Lifelover.97

Стол был не богатый, но броский: колечко «Краковской» колбасы, батон хлеба, и бутылка водки «Деревенька». Из посуды — две прозрачные рюмки на длинных ножках, широкое белое блюдо с золотистой каёмочкой, и филейный нож с пластмассовой белой рукояткой. Иван, хозяин квартиры, порезал хлеб на крупные ломтики и передал нож зашедшему в гости Максиму, чтобы тот не прохлаждался. Максим очищал от плёнки колбасу, и нарезал её, как умел: вместо требуемых аккуратных кружочков у него выходили уродливые куски. Руки у обоих подрагивали. Собутыльники сложили закуски на блюдо и уселись за стол. Иван с хрустом отвернул крышку на бутылке и стал разливать огненную воду: сначала гостю, потом себе. От предвкушения у него выделилась слюна, он рефлекторно сглотнул, поднял наполненную рюмку, и радостно произнёс:
— Ну, будем.
Чокнулись с Максимом. Выдохнули, опрокинули водку в прожжённые глотки.
— Вкусная, зараза! — сказал Иван, занюхивая рукавом свитера — после первой он, как и полагалось, не закусывал.
— Ага, — промямлил Максим, жуя колбасу, — хорошо пошла.
«Конечно, бля, хорошо — под колбасу-то» — выругался про себя Иван, и стал наливать по второй.
— Ну что, — сказал он и поднял рюмку — после первой и второй перерывчик небольшой?
Максим, кивая, схватился за свою рюмку. Чокнулись, опрокинули, проглотили.
На этот раз Иван закусил. Колбаса былы жирная, сочная, хлебушек мягкий и ароматный. С наслаждением жуя бутерброд, он подумал:
«Господи, хорошо-то как!».

Пустая бутылка отправилась под стол. Мужчины закурили. Форточка на кухне была открыта, за окном проносились машины, шелестела листва, и кричала озорная детвора. Докурив, Иван зашвырнул бычок в раковину, и взглянул на Максима, сидевшего напротив. Он был красномордый, лопоухий, с тупым, как у рыбы, взглядом. К его несуразным, похожим на опухоль, губам, прилипла цигарка, дешёвая и вонючая. Иван обхватил голову руками: так мерзко ему стало, так горько, так тоскливо. А Максим всё говорил, говорил, и никак не мог заткнуться. Иван уже не пытался разобрать, что несёт его собутыльник, голова гудела, ему хотелось покоя и тишины. Вдруг в его голову проникла мысль. Как семечко, она стала набухать, давать росток, который тянулся во все стороны, вплетался в самые отдалённые уголки его разума. Это из-за НЕГО! Из-за НЕГО ему так плохо! Уже ничего не соображая, Иван схватил колбасный нож, и по самую рукоятку воткнул его Максиму в ключицу.

Сталь вошла в плоть очень мягко, да с каким-то интимным чавканьем. Резво побежала кровь. Максим выпучил глаза, схватился за рану, и вместе со стулом рухнул на пол. Он вопил во всё горло, дрыгал ногами, извивался, как уж. Иван, переступив через истекающего кровью товарища, прошёл в гостиную и плюхнулся в кресло. Нащупал пульт, обмотанный целлофановой плёнкой, и включил телевизор. Старый ЭлДжи приветливо щёлкнул, загорелся экран. По ту сторону стекла выступал Петросян. Шутки его были престранны и унылы, но почтенная публика — огромный зал — хохотала буквально от каждого слова. И этот хохот был заразителен, как холера. Смех сам собой выходил из Ивановой глотки, будто кашель: Ха… Ха… Ха… А потом и вовсе стал безудержным, и превратился в одно нескончаемое: АХАХАХАХАХАХА…

Глотов не заплакал, когда появился на свет. Не плакал он и в другие, не менее травматичные мгновения своей жизни. Семья его была вполне благополучной, и так бы, наверное, всё и оставалось, если бы не один несчастный случай. Глотов старший, крановщик шестого разряда, обрушился на землю вместе с вверенным ему башенным краном, прямо посреди одной из строек века. Помимо него в тот день погибло двенадцать рабочих, не считая материальных убытков. О трагичном крушении крана даже писалось в газетах, но вскоре вся эта история позабылась. Людям нужно было продолжать жить и для живых трудиться, а не попусту оплакивать мëртвых. Но Глотов ничего не забыл. Тот объëм горечи, что должен был выйти с детскими слезами, остался с ним навсегда, как памятные зарубки.

Мать его, несчастная женщина, работала на радиозаводе. С кухонным ножом она управлялась гораздо хуже, чем с паяльником, поэтому Глотов довольно рано приобрëл гастрит. В солнечном Партените, куда они каждое лето ездили с матерью по профсоюзным путëвкам, Глотов восстанавливал подкошенное утратой отца здоровье. Крымское солнце светило совсем не так, как в родном Батайске, и Глотов полюбил его лучи на всю жизнь.

Когда он пошёл в школу – тут же стал объектом для насмешек и издевательств. – Эй! – обращались к нему любопытные однокашники, – так это твой папаша на кране разгрохался? Так Глотов и превратился в Сына-Того-Крановщика. И каждую ночь, сжимая хилые кулаки, он клялся себе, что смоет с себя это пресловутое прозвище, и запомнится людям чем-то по-настоящему значимым, выдающимся, и с этой навязчивой мыслью засыпал.

Глотов был одиноким ребёнком, и со своим одиночеством он как-то научился жить. После школьных занятий он был предоставлен самому себе: смотрел передачи по телевизору, читал книги. Особенно ему полюбился ветхий, пыльный том – собрание сочинений Сталина, который он нашёл среди осиротелых отцовских вещей. Глотову сразу показалось, что Иосиф Виссарионович тоже был очень одиноким, поэтому прекрасно понимал Отца Народов, восхищался ходом его мыслей, светлой мудростью поступков.

Всякий раз, когда в дверном замке проворачивался ключ, Глотов вздрагивал и прятал откровение Вождя под кровать. Со скрипом отворялась дверь, стучали каблуки в прихожей, щëлкал выключатель.
– Коля, возьми сумки! – слышался невротичный материнский голос. И Глотов нехотя шëл встречать мать, распрощавшись со своим спасительным одиночеством.

Коля встретил мать на пороге квартиры. Она была высокой, худой, вечно сутулилась: такова в то время была горькая судьба всего выдающегося – казаться хуже, чем ты есть на самом деле. Породистой красоты лицо – бледное и всегда измождëнное. Коля выхватил сумки из еë цепких, холодных рук, и понëс на кухню. Из сумки-авоськи он поочерёдно выкладывал на стол купленные матерью продукты. Буханку пшеничного хлеба. Батон «Докторской» колбасы. Консервы в жестяных банках: килька в томате, шпроты, сгущëнное молоко. На десерт – шоколадные конфеты «Мишка на Севере».
– Это, Коленька, зарплату нам выдали. Полностью. Теперь всегда будут так платить. Наш завод японцы взяли на поруки, будем телевизоры для них собирать.
– Мама, а как же ракеты? – изумился Коля.
– Какие теперь ракеты, сынок? Против кого? У нас теперь, слава Богу, только друзья.
«Только друзья... – про себя усмехнулся Коля».

– Мам, а ты знаешь, кто эту колбасу придумал? – спросил, жуя бутерброд.
– «Докторскую»-то? – уточнила мать и отхлебнула из кружки чай.
– Товарищ Сталин! – не выдержал Коля. – Чтобы трудовой народ восстанавливал подкошенное гражданской войной и голодом здоровье!
– Ну что ты, сынок, какой Сталин? Какой трудовой народ? Всё это уже давно в прошлом!
– Ах, в прошлом?! – Коля схватил початый батон колбасы и подбежал к окну, затем отворил форточку и выбросил «Докторскую» на холодную вечернюю улицу. – Тогда мы не имеем права еë жрать!

Тот случай, с одной стороны, образовал невидимую трещину в отношениях матери и сына, а с другой – показал ей, что Коля имеет хоть и сомнительную, но твëрдую позицию, и вообще, стал цельной личностью, а это значило, что с его мнением отныне следовало считаться.

Восьмой класс Глотов закончил очень посредственно – даже не постарался напоследок закрепить за собой привычный облик хорошиста. Вопреки уговорам матери, он решил оставить школу и пойти в профучилище, чтобы пополнить ряды того самого трудового народа, о котором не переставал говорить.

Татьяна несла тяжёлые сумки. Утро было солнечное и морозное. Руки мёрзли от холода — забыла взять перчатки. Она тяжело вздыхала, а до дома было еще так далеко. Задумалась, как делала всегда, когда занималась неприятными, но нужными делами. В сумках были продукты: овощи, фрукты, мясные деликатесы и сладости. И две стеклянные бутылки: водка и шампанское. Всë это было куплено к столу, по случаю юбилея: в этот день Татьяне стукнуло сорок. Женщина она была не то что бы красивая, но с изюминкой. Сохранила фигуру, а вот на бледном, точëном лице еë уже давно поселилась скорбь. Когда-то она была замужем, да муж погиб ещё в двухтысячном, под Шатоем. От него осталась копеечная пенсия и годовалая дочь на руках.

Сумки резали ладони, выворачивали плечи, и хоть бы кто помог... Разминулась с молодым мужчиной. Он был здоров, как бык, безразлично взглянул на неё, и пошëл дальше. Татьяна была одинока и несчастна. В личной жизни ей отчаянно не везло. Время от времени в её доме появлялись мужчины, но они только пили, били, и ничего не приносили, зато ловко утаскивали, пока она пропадала на двух работах. Со скандалами выгоняя непутëвых сожителей, одного за другим, Татьяна каждый раз клялась себе, что больше в это не ввяжется, но жажда чужого тепла снова и снова побуждала её совершать одни и те же ошибки. Перед её лицом и сейчас были эти физиономии: уголовник Виталий, алкоголик Михаил, аферист Григорий, и многие, многие другие. И только лица погибшего мужа она не могла вспомнить. Да и это, наверное, к лучшему: как ему в глаза-то после всего смотреть?

Ей было девятнадцать, ему — двадцать два. Новый век наступил, но не принёс ничего хорошего. Жили, как все, а потом родилась дочь Даша, и стали жить, как придётся. Была в разгаре вторая чеченская кампания, и Андрей подписал контракт. «Десантники бывшими не бывают, — говорил он, — помогу пацанам». А через два месяца пришла похоронка. Окружённый боевиками, Андрей подорвал себя гранатой. Троих вместе с собой на тот свет забрал. Герою выписали Орден Мужества, начислили пенсию, и на этом успокоились. Но когда Андрей, истекая кровью, тянулся за оборонительной «лимонкой», он не знал, что Татьяна, оставив ребёнка у матери, пошла гулять с подругой. Подругой оказался недавно освободившийся из тюрьмы Валера, школьная Татьянина любовь.

Переходя дорогу, Татьяна поскользнулась на обледенелом асфальте: накануне прорвало какую-то трубу, вода залила улицу, и за ночь замёрзла. Татьяна упала, из пакетов покатились апельсины и яблоки, лязгнули, разбиваясь, бутылки. Она лежала на спине, по обессилевшему телу разливалась боль, чувство обиды сдавило горло. И вдруг Татьяна, впервые за долгие годы, вспомнила лицо погибшего мужа.