EvgeniiZubarev

Николай Пономарев получил свой диплом ординатора Педиатрического университета среди прочих отличников-выпускников 2026 года. Окончив педиатрический факультет СПбГПМУ два года назад, Николай Пономарев поступил в нашу ординатуру, где получил специальность врач анестезиолог-реаниматолог.

- Моя мама, мой дедушка, мой отчим и мама отчима – все мои родственники окончили Педиатрический университет. Поэтому я с рождения видел медицину не только с парадного входа, но и с изнанки, и точно знал, что буду медиком, и не просто медиком, а педиатром.

- А эта самая изнанка медицины вас не отпугнула?

- Мой родной брат тоже все это видел, и ему это не понравилось, поэтому он у нас не медик. А меня зацепила экстремальная медицина, мне понравилось спасать людей.

- А где вы их спасаете?

- Я с третьего курса начал работать медбратом в отделении детской реанимации, после четвертого курса нам разрешили работать фельдшерами и я пошел фельдшером в выездную бригаду «скорой помощи». А после шестого курса продолжил работать там же уже врачом, одновременно обучаясь в ординатуре на специализации «экстренная медицина – физиология реанимации».

- Тяжело это, учиться и работать?

- Да, непросто. После суточной смены идти на лекцию, думать, записывать, учить. Но жить на что-то нужно, я не хотел быть обузой для родителей. Плюс появилась семья. Мы познакомились с будущей женой на кафедре общей медицинской практики, я был третьекурсник, а она уже врачом ультразвуковой диагностики работала. Сначала не очень активно общались, но когда я, будучи фельдшером, привозил к ней в больницу пациента, то писал ей, например, сообщения с просьбой уточнить диагноз. Мне было важно понять, верно ли я диагноз поставил, о судьбе пациента поинтересоваться, выжил – не выжил. Она помогала и вот так, с чисто рабочих моментов, началось наше знакомство.

- «Выжил – не выжил»? Это же трагедии, вы каждый раз переживаете их?

- Ну, я работаю на «скорой помощи», там ситуации бывают разные. Свойство психики человека таково, что он привыкает ко всему, даже самому ужасному. Спустя несколько десятков смертей, как бы прискорбно это ни было, уже не возникает таких негативных эмоций, как в первый раз. При этом надо понимать, что как бы мы не были хорошо подготовлены, какое бы у нас не было замечательное оснащение, но порой состояние человека, его компенсаторные возможности настолько ничтожны, что медицина бессильна. Пациент умирает, но бригада сделала все, что было в наших силах.

- В социальных сетях Рунета фельдшеры и врачи не всегда оптимистично описывают свою работу. Какие проблемы скорой помощи вы бы сегодня обозначили?

- Обыватели часто не понимают разницы между неотложной медицинской помощью и скорой. Я работаю на городской станции скорой помощи, мы занимаемся проблемами людей, у которых есть реальная опасность для жизни: падения с высоты, жертвы пожаров, ДТП, огнестрельных или ножевых ранений и т.д. Поэтому мы должны прибывать на место вызова через 20 минут после указания диспетчера. А есть отделения скорой помощи при поликлиниках, неотложная помощь. Там врачи занимаются состояниями, когда нет прямой угрозы жизни: гипертоническая болезнь, обострение ОРВИ, то есть те состояния, которые требуют медицинской помощи, но не могут привести к смерти человека в ближайшее время. У «скорой» и «неотложной» по-разному регламентирован доезд до вызова, неотложная помощь прибывает в пределах 120 минут. Но многие не знают этой разницы и ругают врачей «неотложки» за якобы поздний приезд.

- Еще видим в СМИ много историй, когда неразумные водители мешают проезду машин «скорой помощи».

- После эпидемии COVID таких ситуаций стало намного меньше, плюс за это появилось наказание в ПДД. А вот другая проблема осталась – ложные вызовы. Вы не представляете, сколько людей вызывают нас на, например, порез пальца бумагой. Или на головную боль. Или температуру 37,5. Диспетчеру они говорят другое, но на месте выясняется реальность. А ответственности нет. Очень бы хотелось, чтобы такую ответственность ввели законодательно.

- Сейчас многие школьники, сдав ЕГЭ, размышляют, куда идти учиться. Что бы вы им посоветовали?

- Очень важно не выбирать свой путь под давлением, выбирать нужно самому. Нельзя идти в медицину только потому, что родственники сказали, что «в семье нужен свой врач» или «врач – это престижно». В медицинский вуз можно поступать только при одном условии: если ты сам действительно хочешь помогать людям. Если такого желания нет, ты бросишь свою профессию в первые же год-два, или вообще не доучишься, потому что учиться будет тяжело, а изнанка профессии тебя не обрадует.

- А почему Педиатрический?

- Тут все очевидно: первый и единственный в мире педиатрический вуз, старейшая школа по спасению детей, огромная клиническая база, опытнейшие преподаватели, готовые помогать на всех этапах, от обучения в вузе до подготовки кандидатской или докторской, хорошая техническая база, которая с каждым годом развивается. Помогать детям – это лучшее, что может быть в жизни. Другого такого вуза в мире просто нет, поэтому тут без вариантов: если медицинский, то Педиатрический.

Кандидат медицинских наук, доцент СПбГПМУ Ксения Бельская однажды уже рассказывала о своем пути в медицину на площадках университета. Но наших подписчиков заинтересовала специализация Ксении Алексеевны – она сомнолог и ведет научно-популярный канал, где рассказывает о диагностике и лечении нарушений сна. А таких нарушений немало даже у здоровых в целом людей, и подсчет овечек далеко не всегда помогает быстро заснуть.

О работающих правилах здорового сна мы и поговорили с доцентом Ксенией Бельской.

- Можно вообще обойтись без сна? Жалко ведь, столько времени пропадает зря.

- Мировой рекорд – 11 суток без сна, причем уже с четвертого дня начинаются серьезные психические проблемы, а дальше человек вообще перестает понимать, кто он такой. Кстати, ко мне иногда приходят пациенты и говорят: «я уже два года не сплю». Это, конечно, заблуждение. Человек на самом деле спит, но у него стресс, повышенная тревожность, подкорковые структуры постоянно возбуждают кору головного мозга. Сон у такого пациента проходит через множество коротких глубоких или поверхностных фаз. В поверхностных фазах человек слышит звуки – как ребенок ночью пошел в туалет, как кот дерет обои и мяукает, как во дворе завелась машина. И человеку кажется, будто он совсем не спит. Когда люди в таком состоянии находятся, они, как правило, свои пробуждения хорошо помнят, а фазы глубокого сна – нет. И поэтому создается впечатление, что сна не было вовсе.

- Когда пациент с нарушениями сна обращается к неврологам, ему ведь назначают снотворные препараты?

- К сожалению, да. А ведь психофизиологическая условно-рефлекторная хроническая бессонница лечится безмедикаментозно. При таком заболевании возникают негативные условные связи между различными частями мозга, и их можно и нужно разрушать. Раз условный рефлекс возник, его можно и разрушить, понимаете?

- А в чем конкретно заключается ваша методика?

- Ну, например, ко мне часто приходят пациенты, которые рассказывают, что проводят в постели до десяти часов, чтобы поспать хотя бы семь из них. Они изо всех сил пытаются заснуть, но у них не получается. Когда себя заставляешь спать, возникает обратный эффект, ты не заснешь. Давайте посчитаем: человек десять часов находится в постели, из них только семь часов спит, значит, за год он лежит и смотрит в потолок примерно 45 дней! И тем, что он лежит в постели, мучается, заставляет себя спать, он только укрепляет вот эти нейронные связи, они называются «временные связи по Павлову», между разными структурами мозга. И эти плохие связи развиваются, активизируются, укрепляются! В результате бессонница никуда не девается, напротив, становится частью вашей жизни.

- А что же делать?

- Сначала мы с пациентом заполняем так называемый дневник сна, чтобы точно выяснить, кода он спит, а когда бодрствует. А потом мы разрешаем ему лежать в постели только то время, когда он спит. Например, пациент ложится спать в десять вечера, но засыпает только в полночь, а в 7 утра ему уже надо ехать на работу. Значит, я говорю ему, чтобы он ложился спать в полночь, а не валялся два часа вечером в постели без сна, закрепляя вредную привычку.

- И этого достаточно?

- Нет, конечно. Чтобы захотеть спать, чтобы хорошо спать ночью, нужно хорошо провести день. А что такое хорошо провести день? Это значит, нужно заниматься спортом. Значит, рассчитываем определенные виды нагрузки по пульсу для каждого пациента, делаем это правилом. Дальше – гаджеты. Они блокируют выработку мелатонина, гормона, который дает команду внутренним органам и системам, чтобы они готовились ко сну. Даже синий экран телефона может блокировать выработку мелатонина. Кроме того, непрерывное чтение новостей, особенно негативных, также мешает сну. Убираем гаджеты подальше от себя, если хотим провести ночь спокойно.

- Ну, а если я все ваши рекомендации выполнил, лег, а сон не идет, что делать-то?

- Вставать! Если человек лег в постель и 15 минут не может заснуть, он встает и уходит из спальни, занимается какими-то делами. Например, читает печатную книгу, гладит белье, пишет родственникам письма, печет пирожки и так далее.

- И вот он опять пришел в постель, лег, и опять не может 15 минут заснуть?

- Тогда он опять встает с постели. И тем самым постель будет ассоциироваться не с тревогой, стрессом, борьбой с подушкой постылой, эти нейронные связи мы разрушаем, когда человек уходит каждый раз.

- А он не привыкнет вместо сна гладить белье? Это же тоже связь получается.

- Нет, не привыкнет. Это же будет только первая неделя терапии, а за ней последует вторая, третья, четвертая… В терапии сна много важных деталей, начиная от температуры воздуха в спальне и до выяснения индивидуальных особенностей пациента, который, например, убежден, что должен спать 9 часов в сутки, а на самом деле ему за глаза хватает 7 часов. Есть еще релаксационные техники: дыхательные, мышечный релакс, и так далее. Их применение тоже примерно неделю занимает.

- А вы все сами это придумали?

- Да нет, конечно. Я, когда начала изучать вопрос с бессонницей, выяснила, что золотым стандартом лечения хронической бессонницы является именно когнитивно-поведенческая терапия. Она применима к любой ситуации, ее используют психотерапевты для разрушения любых негативных связей. Бывают, впрочем, просто стрессовые ситуации – например, у человека развод, переезд, экзамен, и он не спит. Это нормально? Нормально. Серьезный стрессовый фактор, и тогда нормально, если человек не спит. Но если прошел стрессовый фактор, человек должен хорошо начать спать. Моя задача, чтобы острая бессонница не перешла в хроническую, а это случается у примерно 25% пациентов.

- И он приходит в поликлинику, а ему там…

- …предлагают таблетку. Потому что сколько времени есть у врача на одного пациента? Успеет он опросить больного, проанализировать ответы, назначить соответствующую терапию, обучить релаксационным техникам?

- А чем плохи таблетки, почему мы их с вами так ругаем?

- Помимо того, что снотворные препараты вызывают привыкание, их главный недостаток в том, что они маскируют бессонницу плохим качеством сна. Вы проспали десять часов, встали утром, но вы чувствуете, что не выспались, у вас весь день не проходит сонливость, плохое настроение и все валится из рук. Потому что не получаете в достаточном количестве глубоких фаз сна. Вечером вы вынуждены снова принимать таблетки и цикл повторяется, а лучше вам не становится. А когнитивно-поведенческая терапия хороша тем, что однажды вы обучаете пациента ее приемам, а дальше он сам применяет ее методики, когда возникает необходимость. То есть сам себя лечит, причем с очевидной, видимой эффективностью.

- Что вас до сих пор удивляет в вашей профессии?

- Самое удивительное – это люди, которые страдают бессонницей годами, по 5-10 лет, но так и не решаются обратиться к специалистам, потому что за эти годы убедили себя, что проблема бессонницы в принципе не решаемая. А она вполне себе решаемая, нужно только захотеть.

Генерал-майор медицинской службы Евгений Гуманенко, заведующий кафедрой экстремальной медицины, травматологии, ортопедии и военно-полевой хирургии СПбГПМУ, автор множества учебников, руководств, практикумов, пособий, монографий и научных статей по военно-полевой хирургии, является еще и автором уникальных методик, буквально поднимающих на ноги пациентов со сложнейшими ранениями и травмами. Об истории появления некоторых таких актуальных методик мы решили рассказать нашим подписчикам.

- После окончания Военно-медицинской академии в 1975 г. я уже третий год проходил службу в Забайкальском военном округе на должности командира операционно-перевязочного взвода отдельного медицинского батальона дивизии 5 гвардейской танковой армии, дислоцированной в Монголии, и мечтал поступить в адъюнктуру на очень популярную среди хирургов и прославленную среди слушателей академии кафедру военно-полевой хирургии (ВПХ). Но вырваться из такой армейской глуши, да еще поступить в адъюнктуру, где был огромный конкурс, было практически невозможно. Поэтому часть своих очередных отпусков я проводил в клинике при кафедре ВПХ – такая была традиция для кандидатов в адъюнктуру. Мне поручили 19-ю палату для спинальных пациентов на отделении сочетанной травмы, в которой на тот момент находилось трое пострадавших с переломами грудного и поясничного отдела позвоночника, сопровождающимися полным перерывом спинного мозга. Выглядело это, как жесткая проверка на профпригодность. У всех троих пациентов была обездвижена и не чувствительна нижняя половина туловища, они не могли передвигаться, поворачиваться в кровати, они ходили под себя, у них были чудовищные пролежни на крестце, на вертелах бедер, на пятках, в которых хозяйничали опарыши (личинки мясных мух). Дважды в день я должен был отвозить на каталке каждого такого пациента в перевязочную, чистить их и перевязывать. Гнойная перевязочная была единственной в отделении, местные медсестры меня ненавидели, потому что черви моих пациентов их пугали и бесили.

- А почему вообще этим занимались вы, хирург, а не медсестры?

- Потому что у таких пациентов было много проблем, которые мог разрешить только врач – обработать и подшить развалившуюся рану пролежня, или, напротив, рассечь ее, чтобы вытек гной, укрепить и герметизировать мочевой катетер эпицистостомы (Петцера), чтобы он не подтекал, а также переложить больного с каталки на перевязочный стол и обратно. С этим медсестра не справится, только врач. Помню, как-то пришел ко мне в перевязочную заместитель начальника кафедры – фронтовик, профессор Барашков Герман Александрович и говорит: «Женя, ты что на опарышей ругаешься, они же наши друзья, лучшие друзья военно-полевых хирургов. Рана, в которой поселились опарыши, начинает выздоравливать, они же очищают раны от мертвых тканей и гноя». Я и сам проникся, и медсестрам рассказал, другое отношение сразу появилось ко мне и моим пациентам. Но раны пролежней, инфекция мочевыводящих путей – это были уже финальные проблемы, от которых, в конечном итоге, такие пациенты медленно умирали. Причиной трагического течения травматической болезни «спинальников» того времени было отсутствие жесткой и надежной фиксация поврежденного позвоночника, что приковывало их к кровати со всеми вытекающими последствиями. Никто тогда не умел жестко фиксировать позвоночник, хирурги придумывали кто во что горазд: проволокой скручивали, нитками стягивали, ленты различные использовали. Но они были не эффективны. Даже модная в то время стяжка Цивьяна-Рамиха через 1-2 недели соскакивала с остистых отростков. Через три недели я уехал к месту службы, а несчастные пациенты остались. Я до сих пор помню их глаза, взгляд надежды, я не говорил, что уезжаю, но они все понимали. Я дал себе слово, что однажды решу проблему «спинальников».

- И как вы решали эту проблему?

- Через год, в 1979 г. я поступил в адъюнктуру при кафедре ВПХ – моя мечта свершилась. И надо же было так повернуться судьбе, что мне дали тему диссертации, связанную с тяжелыми сочетанными черепно-мозговыми травмами. А затем посылают на специализацию по нейрохирургии на не менее знаменитую кафедру нейрохирургии академии, где моей наукой от кафедры руководил знаменитый профессор Хилько Виталий Александрович, а однокашником по адъюнктуре и другом был Гайдар Борис Всеволодович (будущий начальник академии). После окончания адъюнктуры в 1982 г. я был оставлен в клинике ВПХ старшим ординатором того самого отделения сочетанной травмы с 19-й палатой, а в 1983 г. после успешной защиты кандидатской диссертации я стал преподавателем кафедры и был назначен начальником этого же отделения сочетанной травмы, главным нейрохирургом клиники ВПХ. Сейчас, отматывая свою жизнь назад, я могу утверждать, что этот 1983 год был звездным часом в моей судьбе. Мне был всего 31 год, я был всего майором медицинской службы, но уже стал самым молодым начальником крупного хирургического отделения ведущей клиники академии, которым руководил 10 лет. Хочу отметить, что это была тяжелейшая ежедневная хирургическая работа с огромным количеством отсроченных и плановых операций на конечностях, тазу и позвоночнике в отделении, а также большим количеством неотложных и срочных операции на всех областях тела во время еженедельных дежурств ответственным хирургом по клинике. А клиника ежедневно дежурила в городе «по шоку» наряду с НИИ СП им. И.И. Джанелидзе, принимая в год более 400 тяжелых сочетанных травм, огнестрельных и ножевых ранений.

- Как же решилась задача с позвоночником?

- На моем отделении удалось сформировать группу молодых и талантливых хирургов: адъюнкт-нейрохирург Гринев Михаил Леонидович, который шел по моим стопам, и два гражданских травматолога-ортопеда: Бобровский Николай Геннадьевич и Плахотников Борис Анатольевич. Великолепный продвинутый коллектив исследователей и практиков, одновременно. В отношении позвоночника, следует понимать, что в клинику ВПХ «по шоку» поступали наиболее тяжелые пострадавшие с тяжелыми сочетанными травмами (политравмами). При таких травмах кроме позвоночника повреждались жизненно важные органы и системы живота, груди, головы, таза, которые, в свою очередь, сопровождались внутренним кровотечением, пневмотораксом, «реберным клапаном» или сдавлением головного мозга и требовали неотложных оперативных вмешательств для спасения жизни. Хирургическое лечение повреждений позвоночника и спинного мозга, в частности - грудного и поясничного отделов, проводилось в противошоковой операционной в день поступления, но в третью очередь после выполнения неотложных (например, внутреннее кровотечение в брюшную полость) и срочных (сдавление головного мозга) оперативных вмешательств. При этом, хирургическое лечение позвоночника и спинного мозга расчленялось на два этапа, растянутых во времени. Первый этап был направлен на спасение спинного мозга и жесткую стабилизацию позвоночника для ранней внутрибольничной реабилитации, выполнялся на задней половине позвоночника в остром периоде травматической болезни в противошоковой операционной. Второй этап был направлен на восстановление опорной и двигательной функции позвоночника, выполняется в плановом порядке после полной стабилизации жизненно важных функций на передней половине позвоночника (межтеловой спондилодез) через 12-14 дней после травмы. Сейчас речь идет о первом этапе хирургического лечения позвоночника и спинного мозга на задней половине. Начинали со стяжки Цивьяна-Рамиха – даже при абсолютно правильном применении она не выдерживала нагрузок при активных движениях и соскальзывала с верхнего остистого отростка. Вторым способом была мощная стяжка Сергея Степановича Ткаченко – начальника кафедры военной травматологии и ортопедии академии. Однако, она обеспечивала жесткую фиксацию позвоночника только при переломах тел позвонков и сохранности задних структур позвоночника. Но спинной мозг часто повреждался при переломо-вывихах позвонков, то есть при повреждении задней половины позвоночника, а именно: суставных отростков, дугоотростчатых суставов, дужек позвонков. Поиск методики задней жесткой фиксации позвоночника продолжался. И, наконец, все решило знакомство со старшим преподавателем кафедры военной травматологии и ортопедии академии полковником м/с Николаем Михайловичем Ястребковым – изобретателем компрессионно-дистракционной системы фиксации позвоночника и прекрасным, добрым, отзывчивым человеком. Суть системы состояла в том, что его стяжка-дистрактор могла работать как в режиме сжимания позвонков, так и в режиме растягивания. Так, в 1985 г. на нашем отделении с участием Н.М. Ястребкова сформировалась новая оригинальная методика жесткой фиксации позвоночника с операцией на спинном мозге при тяжелых сочетанных травмах. Операция выполнялась при поступлении, в противошоковой операционной во вторую или третью очередь после неотложных и срочных операций в три фазы: 1 фаза – вправление вывиха позвоночника на ортопедическом столе, 2 фаза – операция на спинном мозге, 3 фаза – окончательная репозиция и фиксация позвоночника: на стороне перелома суставного отростка устанавливался дистрактор, на сохранной стороне – стяжка. Эта методика являлась первым этапом методологии хирургического лечения тяжелой позвоночно-спинальной сочетанной травмы, которая в то время называлась «двухэтапным хирургическим лечением». В настоящее время эта методология называется в отечественной литературе «запрограммированным многоэтапным хирургическим лечением – ЗМХЛ» (Гуманенко Е.К. с соавт., 2011), на западе – «Damage control orthopedics» (Scalea T.M. с соавт., 2000).

- А в чем была суть операции на спинном мозге?

- Закрепить позвоночник – это было полдела, но очень сложная в технологическом плане половина. В то же время, для пострадавшего наиболее важно было вернуть жизнеспособность спинному мозгу. Если в нем не нарушено кровообращение, это задача решаемая – убираешь гематомы в спинномозговом канале, дуральном мешке; аккуратненько пинцетом расправляешь и собираешь волокна спинного мозга в один пучок, отмываешь субдуральное пространство до чистых вод, зашиваешь твердую мозговую оболочку, в которой спинной мозг находится. В такой ситуации начинается выздоровление пациента: появляется и расширяется зона чувствительности, появляются и расширяется объем движений конечностями, восстанавливается функция тазовых органов. Но все это – не просто: в послеоперационном периоде необходимо отмывать от крови субдуральное пространство пункциями или катетерным дренированием; обеспечить заживление раны, восстановление мочеиспускания, проведение постоянной методичной и направленной реабилитации утраченных функций. К сожалению, при тяжелых сочетанных травмах чаще встречались случаи с нарушением кровообращения спинного мозга, и это связано с магистральным типом его кровоснабжения, при котором деформация позвоночника в виде «клина Урбана» сдавливает основную магистраль – переднюю спинальную артерию. В такой ситуации время операции приобретает решающее значение и определяется 2-3 часами. Успели вправить вывихнутый позвонок и устранить злосчастный клин Урбана – есть шанс на восстановление кровообращения, не успели – спинной мозг перестает функционировать ниже места повреждения – формируется спинальный больной с нижней параплегией. Но и в таких случаях нельзя опускать руки. Жесткая фиксация позвоночника позволяет предотвратить развитие пролежней, инфекционных осложнений мочевыделительной системы, достичь высокого уровня социальной реабилитации на уровне «колясочника». Ставишь пациенту балканскую раму на кровати, укладываешь его на противопролежневый матрац, тренируешь мочеиспускания через систему Монро, следишь за соблюдением стерильности и гигиены, приучаешь к этому пациента и его родственников. Больной начинает делать гимнастику и лечебную физкультуру по специальным программам, обучаться приемам самообслуживания, привыкать к новому функционированию своих органов выделения, осваивать новую профессию и таким образом входить в новую жизнь инвалида-спинальника. Это сложная задача, она определяется многими факторами, главными из которых являются медицинская реабилитация, мотивация больного и мужество семьи, помощь ближайшего окружения. За эти долгие годы я видел все: и смерти от осложнений, и суициды, и хорошие исходы не только с социальной, но и с удачной трудовой реабилитацией. И вот таким вот образом мы всех своих «спинальников» в отделении, образно выражаясь, ставили на ноги.

- Это были пациенты из районов боевых конфликтов?

- Да нет, обычные гражданские люди после тяжелых ДТП или каких-то чрезвычайных ситуаций. Главный фактор выживаемости тяжелых пациентов тогда был, да и сегодня тоже является ключевым – время реакции хирурга и срок специализированной хирургической помощи. Помню, у меня тогда появилась первая моя машина, желтая шестерка «жигулей». И я ввел правило дежурной бригады клиники ВПХ и операционных медсестер, в частности: при поступлении пострадавших с повреждением спинного мозга немедленно звонить мне в любое время дня и ночи, и одновременно готовить специальный операционный стол, нейрохирургический специальный инструментарий. Потому что спинной мозг снабжается кровью по магистральной артерии, если она повреждена, пары часов достаточно, чтобы там все умерло. А так я прилетал на операцию, вставал к столу и часто успевал удачно прооперировать пострадавших. Благодаря такому подходу удавалось достичь хороших результатов даже у самых тяжелых пострадавших с тяжелыми сочетанными ранениями и травмами.

Студентка СПбГПМУ Татьяна Мамедова, планируя еще в школе свою судьбу, долго выбирала между ракетостроением и медициной. Победила бабушка, которая всю свою жизнь проработала медсестрой и рассказы которой Татьяне, что называется, запали в душу. Мы встретились с Татьяной в ходе заседания на кафедре педиатрии, где обсуждались планы работы на будущих студенческих олимпиадах. Потому что Татьяна – активный участник всех профильных студенческих олимпиад.

- На мой выбор профессии медика действительно сильно повлияла моя бабушка, но я бы, возможно, все же пошла бы в отечественное ракетостроение, если бы видела там какие-то успехи. У бабушки была отличная библиотека, я там в детстве много чего читала про космос, мечтала о полетах. Но нам в космосе, увы, похвастать сейчас нечем, так что моя склонность к точным наукам оказалась невостребованной.

- Ну, у нас же есть «Орешник», например, - мощная вещь, и судя по всему, вполне себе успешная.

- Я имею ввиду мирную профессию, гражданское ракетостроение. Не вижу там развития, как и в отечественной астрофизике в целом.

- Если бабушка рассказывала вам про свою профессию медсестры честно, вы должны были понять, что это тяжелый и не всегда благодарный труд.

- Бабушка рассказывала честно, а медицина меня привлекла тем, что в ней много еще загадок, которые хочется раскрыть.

- Вы сразу и легко поступили в Педиатрический?

- Нет, это было непросто. Сначала я поступила в колледж при Первом медицинском университете имени Павлова. И там отучилось четыре года.

- Интересно было учиться?

- У меня не очень хорошо складывались отношения с однокурсниками в колледже, я с нетерпением ждала, когда его закончу. Мечтала, что вот поступлю в университет, там все будет иначе.

- Сбылась мечта?

- Да, здесь, в университете, все действительно иначе, мне очень нравятся и однокурсники, и преподаватели.

- А как вы оказались в Педиатрическом, ведь колледж-то ваш был при Первом медицинском?

- Да, это была целая проблема. После окончания этого медицинского колледжа я могла поступать куда угодно, но нам очень долго выдавали документы, необходимые для поступления. А я хотела именно в Педиатрический, потому что у меня была куча знакомых, которые его окончили и очень советовали. В результате мне пришлось сдавать ЕГЭ экстерном.

- Репетиторов нанимали для подготовки?

- Нет, денег на них не было, сама училась. Покупала только дополнительные материалы на деньги, которые зарабатывала, занимаясь репетиторством по математике. Я математику очень любила, ну и учила заодно школьников.

- Сколько в итоге набрали баллов?

- 265, а проходной балл на лечебное дело был 270, совсем немного мне не хватило. И я пошла на платное обучение, с деньгами папа помог, он у нас строитель. Но через два курса я перевелась на бюджет, потому что учусь на отлично. Сейчас я на четвертом курсе.

- Поработать вам уже удалось по специальности? Что больше всего запомнилось?

- Запомнилось, как мы работали во время эпидемии COVID-19 в Центре врачей общей практики. Это была волонтерская работа, мы помогали врачам, принимали больных, сидели на приемах, заполняли документы, отвечали на звонки. Мы там нужны были, потому что не хватало человеческих рук, были периоды, когда 4 врача приходились на тысячу пациентов.

- Вы сами-то COVID не подхватили?

- Я – нет, а наши врачи заболевали, постоянно подмены были, четыре врача работают, четверо болеют. Потом меняются.

- Тяжелые пациенты были?

- Конечно. Но мы только регистрировали больных, лечили их врачи.

- Потом читали в соцсетях, что COVID придумали рептилоиды и врачи-вредители?

- Всегда есть доля не очень образованных людей, тут ничего не поделаешь.

- Я слышал, вас очень хвалили на кафедре как активную участницу олимпиадного движения. Зачем вам это?

- Олимпиады очень сильно развивают эрудицию, за счет олимпиад можно очень быстро не только научиться чему-то новому, но и расширить кругозор по своему профилю тоже. Допустим, сейчас будет олимпиада по инфекционным болезням, а у нас в группе такого курса еще не было. Но я-то уже готовлюсь к этой олимпиаде, и когда я приду на лекцию, мне прочитают там материал, который в целом мне уже известен. Сдавать экзамен будет просто. А если олимпиада не по нашему профилю, тоже неплохо – хороший специалист должен знать смежные дисциплины.

- Вы, наверное, в медицинскую науку пойдете?

- Да, хотелось бы. Не решила пока только, какая будет специализация, выбираю между кардиологией и инфекционными болезнями.

- Откроете новый антибиотик, разработаете уникальную методику, получите Государственную премию?

- В современной медицине все не так просто, везде капитализм. Фармацевтические монополисты не очень рады, когда появляются новые и недорогие препараты. Я вот собираюсь писать работу о специфической профилактике от гепатита С. Ее, вообще говоря, еще не существует, ее только предстоит разработать, но уже есть сомнения, что монополии позволят это сделать и внедрить. Ведь они продают очень дорогие лекарства для лечения гепатита С, зачем же им поддерживать профилактику.

- А почему, кстати, до сих пор нет вакцины от гепатита С?

- Это очень изменчивый вирус. Заражает человека один вид, а когда он начинает размножаться в человеческих органах, он очень сильно мутирует, в разных органах будут множиться разные виды. Это делает вирус невосприимчивым к иммунному ответу, сформированному на предыдущие штаммы.

- Вы много ездите, в том числе, и по международным конференциям, как вам уровень нашей отечественной медицинской науки по сравнению с зарубежьем?

- Мне кажется, за рубежом больше нового, свежего. Я недавно была на конгрессе медицинских микробиологов, там были интересные и новые исследования специалистов из Турции, Сербии, Италии. А наши представляли достаточно старые исследования, на мой взгляд.

- В ваших руках изменить ситуацию, верно?

- Тут, кроме рук, много чего еще понадобится – оборудование, расходные материалы, технологии. Но я постараюсь.

В конце марта на Дагестан обрушились небывалые ливни и ураганный ветер, из-за чего во многих районах случились наводнения. Как сообщили местные власти, 2075 жилых домов оказались подтоплены, пострадали более 6,2 тыс. человек, удар стихии пришелся на Махачкалу, Дербент, Хасавюрт, Буйнакск и ряд других городов и поселков. Улицы некоторых городов ушли под воду, а уровень воды местами достигал полутора метров. Жители 30 районов и нескольких крупных городов остались без света.

В Педиатрическом университете обучается немало студентов из Дагестана. Как воспринимаются проблемы республики вдали от дома, как учатся дагестанские студенты в Петербурге, какие стереотипы в отношении них верны, а какие надуманы – об этом и не только мы поговорили со студенткой первого курса медико-профилактического факультета СПбГПМУ Валидой Д.

- Я родилась в Когалыме, городе Ханты-Мансийского автономного округа России, а выросла в Сургуте. Мама у меня госслужащая, работала там в налоговой инспекции, а отец – в нефтяной компании.

- Получается, что ваша родина – Югра?

- Нет, моя родина – Дагестан, у меня там все родственники живут, и я каждое лето туда приезжала надолго.

- А почему вы решили стать врачом?

- Сама удивляюсь – у нас в роду врачей нет, но мне очень нравилось общаться с медиками, с удовольствием ходила на все осмотры к педиатрам и даже к стоматологам, и с детьми я нормально взаимодействую, так что выбор Педиатрического университета был для меня очевиден.

- Поступить в медицинский вуз непросто, вы серьезно готовились?

- Я начала подготовку с сентября в 11-м классе, были репетиторы, которые мне помогали. Когда выбирала факультет, поняла, что я слишком эмоционально переживаю за других людей, могу расплакаться от жалости. Если ко мне обратится ребенок со сломанной ножкой, я, наверное, сяду рядом с ним и заплачу. Поэтому я выбрала медико-профилактическое дело, то есть специальность, где болезни предотвращают.

- Поступили на бюджет?

- Нет, не набрала необходимых баллов, поступила на платное. Но мне папа сразу сказал, чтобы я не нервничала лишний раз, если не наберу баллов, что он оплатит мое обучение.

- Папина дочка?

- Да, он меня очень любит, и я его тоже.

- Как прошла первая сессия?

- Я хорошо учусь, на четверки и пятерки, поэтому, кстати, есть возможность перевестись на бюджет после летней сессии, если сдать ее на хорошо и отлично. На сайте университета публикуется информация, и, если кто-то отчисляется, можно прийти в деканат, написать заявление, его рассмотрят.

- Живете вы в общежитии?

- Нет, в петербургской квартире. Еще со школы я привыкла жить в своей комнате, старший брат уехал на учебу, и мне одной было привычно. В общежитии я бы чувствовала себя не в своей тарелке.

- Как вы проводите свободное время, манят огни ночного города?

- Не манят. Я не употребляю алкоголь и не посещаю ночные клубы, это не в наших традициях.

- Вообще говоря, есть стереотип восприятия дагестанской молодежи, и ночные клубы в этом стереотипе присутствуют.

- Я состою в «Содружестве молодежи Дагестана», мы регулярно встречаемся, пьем чай, ребята приносят конфеты, печенье.

- Недавно в нашем университете было собрание студентов из Дагестана, на котором обсуждались варианты помощи республике. И там молодой человек по имение Рамазан рассказывал, что на таких собраниях обсуждаются книги, он приглашал на обсуждение «Триумфальной арки» Ремарка.

- Да, это правда – мы действительно обсуждаем там в том числе и книги. Ребята переводят темы из книг в какие-то жизненные ситуации, приводят свои примеры. Я сама узнала о таких встречах от троюродной сестры, она учится на втором курсе СПбГУ и она меня позвала на эти встречи. Многие туда приходят с родителями, так что там все очень пристойно проходит, в наших традициях.

- На том собрании, помнится, было принято решение о направлении от СПбГПМУ в июне-июле специального медицинского отряда в Дагестан, решать возможные эпидемиологические проблемы.

- Да, и я, как будущий эпидемиолог, обязательно туда поеду и буду помогать.

- Ваши родственники пострадали в ходе наводнения?

- После моего поступления и отъезда в Санкт-Петербург мои родители уехали на родину, в Махачкалу. По счастью, наша улица почти не пострадала, но соседние улицы, особенно в северной части Махачкалы, пострадали сильно.

- Раз родители уехали из Сургута, вы туда тоже уже не вернетесь?

- Да, не вернусь. Город хороший, люди очень доброжелательные, но климат не для меня, я холод не люблю. У нас бывали такие метели с холодами, что в школу запрещали ходить, мы все сидели по домам на дистанционном обучении.

- Тогда куда вы отправитесь по окончании университета?

- Пока еще не знаю, либо останусь в европейской части России, либо поеду в Дагестан. Наверное, многое будет зависеть от моего будущего мужа.

- Вот так строго?

- Да, я воспитана в традиционной семье, для нас семья на первом месте. Строго, может, для вас, а у нас это нормально, у нас принято, что женщина поедет туда, куда поедет ее мужчина.

- Подождите, а если ваш мужчина будет не дагестанец, тогда что?

- Маловероятно, что он будет не дагестанец. Мой избранник будет дагестанцем.

- Хорошо, а как вам питерская молодежь?

- Когда я впервые приехала в Петербург, конечно, смотрела на многих ребят с изумлением. Очень многие самовыражаются так энергично, красят волосы в немыслимые цвета, носят пирсинг, татуировки делают. Я до сих пор не могу к этому привыкнуть.

- В Сургуте было иначе?

- Конечно. Там ценится естественная красота, девочки носят длинные волосы, мальчишки – короткие. Во дворах играли в разные коллективные игры, а не в смартфонах сидели. Мальчишки, бывало, дрались до первой крови, девчонки были рядом, если что.

- Поколение нынешних городских ребят воспитано иначе.

- Да, тут, в Петербурге, все по-другому. Но многое зависит от твоего окружения. Если, например, ты находишься в обществе ребят, которые к чему-то стремятся, имеют серьезные цели, амбиции, то ты тоже становишься таким, несмотря на то, хочешь ты этого или нет, просто потому что у тебя в окружении такие люди. А когда ты находишься в окружении людей, которые способны лишь в телефоне сидеть, у тебя тоже уходит желание что-либо делать, и ты сразу на кровать, телефон и вот валяешься, пока не посмотришь все соцсети до последнего видео.

- Родители сейчас слишком снисходительны к своим детям?

- На самом деле это мой самый большой страх. Я, наверное, буду очень строга к своим будущим детям, чтобы не упустить их. Иначе нельзя, иначе мы их потеряем.