа, лабрадоров, алабаев.

Перелезть через высокий забор и уйти в известном, но не очень, направлении – что может быть более приключенческим? Летний день был знойным даже для наших широт (Кыргызстан, Чуйская область), на улице было тихо и безлюдно. Дойдя до поворота, я не нашла ничего интересного и многообещающего. Разве что попытаться изловить сверчка, который стрекочет на всю улицу и наверняка мешает отдыхающим от жары людям? Побродив по пыльной обочине, я наткнулась на скамейку под кустом сирени и присела в тенёчке, чтобы поразмыслить о своей одинокой судьбинушке. На другой стороне дороги росла целая аллея старых тополей, которые снабжали пухом всю округу и казались мне настоящими великанами мира деревьев (про секвойи я узнала гораздо позже из иеговистского журнала «Пробудитесь!»). Тополя лениво поблескивали глянцевыми листьями и тихонько шумели, будто тоже устали от жары.

Внезапно поднялся сильный ветер, разметал тополиный пух и пыль с обочины, и заткнул громкого сверчка. Я разлеглась на скамейке, глядя в небо, которое стремительно заволакивало серыми тучами. Застревая в кронах огромных тополей, ветер создавал невероятный шум, который даже в сильный ураган не был таким оглушающим в нашем плодовом саду. Тополя шумели листьями, скрипели необъятными стволами и звонко гремели ветками, создавая волшебную и тревожную симфонию. Я наслаждалась буйством природы и вспоминала о том, что когда была младше (ну да, 5 лет же не 3), думала что ветер создают тополя. Откуда взялась такая ассоциация история умалчивает, но помню как была удивлена, когда мама объясняла мне что соседский тополь рухнул и завалил бабушкин забор из-за сильного ветра. Значит ветер – это не то что можно увидеть или потрогать, но он сам может потрогать всё что угодно? Для меня тогда всё вокруг стало одушевлённым – и люди, и растения, и дождь, и облака, и земля.

Меня так впечатлил концерт тополей и ветра, что захотелось познакомиться с ними поближе. Я встала со скамейки, перешла дорогу. Ветер продолжал трепать мои волосы и деревья, будто усиливаясь. Должно быть это закончится дождем, думала маленькая Викуля. Успею ли я добежать до дому? Да как-то и не хочется домой. Я подошла вплотную к одному из тополей, подняла лицо к кроне и поздоровалась с деревом. Отлично помню как захватило дух от величия деревянного исполина и моей собственной смелости. Осмелев еще больше, я поздоровалась и с ветром. Так вышло что ветер внезапно утих, оставив слабое шелестение в кронах тополей. Мое воображение знало что делать дальше! Казалось что он, безголосый, приветствует меня в ответ, тихонько перебирая мои растрепанные волосы. Такой внезапно теплый и ласковый, как кошка или сонные руки мамы, под боком у которой я сворачивалась калачом, когда она отдыхала в саду под яблоней в свои редкие выходные.

– Идем домой, хватит тут шуметь. Ладно?

Конечно, он мне отвечал легкими порывами, подталкивая в спину. Вот это приключение! Вот это новый друг! Я попрощалась с тополями и зашагала по пыльной дороге в сторону дома. По дороге я разговорилась с новым другом, рассказывая о том какой глупой была в 3 года, когда думала что ветер – это танец тополей. В ответ ветерок будто по-доброму посмеиваясь, кружил пыль под моими ногами вместе с пухом и листочками. Подойдя к дому, я услышала бабулино громкое и тревожное «Викаааа!» и бросилась к калитке. Внезапно прямо перед моим носом калитка распахнулась и я вбежала во двор не прикоснувшись к ней. Не раз я открывала ее на бегу, торопясь, но в этот раз ее открыл для меня мой новый друг, который не спрашивает позволения войти – он везде свой. Бешенный восторг от случившегося заискрился перед глазами. Я подблагодарила друга, захихикала и побежала к бабушке. Она спросила с кем это я там разговаривала и не дед ли пришел с «шабашки». Мне вдруг захотелось сохранить в тайне новое знакомство. Я ответила что повторяла стишок, который мы учили с дедом накануне.

С тех пор у меня появился еще один лучший друг. Он помогал мне мести двор, сдувая листья куда надо по моей просьбе, но иногда, конечно, дурачился и приходилось уговаривать. Я любила дождь и часто просила ветер нагнать дождевых туч. Помнятся, конечно же, только удовлетворённые просьбы. Я так же могла часами сидеть на дереве или на чердаке, но уже разговаривая с ветром на серьезные темы, а не тупо разглядывая листочки или облака. Он был отличным слушателем, отличным помощником – хорошим другом. А главное – всегда был рядом. Наша дружба была секретом, который я берегла до сих пор. Даже узнав больше о природных явлениях, я хранила веру в то что была избранна ветром. Став старше и услышав в каком-то сериале о том что одинокие дети заводят воображаемых друзей, я только усмехнулась – в моем случае друг не воображаемый, а самый настоящий. Никто ведь не сможет возразить мне и сказать что ветра не существует?

Недавно услышала песню Ветер группы Аномалия и решила поделиться этой историей. Сорян что так ее затянула. Спасибо что прочитали до конца.

— В этом доме жила Мэри Кровавая! Она томатной пастой спекулировала. И вот, когда ее мафия накрыла, она томатной жижей вымазала всю мебель, стены и все вокруг дома, да и повесилась на дубу!

А я ему говорю:

— Ну повесилась да и хрен бы с ней.

А Рома напомнил:

— Чайник ставь, мать. Остыл он, например.