BigRej

Я поступил в универ и через год встретил её. Я, к слову, Азербайджанец и она тоже. Сначала я не любил её, как то просто общались, но она любила меня. Она призналась мне первой. Из-за традиций я даже стеснялся поцеловать её, обнял её я в первый раз только после двух недель нашего общения. Страсти накалялись и дело дошло до первого поцелуя. Губы горели а сердце билось так, как никогда раньше. Это был лучший поцелуй в моей жизни, самый искренний, поцелуй который открыл во мне поэта, хоть и плохого. Дело не остановилось на поцелуе. В один прекрасный вечер я пригласил её к себе, но она пришла с подарком, с особым подарком. В тот вечер она подарила мне танец живота, это было чудесно. Приятно когда девушка танцует только для тебя. Она подошла ко мне после танца и я поцеловал её снова. Она осталась на ночь и это было чудесно. Мы поняли, что сломали все наши традиции и нарушили запреты религии, но запретный плод сладок и каждая минута разлуки была испытанием. Все мои мысли были направлены на неё, но я был слишком юн и глуп. Я стал видеть в ней истеричку и из-за этого начались ссоры. Она могла заистерить по любому поводу: не понравился подарок (начинались ссоры и слезы), ревность дикая к моим бывшим девушкам ну и многое перечислять можно.
Да-к вот появился такой человек как её одногруппник, которого я знал с детства, подкатывал к ней, она это поняла и отшила его. Ну и получилось так что я накосячил, во время нашей ссоры я позволил себе ошибку провести время с другой, не переспать, просто поцелуй. Она узнала это, я не мог обманывать. И решила мне отомстить тоже поцеловаться с другим и угодайте с кем? С тем однгруппником. Я решил что это шутка и улыбнулся. На следующий день она не появилась вовремя в универе и я понял в чем речь. Я узнал у её знакомого что она пошла в кино со своим одногруппником. Не было предела моей злости, я переоделся и пришел в универ обратно, так как хотел просто уничтожить их обоих. Тот парень знал какой я бешенный бываю, он не пришел с их маленького свидания, но она не знала до конца меня. Она пришла в универ, увидев меня сразу поняла что ей пиздец. Я не бил женщин до этого и сам считал что поднять руку на бабу это дебилизм. Я ушел после того как «поговорил» с ней. Забился в комнате. Через час приходит она ко мне, встает на колени просит прощения и говорит, клянется что ничего не было, что она пошла с ним в кино вместе с его подругой. Я простил, я не знаю почему но я простил и поверил, но потом я проверил все это и оказалось что это было действительно так.
Мы продержались четыре года, дело шло к свадьбе, у неё было много противоречий, она стала очень странной и другой. В общем я бросил её, так как не мог уже дальше, я терпел долго только потому что любил, все видели это, видели как меня дрочили и изводили. Этот черт одногруппник не раз пытался отбить её у меня, но все время получал один и тот же ответ, а сейчас похоже он получил ответ да. Пускай доедает то чего не доел я, но я не хочу ей зла все таки, желаю ей успехов.
Вот на такой ноте я закончил универ. Сори за ошибки и спасибо за внимание, просто кипит и хочется кому нить рассказать.

" Степан Аркадьич был человек правдивый в отношении к себе самому. Он не мог обманывать себя и уверять себя, что он раскаивается в своем поступке. Он не мог теперь раскаиваться в том, что он, тридцатичетырехлетний, красивый, влюбчивый человек, не был влюблен в жену, мать пяти живых и двух умерших детей, бывшую только годом моложе его. Он раскаивался только в том, что не умел лучше скрыть от жены. Но он чувствовал всю тяжесть своего положения и жалел жену, детей и себя. Может быть, он сумел бы лучше скрыть свои грехи от жены, если б ожидал, что это известие так на нее подействует. Ясно он никогда не обдумывал этого вопроса, но смутно ему представлялось, что жена давно догадывается, что он не верен ей, и смотрит на это сквозь пальцы. Ему даже казалось, что она, истощенная, состарившаяся, уже некрасивая женщина и ничем не замечательная, простая, только добрая мать семейства, по чувству справедливости должна быть снисходительна. Оказалось совсем противное.
"Ах, ужасно! ай, ай, ай! ужасно! -- твердил себе Степан Аркадьич и ничего не мог придумать. -- И как хорошо все это было до этого, как мы хорошо жили! Она была довольна, участлива детьми, я не мешал ей ни в чем, предоставлял ей возиться с детьми, с хозяйством, как она хотела. Правда, нехорошо, что она была гувернанткой у нас в доме. Нехорошо! Есть что-то тривиальное, пошлое в ухаживанье за своею гувернанткой. Но какая гувернантка! (Он живо вспомнил черные плутовские глаза m-lle Roland и ее улыбку.) Но ведь пока она была у нас в доме, я не позволял себе ничего. И хуже всего то, что она уже... Надо же это все как нарочно! Ай, ай, ай! Ая-яй! Но что же, что же делать?"
Ответа не было, кроме того общего ответа, который дает жизнь на все самые сложные и неразрешимые вопросы. Ответ этот: надо жить потребностями дня, то есть забыться. Забыться сном уже нельзя, по крайней мере до ночи, нельзя уже вернуться к той музыке, которую пели графинчики-женщины; стало быть, надо забыться сном жизни,
"Там видно будет, -- сказал себе Степан Аркадьич и, встав, надел серый халат на голубой шелковой подкладке, закинул кисти узлом и, вдоволь забрав воздуха в свой широкий грудной ящик, привычным бодрым шагом вывернутых ног, так легко носивших его полное тело, подошел к окну..."