0054575

Все хлопают, все смотрят на наш стол в центре зала, все улыбаются и показывают большой палец.

И тут происходит ОНО.

Брат просыпается.

Перед первой свадьбой я решил, что мальчишник должен быть таким, чтобы потом было что вспомнить. Или не вспомнить — это уж как карта ляжет, главное, чтоб легенды ходили.

Перед второй свадьбой я уже ничего не решал. Там невеста сама сказала: «Никаких мальчишников, ты мне нужен живым и с почками. И желательно с теми же, с которыми знакомился». Но это совсем другая история, там про любовь и доверие, скучно.

А в первый раз я подошёл к вопросу основательно, как Лев Толстой к «Войне и миру» — с размахом и желанием войти в историю.

Собрал компанию близких друзей. Набралось четыре человека, включая младшего брата невесты. Ему тогда было лет шестнадцать, и он смотрел на меня с таким обожанием, будто я не просто женюсь на его сестре, а собираюсь взять его в долю в прибыльном бизнесе или хотя бы научить главному — как не облажаться перед свадьбой.

— Держись рядом, — сказал я ему перед отъездом. — Будет весело.

Он кивнул. Он ещё не знал, что слово «весело» в моём лексиконе означает «алкоголь, экстрим и полное отсутствие тормозов, помноженное на географическую удалённость от дома».

Ещё один друг ждал нас в соседнем городе. Екатеринбург, если быть точным. Мы погрузились в машину и отправились в ночь.

Дорога — это отдельный вид искусства, где искусством является не убиться и не потерять никого по пути. Пять часов пути, темнота, фары выхватывают только кусок асфальта, а вокруг — лес, холод и ощущение, что ты в американском роуд-муви, только вместо виски — водка, разлитая по пластиковым бутылкам, а вместо красивых девушек на заднем сиденье — храпящие друзья.

Мы пили. Пели. Спали. Потом просыпались и снова пили. Кто был за рулём — не помню. Наверное, тот, кто меньше всех пил. Или тот, кто лучше всех умел притворяться трезвым. Или просто у судьбы были на нас другие планы, кроме как улететь в кювет.

Под утро мы въехали в Екатеринбург. Город встретил нас серым небом и полным отсутствием понимания, где мы находимся. Но друг встретил, и программа завертелась.

Завтрак с пивом. Это святое. Организм после ночной дороги требовал либо сна, либо продолжения банкета. Мы выбрали второе, потому что спать — это для слабаков, а мы были сильные, глупые и счастливые.

Потом был страйкбол. Бегали по заброшенной стройке, стреляли друг в друга пластиковыми шариками и орали как резаные. Это была не просто игра, это был тест на выживание: кто меньше получит синяков, тот и молодец. К концу игры у всех были синяки, а у меня — ещё и чувство, что я таки вспомнил детство. Детство было весёлое, но синяков тогда было меньше, потому что мама жалела.

Обед. Снова пиво. Потом картинг.

Картинг — это когда ты садишься в маленькую машинку, которая едет быстрее, чем твоя реакция, и пытаешься не вписаться в стену. Мы вписывались, но не сильно, как будто целовались с препятствиями. Главное — никто не пострадал, кроме нервных клеток инструктора, который смотрел на нас как на смертников, сбежавших из психушки прямо в картодром.

Ужин. Тут уже пошла водка. Потому что пиво к этому моменту закончилось, а трезвым быть нельзя — традиция. Традиция, говорят, уходит корнями в глубокую древность, когда древние люди поняли: если не напьёшься перед женитьбой, потом уже не расслабишься никогда.

Дальше — клубы. Сколько их было — не спрашивайте. Я помню только лица, музыку и то, что мы постоянно куда-то перемещались. Как стая перелётных птиц, только пьяных, с сигаретами и без чёткого маршрута перелёта.

Финальной точкой нашего маршрута стал караоке-клуб.

Мы, прошедшие студенчество в КВН, умели держать пьяное лицо так, что фейс-контроль пропускал нас без вопросов. Мы входили ровно, смотрели трезво и даже улыбались правильными мышцами. Это был наш актёрский талант, доведённый до автоматизма годами практики.

Но младший брат невесты таким навыком не обладал.

Он был в говно. В хорошем таком, качественном, выдержанном состоянии, когда человек уже не хочет ничего, кроме как лечь и забыться, а лучше сразу родиться заново, но уже с более крепкой печенью. На входе его тормознули.

— Он с нами, — сказал я охраннику. — Не буйный. Просто посидит. Ну, полежит. Ну, может, постоит, если получится.

Охранник посмотрел на брата, который в этот момент пытался найти стену, чтобы опереться, и не нашёл, потому что стены, как назло, были ровные и скользкие. Потом посмотрел на меня. Потом снова на брата. Я видел в его глазах борьбу профессионализма с человечностью.

— Если что — вы отвечаете, — сказал он.

— Отвечаю, — кивнул я. — Как перед партией.

В студенческие годы я работал звукорежиссёром в караоке-клубе. Это накладывает отпечаток, как татуировка, только на психику. Ты волей-неволей начинаешь петь, потому что вокруг все поют, и если ты не поёшь, ты как бы не звукорежиссёр, а просто техник, который не умеет пользоваться моментом.

У меня была коронная песня. И друг, с которым мы её исполняли дуэтом. Мы знали: если мы выходим с этой песней, зал наш. Сто процентов. Овации, крики «браво», слёзы умиления у особо впечатлительных, предложения руки и сердца от незнакомых женщин — всё включено.

Нам дали стол в центре зала. Самый лучший. Вип-места, так сказать. Белая скатерть, свечи, микрофоны рядом — красота, как на свадьбе, только жених ещё не женился, а уже празднует не пойми что.

Брат сидел рядом со мной. Ну, как сидел — висел на стуле, как мокрая тряпка на заборе. Голова его медленно опускалась всё ниже и ниже, пока не коснулась стола. Он замер. Я подумал: ну и хорошо, поспит человек, наберётся сил перед обратной дорогой. Пусть спит, не мешает.

Объявили наш выход.

Мы встали. Подошли к микрофону. Заиграла музыка. Мы запели.

Это было божественно. Мы выкладывались так, будто от этого зависела наша жизнь, будто нас слушает сам Станиславский и ставит нам «верю» прямо в душу. Голоса лились, души раскрывались, зал ловил кайф и таял, как мороженое на раскалённой сковороде.

Песня закончилась. Гром аплодисментов. Не просто хлопки, а овация, которая длилась и длилась, как хороший запой. Все хлопают, все смотрят на наш стол в центре зала, все улыбаются и показывают большой палец.

И тут происходит ОНО.

Брат просыпается.

Не просто открывает глаза, а именно просыпается с той резкостью, с какой просыпаются люди, когда им снится, что они падают в пропасть, и в последний момент понимают, что пропасть — это не сон, а реальность, и падают они прямо в тарелку с оливье.

Он вскидывает голову, смотрит по сторонам мутными глазами, пытается понять, где находится и почему так шумно. В его взгляде читается вся боль мира, все вопросы бытия и полное отсутствие ответов.

А потом его начинает рвать.

Прямо на стол. Прямо на белую скатерть. Прямо в центре зала. Под звуки оваций.

Это было красиво. По-своему. С художественной точки зрения. Как фонтан в Версале, только без фонтана и без Версаля, и вместо воды — содержимое желудка шестнадцатилетнего организма, который сказал: «Больше не наливайте».

Зал замер. Аплодисменты стихли так же резко, как начались. Наступила тишина, в которой было слышно только характерные булькающие звуки и мой внутренний голос, который говорил: «Ну что, допрыгался? Допелся? Доигрался в крутого организатора досуга?»

Я стоял с микрофоном в руке, как памятник самому себе, и смотрел на эту картину. Друг рядом со мной застыл с открытым ртом, изображая скульптуру «Удивление». Охрана начала двигаться в нашу сторону с той решительностью, с какой двигаются люди, которым надоело терпеть пьяных дебилов в приличном заведении.

Пришлось подойти к менеджеру и объяснить, что так вышло, что мы сейчас всё уберём, что парню плохо, бывает, и вообще — сколько мы должны, чтоб забыли наше лицо и никогда не вспоминали?

Доплатил за уборку. Немало, кстати. Скатерть, видимо, пришлось сжигать как вещественное доказательство, а может, и стол тоже. Я не уточнял.

Брата вывели на воздух. Он там пришёл в себя, извинялся, говорил, что ничего не помнит. Я ему поверил. Я сам много чего не помнил после этой ночи, включая название той песни, которую мы так гениально спели.

Но песню мы спели отлично. Лучшее исполнение в моей жизни. Жаль только, что овации запомнились не из-за пения, а из-за финального аккорда в исполнении шестнадцатилетнего организма, который решил, что лучший способ закончить вечер — это сделать его незабываемым для всех.

Перед второй свадьбой я мальчишник не устраивал. Сказал друзьям: «Давайте просто посидим в кафе, без ночных поездок и караоке. И без младших братьев».

Они поняли. Они тоже помнили ту белую скатерть.

"Однажды случилась история, которая дала мне хороший урок.
Папа должен был приехать из Сургута на неделю раньше, чем мама должна была вернуться из Москвы."

Когда я учился в седьмом классе, мой папа уехал работать в Сургут.

Папа был врачом. И не просто врачом, а преподавателем в медицинском институте. Лечил людей и учил лечить людей. Двойная нагрузка. А в Сургуте он, видимо, лечил нефтяников и учил их не умирать от счастья, когда они видят свою зарплату.

Приезжал он домой дважды в год: на Новый год и летом. Летом он забирал маму, и они укатывали в Сочи. Отдыхать.

Мама, конечно, радовалась его приездам. Ещё бы — муж приехал, внимание, забота. Но радость эта проходила быстро. Дня за три. Потому что папа был не просто муж, а личность. Со своим характером, привычками и твёрдым мнением о том, как правильно дышать, если у тебя колит в боку. И как варить борщ. И как жить вообще.

Я тогда не понимал этой диалектики. А потом, уже после второго своего развода, осознал: счастливый брак моих родителей держался именно на этом — на недолгих, но ярких встречах. Они не успевали надоесть друг другу. Идеальная формула. Два раза в год — и всё при деле.

До шестнадцати лет меня брали с собой в Сочи. А с шестнадцати — перестали. Видимо, решили, что я уже большой и могу сам за себя отвечать. Или просто надоело таскать с собой это чудо.

В шестнадцать лет я впервые попробовал алкоголь. Но это уже совсем другая история, а пока речь о том, что случилось как раз после моего шестнадцатилетия.

Итак, когда родители уезжали в отпуск, я оставался один. С двумя собаками.

Собаки были фокстерьеры. Если вы не знаете, что такое фокстерьер, представьте себе электровеник, который вместо того чтобы пылесосить, носится по квартире со скоростью звука, лает на всё, что движется, и требует постоянного внимания. А теперь представьте два таких электровеника. Одновременно.

Они не возражали против вечеринок. Наоборот, с интересом наблюдали за происходящим и, кажется, даже участвовали в обсуждении повестки. Особенно когда кто-то ронял бутерброд.

Так вот, когда родители уезжали в отпуск, я устраивал грандиозные вписки.

Это сейчас я понимаю, что слово «грандиозные» можно заменить на «опасные для жизни, здоровья и имущества». А тогда мне казалось, что это просто вечеринки. Много людей, много музыки, много всего, что можно пить и чем закусывать, и полное отсутствие взрослых.

Пили всё подряд. Водку, портвейн, какой-то вермут, который нашёлся в серванте и, кажется, помнил ещё Ленина. После вермута люди начинали разговаривать с собаками на философские темы, а собаки вежливо кивали.

Иногда ко мне заявлялись родители моих друзей. Тех самых друзей, которые пропадали у меня слишком надолго. Они приходили, смотрели на меня, смотрели на своих чад и говорили что-то вроде:

— Ты бы их домой отправлял, а то мы волнуемся.

Я кивал. И продолжал отправлять их домой ровно тогда, когда они сами хотели уйти. То есть никогда.

Однажды, после очередной ночи, я задумался: а как это соседи до сих пор терпят наш круглосуточный кутеж? Мы же не тихо сидели. Мы орали песни, топали, двигали мебель, падали, вставали и снова орали. Собаки подвывали. В общем, полный комплект.

И ровно на следующий день — звонок в дверь.

Я открываю. За порогом — митинг. Все соседи. Со всех этажей. С бабушками, дедушками, детьми и, кажется, даже с тараканами, которых выгнали из щелей ради такого события.

Они говорили все разом. Это был не шум, это был хор голодных духов, требующих тишины. Голдёж стоял такой, что я на секунду испугался за целостность дверного проёма.

Я поднял руку. Они замолчали. Кажется, даже тараканы замерли.

— Хотите, чтоб потише было? — спросил я.

Они закивали. Все разом. Как китайские болванчики.

— Окей, — сказал я и закрыл дверь.

Они постояли ещё минут пять, пошумели для порядка и разошлись. А я подумал: «Надо будет купить беруши. Им».

После таких вечеринок приходилось восстанавливать квартиру. Иногда капитально. С дрелью в руках, с молотком, с отвёрткой и с чувством глубокого удовлетворения от того, что ты не просто тусишь, а ещё и осваиваешь рабочие специальности.

Я научился прибивать оторванные плинтуса, закручивать вырванные с мясом дверные ручки, замазывать дыры в стенах (откуда они брались — до сих пор загадка), чинить сломанные стулья и даже паять какие-то провода, которые кто-то зачем-то перекусил. Видимо, в порыве творчества.

Собственно, благодаря таким впискам я подружился со всеми инструментами. Вплоть до паяльника. Паяльник я особенно уважал. Он был похож на маленькую огненную змею, которая умела соединять то, что разорвала пьяная дружба.

Особое внимание приходилось уделять шторам. Шторы после вечеринок выглядели так, будто на них напали дикие животные. Их приходилось снимать, стирать, иногда гладить и вешать обратно. А гардины — прикручивать на место, потому что кто-то в нетрезвом виде обязательно пытался искать в висящих на них шторах твердую опору.

И туалет. Отдельная песня. От количества выпитого у гостей двоилось в глазах. И они пытались попасть в правильный унитаз. Иногда не попадали. Иногда попадали, но не в тот. Иногда в тот, но мимо. Приходилось отмывать всё вокруг и долго смотреть на стены с вопросом: «Господи, зачем?».

Я тщательно убирал все следы вечеринки. Выносил горы мусора, мыл полы, проветривал, стирал пятна с потолка (да, и с потолка тоже). Иногда мне казалось, что после моего возвращения родителям квартира доставалась в лучшем состоянии, чем до их отъезда. Я даже думал предложить им уезжать почаще. Но не предлагал. Скромность — моё второе имя.

Однажды случилась история, которая дала мне хороший урок.

Папа должен был приехать из Сургута на неделю раньше, чем мама должна была вернуться из Москвы. То есть он приезжал, ждал её, они встречались и улетали в Сочи. А я оставался один. Ненадолго, но достаточно, чтобы...

Вы уже догадались.

Я решил закатить грандиозную тусовку. Такую, чтобы запомнилась.

Запомнилась. Ещё как.

Повеселились громко и на славу. Были танцы на столе, были песни под гитару, были пьяные философские споры о том, есть ли Бог и зачем он создал фокстерьеров. Был кто-то, кто пытался научить собак танцевать вальс, и собаки, кажется, даже пытались. Но у них не очень получалось, потому что вальс — это плавно, а фокстерьер — это всегда резко и с лаем.

К утру квартира напоминала поле боя, на котором победила дружба, но проиграла мебель.

Прибирался я быстро, но тщательно. Всё вымыл, всё прибил, всё закрутил, всё замазал. Проветрил. Поставил цветы в вазу. На всякий случай всё перетряхнул, всё проверил. Казалось бы, идеально.

Встретил отца. Он был бодр, весел и пах Сургутом. Сургут пахнет нефтью, деньгами и почему-то йодом. Наверное, от папиных медицинских привычек.

Сели завтракать. Я спокоен. Я уверен. Я гений конспирации. Ни одна соринка не выдаёт моего преступления. Фокстерьеры сидят смирно и делают вид, что они вообще не умеют лаять.

Отец жуёт бутерброд. Пьёт чай. Смотрит в окно. Потом переводит взгляд на меня и строго спрашивает:

— Как повеселились?

У меня внутри всё оборвалось. Потом склеилось обратно. Потом снова оборвалось и упало куда-то в район пяток.

— Что? — переспросил я, надеясь, что ослышался.

— Как повеселились? — повторил отец. Строго. Как врач, который спрашивает больного: «На что жалуемся? И не врать, я всё вижу».

Я лихорадочно прокручивал в голове: где прокол? Всё же идеально! Полы блестят, плинтуса на месте, шторы свежие, гардины висят ровно, даже в туалете чисто, собаки не выдают. Может, соседи успели пожаловаться?

Но делать нечего. Спалился так спалился. Надо держать удар.

— Хорошо, — сказал я. Голос не дрогнул. Почти.

Отец кивнул. Дожевал бутерброд. Потом снова посмотрел на меня и добавил:

— А с балкона на машину внизу кто наблевал?

Тут я вспомнил. Был такой эпизод. Кто-то из гостей, имени не называем, решил, что свежий воздух поможет. Вышел на балкон. И помогло. Вероятно, в том числе за счёт надругательства над стоящим под балконом автомобилем.

Я посмотрел на отца. Отец посмотрел на меня.

— Выжил? — спросил он.

— Выжил, — сказал я. — Даже извинялся. Потом.

Мы допили чай. Я уже расслабился, думал, что самое страшное позади. Наивный.

Папа встал из-за стола, вышел в коридор и вернулся с маленьким кусочком ткани в руке. Кружевным таким кусочком. Розовым. Молча положил его передо мной на стол.

Я его поднял.

Женские трусики. Кружевные. Очень такие... выразительные.

— Нашёл, — сказал папа.

Я смотрел на трусики. Трусики смотрели на меня. Фокстерьеры с интересом принюхивались.

— В своей кровати, — добавил папа.

Как они там оказались — я не знаю до сих пор. Не помню. Не понимаю. Может, сами приползли. Может, их занесло сквозняком. Может, это фокстерьеры практиковали свои чёрные ритуалы.

Папа смотрел на меня. Я смотрел на трусики. Трусики смотрели на нас обоих и, кажется, ухмылялись.

— Ну... — сказал я.

— Ничего не говори, — сказал папа. — Бывает.

Он взял со стола свою чашку, допил чай и ушёл в свою комнату — разбирать вещи и ждать маму, которая должна была вернуться только через неделю.

Больше мы к этой теме не возвращались. Ни тогда, ни потом.

Но трусики эти я запомнил на всю жизнь. Как символ того, что даже самая тщательная уборка не гарантирует полного отсутствия улик. И что жизнь — штука непредсказуемая. Кружевные трусики имеют свойство появляться там, где их меньше всего ждёшь.

Откуда — науке неизвестно.

С абсентом у меня, думаю как и у всех, связано много историй. Зелёный змий в особо циничной упаковке.

Первый раз я его попробовал ещё в 11 классе на дне рождения друга. Отмечали в кафе. Сейчас даже удивляюсь, почему нам его продавали. И не просто продавали, а готовили — с поджиганием, бумом и вдыханием паров через соломинку. Как заправские алхимики, только вместо философского камня искали дно стакана. Нам тогда хватало одной порции, чтоб весь оставшийся вечер передвигаться по стеночке. Стены были надёжными, не подводили. Держали.

Потом в институте мы использовали абсент как средство, чтоб не уснуть на скучной лекции. На перерыве гоняли в ближайшее то самое кафе и возвращались на пару уже с особым интересом ко всему миру. Лектор казался гениальным мыслителем, а его предмет — смыслом жизни и ключом к мирозданию. Потом смысл жизни уходил в окно, и мы снова хотели спать. Замкнутый круг, но зелёный.

Но эта история не про меня.

Дело было ещё до моей первой свадьбы. Мы были студентами и отрывались, то есть пили почти каждый день. Это называлось культурным досугом, поддержанием боевого духа и профилактикой раннего взросления.

На какие-то каникулы к нам приехал младший брат моей невесты. Ему было 15. А ей тогда хотелось гулять с подругами, обсуждать своё, женское, а нам — своё, мужское, то есть абсент. Она ушла, и к нам в гости завалился мой друг. Тут началась комбинация.

Младший брат был с чувством юмора и имел смекалку. Кстати, только в русском языке есть такое слово — «смекалка». Оно означает способность найти приключения на одно место в самых безвыходных ситуациях и выйти сухим из воды, пока все остальные мокнут.

Так вот. Он решил развести моего друга на абсент. Типа он ему обещал угостить, а слово надо держать, даже если ты его только что придумал. Друг, услышав слово «обещал», мгновенно включил режим «базара нет, погнали, пока не передумали».

— Раз обещал, значит, поехали в магазин!

Тогда алкоголь продавали круглосуточно, а в кафе можно было курить. Золотое время. Сейчас молодёжь даже не представляет, какое это было счастье — зайти в два часа ночи за бутылкой и дымить в зале, как паровоз, и никто тебе не сделает замечание, потому что все дымят.

Съездили, купили.

Я приготовил абсент как надо — с поджиганием, сахаром, ложкой, всем церемониалом. Как меня учили старшие товарищи в том самом кафе.

К слову об абсенте. Накрывает он не сразу. Надо немного подождать. Собственно, из-за этого у большинства с абсентом печальный опыт. Человек выпивает, ничего не чувствует, думает: «Да ладно, фигня какая-то, водичка подкрашенная». Заказывает вторую. А через десять минут первая догоняет вторую, они берут в плен третью, и всё, человек уходит в глубокий космос без права переписки и без надежды на возвращение.

Делаю ему первую порцию. Выпивает.

— Ничего не чувствую, — говорит. — Давай ещё одну.

Делаю вторую. Поджигаю, выпивает.

И тут я замечаю, что он просто от секунды к секунде начинает пьянеть прямо на глазах. В прямом смысле. В середине фразы голос становится пьянее. Слово начинается трезво, уверенно, по-взрослому, а заканчивается уже с кашей во рту, мычанием и попыткой вспомнить, куда делся язык.

Я понимаю: ему больше наливать нельзя. Он и так сейчас на ногах не устоит, рухнет как подкошенный и будет лежать, радуя нас своим отсутствием.

А он требует третью. Настойчиво. Глаза уже стеклянные, но в них горит жажда справедливости и уверенность, что где-то там, за третьей порцией, скрывается истина.

Я делаю вид, что готовлю. Но беру бутылку с водой, наливаю в бокал. Делаю «бум» — чисто для правдоподобия, для театральности и сохранения лица. Отдаю ему.

Он выпивает залпом и говорит:

— А ничего так пошла! Прям как вода!

Мы с другом падаем в истерике. Ржём так, что соседи, наверное, думали, что у нас приступ коллективного безумия или мы смотрим комедию, которую не показывают по телевизору.

Младший брат в это время теряет равновесие. Медленно, красиво, как подкошенный дуб на хорошем лесоповале, заваливается на диван.

И тут процесс дал новый поворот.

Он начал блевать. Везде. На диван, на шторы, на стол, на стулья, на пол. Фонтан, достойный отделения Версаля, только вместо воды — то, что осталось от двух порций абсента и, видимо, всей его предыдущей жизни. Я бегу за тазиком, потому что тазик — это святое, тазик спасёт любую ситуацию, тазик — наш друг и товарищ в трудную минуту.

И в этот момент открывается дверь.

Возвращается моя невеста.

Она заходит, видит картину маслом: посреди комнаты мы с другом, сложившиеся пополам от смеха, на диване лежит её младший брат в позе «я тут временно, скоро улечу и вернуться не обещаю», вокруг лужи, пахнет абсентом и ещё чем-то, что не продают в парфюмерных магазинах.

— Что здесь происходит?! — голос, от которого у меня до сих пор подгибаются колени, когда вспоминаю.

Я пытаюсь объяснить. Но ржу. Друг пытается помочь, но тоже ржёт. Брат пытается встать и что-то сказать в своё оправдание, но вместо этого сползает на пол и продолжает украшать интерьер своими художествами.

Она ругалась. Я ржал. Она тоже начала ржать. Потом снова ругалась. И опять ржали вместе.

Весёлое было время. Там и осталось.

В институтские времена мы были молоды, голодны до приключений и всегда готовы к вписке, как солдаты к марш-броску. Особенно если вписка — к человеку, у которого никто никогда не был.

Это как чёрный ящик самолёта. Ты знаешь, что он существует, но что внутри — загадка, покрытая мраком и, возможно, плесенью.

И вот однажды этот ящик открылся. Точнее, открыл дверь в своей голове наш товарищ по КВН. Сказал: приезжайте. Адрес знает только один из нас — пусть будет Хранитель Скрижалей.

Мы собрались компанией — восемь человек, как семь богатырей, только с пивом вместо мечей. Взяли два ящика. Чешского, хорошего. Не чтобы напиться, а чтобы процесс шёл веселее.

Хранитель Скрижалей сказал:
— Двадцать пятая квартира. Запомнили? Двадцать пять.

Мы запомнили. Двадцать пять — это просто. Половина от пятидесяти. Четверть от ста. Квадрат пяти. В общем, не ошибешься.

Подъехали к дому. Хранитель набрал домофон.
— Кто? — спросила трубка голосом, в котором не было ни грамма гостеприимства.
— Это мы, — ответил Хранитель максимально дружелюбно, потому что объяснять, кто именно мы и зачем, было лень.

Дверь открылась.

Знаете, бывают такие подъезды, где сразу понятно: здесь живут люди, которые любят порядок, или люди, которые боятся участкового. У нас был второй случай. Чисто, но неуютно.

Лифт загрузился под завязку. Восемь человек, два ящика пива, шестнадцать ног, шестнадцать рук и одна общая надежда, что лифт не рухнет, потому что рухнуть с таким весом — это не просто падение, это национальная катастрофа.

Седьмой этаж. Вышли.

И тут — удача! Дверь в квартиру двадцать пять была приветливо распахнута. Не настежь, но так, по-домашнему: заходи, мол, свои.

Мы вошли. Тишина.

— Хозяин, ау! — крикнул кто-то.
Ни ответа ни привета.

— Наверное, в туалете, — предположил самый оптимистичный из нас. — Или за пивом вышел. Хотя пиво у нас есть.

Мы решили не стесняться. Воспитанные люди, КВНщики, всё-таки. Разулись аккуратной кучкой у двери. Разделись. Сняли куртки, шапки, шарфы — получился вещевой склад на входе. Взяли ящики, прошли в зал и разместились на диване.

Диван был хороший. Такой, знаете, советский ещё, с валиками. На нём, наверное, спали, рожали детей и смотрели футбол. А теперь вот мы сидели, открывали пиво и ждали хозяина, который, видимо, застрял в туалете навечно.

— А что это у них обои такие странные? — спросил кто-то.
— Может, он художник.

Мы начали подозревать неладное, когда открыли вторую бутылку. Потому что если хозяин в туалете дольше пяти минут, значит, либо ему плохо, либо он читает «Войну и мир» от корки до корки.

И тут — хлопок входной двери.

Не вежливое «я вернулся», а такое, знаете, хозяйское: «Это моя берлога, и кто тут расселся на моём диване?!»

В коридоре стоял мужик.

Абсолютно незнакомый. Лет пятидесяти, в спортивных штанах с пузырями на коленях, в майке-алкоголичке и с пустым мусорным ведром в руке. Он смотрел на кучу нашей обуви, на наши куртки, на нас, выглядывающих из зала с бутылками, и глаза его медленно обретали форму идеального круга.

Мы смотрели на него.

Он смотрел на нас.

В голове у каждого из нас пронеслась одна и та же мысль: «Мы ошиблись этажом». Но вслух её никто не сказал, потому что язык прилип к гортани, а гортань — к пиву.

Первым очнулся мужик. Он поставил ведро, сделал шаг вперёд и спросил голосом человека, который только что вышел вынести мусор, а вернулся в параллельную реальность:
— Вы... кто?

— Мы? — переспросил наш Хранитель Скрижалей, который уже понял, что именно он нас сюда привёл, и теперь искал глазами окно, чтобы выпрыгнуть. — Мы это... в гости.

— Ко мне? — уточнил мужик.

— К Васе, — жалобно сказал кто-то.

— А я не Вася, — сказал мужик. И добавил, подумав: — Я вообще Пётр Иванович.

В комнате повисла пауза. Та самая пауза, когда хочется провалиться сквозь землю, но земля — бетонная плита, а под ней ещё пять этажей таких же Петров Ивановичей.

— А квартира... это какая? — спросил я, уже зная ответ.

— Двадцать четвёртая, — ответил Пётр Иванович.

— А нам нужна двадцать пятая, — сказал я.

— Так это этажом выше, — объяснил Пётр Иванович. И вдруг улыбнулся. Представляете? Не заорал, не вызвал полицию, не схватился за табуретку, а улыбнулся. — Бывает. Главное, что не воры.

Мы начали судорожно собираться. Обувь надевалась на ходу, куртки путались с чужими руками, шапки падали и их поднимали соседи по несчастью. Ящики с пивом мы, конечно, прихватили. Пиво — святое.

Пётр Иванович стоял в коридоре и смотрел на этот цирк. Потом сказал:
— Пиво-то хоть холодное?

— Холодное, — ответил я.
— Ну, хоть так, — философски заметил он и закрыл за нами дверь.

На лестничной клетке мы выдохнули. А потом начали ржать.

Ржали так, что, наверное, Пётр Иванович услышал сквозь свою двадцать четвёртую дверь. Ржали до слёз, до икоты, до боли в животе. Потому что ситуация была идиотская, абсурдная и совершенно прекрасная.

В квартиру к настоящему Васе мы так и не попали. Позвонили ему, он сказал: «Вы где? Я вас жду». Мы сказали: «Мы у Петра Ивановича, пили пиво, потом расскажем». Он не понял.

Допивали мы эти два ящика на лавочке у подъезда. Сидели, грелись пивом, и каждый раз, когда кто-то вспоминал лицо Петра Ивановича с мусорным ведром, компания снова взрывалась хохотом.

Прохожие, наверное, думали, что мы наркоманы. А мы просто были молодыми, дурацкими и счастливыми, потому что такие истории не забываются. Они становятся легендами. И каждый раз, когда мы потом встречались, кто-то обязательно говорил:

— А помните, как мы к Петру Ивановичу в гости ходили?

Помним. И будем помнить. Пётр Иванович, если ты это читаешь — спасибо тебе, что не вызвал полицию. И прости за бардак в прихожей.

На втором курсе у меня была подруга. Прекрасная во всех отношениях, кроме одного: она смеялась как прокуренный боцман после трёхсуточной вахты в шторм.

Вы не представляете, что это такое. Ночью, в постели, когда всё уже случилось и ты лежишь такой умиротворённый, готовый прошептать что-то нежное, — и вдруг рядом раздаётся этот звук. Будто в камбузе уронили якорь на ржавую палубу, а потом якорь решил, что палуба ему мала, и полез в трубу.

Я сначала пугался. Думал, ей плохо. Потом привык. Но построить серьёзные отношения с человеком, чей смех способен вывести из строя радиолокационное оборудование, я не решился. Это было бы предательством по отношению к моим барабанным перепонкам.

Поэтому у нас сложилась особая форма отношений. Раз в месяц звонил телефон. Я брал трубку, она говорила одно слово: «Приезжай». Я приезжал. Мы прекрасно проводили ночь, а утром я уезжал, и мы не виделись до следующего звонка.

Идеальная схема. Никаких обязательств, никаких «ты меня не любишь», никаких попыток познакомить меня с мамой. Только она, я и её смех, от которого у соседей за стенкой срабатывала сигнализация.

Правда, один раз схема дала сбой.

Это было зимой. Январь, кажется. Мороз под тридцать, луна светит так, будто ей за это доплачивают. Я, как обычно, приехал, мы прекрасно провели ночь, и тут — внезапно — трещит домофон.

Не условный звонок в дверь, не «я сейчас открою», а этот противный, требовательный звук, от которого сердце уходит в пятки. С таким звуком обычно сообщают, что сейчас вынесут дверь вместе с косяком.

— Это отец, — сказала боцман шёпотом, и впервые в жизни её голос был лишён боцманских ноток. — Он из командировки вернулся. Рано.

Я посмотрел на окно. Второй этаж. Под окнами сугробы, в которых можно хоронить небольшие автомобили. На мне — только то, что мама родила, и лёгкий загар первой брачной ночи.

В домофон снова нажали. Долго и с чувством.

Дальше было кино. Я схватил охапку одежды — всю, до последнего носка, — и вылетел в подъезд. В чём мать родила, с горой шмоток в руках, босиком по ледяному полу.

И тут я услышал, как внизу открылась дверь.

Отец зашёл в подъезд и начал подниматься.

Я начал подниматься тоже.

Мы поднимались синхронно. Я на третий этаж, он на второй. С той разницей, что он был одет, выспался и не держал в руках зимние ботинки, джинсы, свитер, куртку и трусы в цветочек. А я держал.

Я поднимался и думал: «Главное — не издать ни звука. Главное — не уронить ботинок. Если я сейчас уроню ботинок, он поднимет голову и увидит голого мужика с ботинком на третьем этаже в два часа ночи. И что я ему скажу? Тренируюсь? Норматив сдаю?»

Я добрался до третьего этажа, когда его шаги стихли за дверью на втором. Постоял минуту, лёгким зайцем. Потом начал одеваться.

Одеваться на лестничной клетке в минус тридцать, когда руки трясутся, а штаны никак не хотят налезать на голые ноги, — это отдельный вид искусства. Я освоил его за пять минут. Вышел на улицу, поймал такси и уехал домой.

Утром написал ей: «Всё нормально?»

Она ответила: «Да. Он утром уехал. Приезжай в следующем месяце».

Я приехал. Потому что схема есть схема.


А за два года до всего этого, в одиннадцатом классе, у меня была одноклассница. Такая правильная, из тех, что носят юбочку в складочку и смотрят на тебя как на будущего мужа, только пока рано. Целка-фанатичка, если по-честному.

У нас был очень целомудренный роман. Максимум — держались за руки в кафе. Она пила молочный коктейль, я пил чай, и мы обсуждали, какой Есенин глубокий и как нам обоим нравится группа «Руки Вверх!». В постель она собиралась только после свадьбы, а свадьба планировалась после окончания института, а институт — это было так далеко, что можно было не париться.

Школа закончилась. Мы разошлись, как в море корабли. Я поступил в институт, она куда-то ещё. Я даже забыл, как её зовут. Ну, то есть помнил, конечно, но не вспоминал.

И вот однажды звонит боцман.

— Приезжай, — говорит. — Нас двое.

Я тогда ещё не знал, что женская дружба — это явление, которое учёные до сих пор не могут объяснить. Они встречаются, пьют чай, обсуждают мужчин и почему-то дружат даже с теми, кто спал с одними и теми же. Для меня это загадка. Но факт остаётся фактом.

Я приехал.

Дверь открыла моя прекрасная боцман. А в комнате сидела ОНА. Та самая одноклассница в складочку. Только теперь она была без складочек и вообще без лишней одежды. Сидела на диване, пила вино и смотрела на меня так, будто мы не в кафе молочные коктейли пили, а уже всё давно решили и просто ждали, когда я дорасту.

— Привет, — сказала она.

Я сказал:

— Охренеть.

Это была прекрасная ночь. Одна из лучших. Потому что жизнь любит такие шутки. Сначала ты два года держишься за ручку и думаешь, что это любовь, а потом оказывается, что любовь — это когда вас двое, и ты приехал по звонку боцмана, и никто не ждёт молочного коктейля.

Утром я уехал. Мы больше не виделись. Ни с той, ни с другой. Такие встречи не повторяются. Они как комета — пролетела, осветила, и дальше живи с этим светом.

Вообще в жизни было много совпадений. Я мог бы составить целый сборник. Но самое удивительное случилось через несколько лет в Барселоне.

Я стоял на остановке. Ждал автобус. Смотрел на испанскую архитектуру и думал, что хорошо бы сейчас пива. И вдруг рядом со мной останавливается девушка. Смотрит на меня. Я смотрю на неё.

— Ты? — говорит.

Я присмотрелся. Это была моя однокурсница. Мы учились вместе, сидели за одной партой, списывали друг у друга, но после института не виделись лет пять. И вот — Барселона. Остановка. Обычный вторник.

Мы стояли, смотрели друг на друга и ржали. Потому что мир — это такая маленькая штука. Ты думаешь, что уехал за тридевять земель, что ты свободен и независим, что никто тебя не найдёт. А мир просто ждёт момента, чтобы подойти и сказать: «Привет, а я тут».

Мы выпили пива. Потом ещё пива. Потом она уехала в свой отель, я — в свой. И это тоже было прекрасно. Потому что не обязательно каждый раз заканчивать ночью. Иногда достаточно просто встретиться на остановке в Барселоне и понять, что всё не зря.

Мир тесен. И случайности не случайны.

Даже те, от которых приходится голым бегать по лестнице в минус тридцать.

"— Ты меня вчера в такси сажал? А водитель... он нормальный мужик был?"

Первая свадьба — это как первый прыжок с парашютом. Ты готовишься, переживаешь, составляешь списки, а потом бац — и ты уже летишь. И главное теперь — не убиться и не опозориться перед людьми.

Сначала была ресторанная часть. За одним столом сидели бабушки, которые не одобряли, тётушки, которые всё понимали, и мои друзья, которые не понимали ничего, но были за любой кипиш, кроме голодовки. Поколения перемешались, как в мясорубке. Из этой мясорубки периодически доносилось: «А можно потише музыку?» и одновременно: «А можно погромче?»

Но главное было впереди.

В десять вечера я забронировал теплоход. Настоящий. С баром, диджеем и возможностью утопить в реке всё то, что не досказали в ресторане.

Перед посадкой мы раздавали гостям кап-кейки. Вместо свадебного торта. Белые, красивые, с шапочкой сливочного крема сверху. Гости брали, улыбались, даже не подозревая, какую роль эти кап-кейки сыграют в истории человечества.

Три часа мы бороздили просторы. Горел весь теплоход. В прямом смысле — горел. Поджигаемые напитки, тосты, салюты из зажигалок. В переносном — тоже горели мы сами. Веселье было такое, что казалось, ещё чуть-чуть — и мы вспыхнем синхронно, как факелы на Олимпиаде.

Но была одна проблема: ночь, темнота, за бортом вода — холодная, глубокая, с сильным течением и полным отсутствием желания возвращать упавших.

Я считал гостей каждые полчаса. Как вахтенный на подводной лодке. Раз, два, три, четыре... Все дышат? Все держатся за поручни? Особенно те, кто пытался изобразить танец маленьких лебедей на палубе.

Самое страшное было даже не то, что кто-то упадёт. Самое страшное — что мы этого не заметим. Потому что заметить что-то в таком состоянии могли только те, кто вообще не пил. А таких не было.

К счастью, доплыли мы тем же составом. Территориальных потерь не понесли. Хотя моменты были — мама не горюй.

Причалили. Выгрузились. И тут началось кино.

Мы двигались шатающимися рядами в сторону гостиницы. Как деморализованная армия после проигранного сражения, но счастливая. И вдруг я заметил, что в арьергарде происходит что-то странное.

Мой друг бежал за нами. Ну, как бежал. Он думал, что бежал. На самом деле его просто шатало из стороны в сторону на одном месте, и создавалась иллюзия движения. Как белка в колесе, только белка хотя бы понимает, что она никуда не движется.

При этом он пожирал кап-кейк. Точнее, не пожирал, а тыкался в него лицом. Ритмично. Со знанием дела. Как будто кап-кейк был его последней надеждой на спасение, а спасаться надо было носом.

Я подхватил его под руку, усадил в такси, сунул водителю деньги и отправил домой. Водитель посмотрел на меня взглядом человека, который уже видел всё, но этот экземпляр явно претендует на место в его личном топе.

Дальше — провал. Как я добрался до кровати в гостинице — не помню. Помню только, что кровать была, и я в ней оказался. Видимо, организм сам нашёл дорогу, как почтовый голубь, только голубь хотя бы помнит, откуда вылетел.

Утро.

Просыпаюсь в номере для молодожёнов. Рядом — жена. Счастье, любовь, законный брак.

Выхожу в зал. На полу спят два моих приезжих друга. В позах, которые говорят: «Нам было всё равно, где падать, мы упали здесь».

— Вы чего тут делаете? — спрашиваю. — Почему не у себя?

Они открывают глаза. Смотрят мутно, но уже осознанно.

— Твой друг пропал с ключами от квартиры, — объясняет один. — Мы пришли к тебе, попросить ключи от твоей. Ты открыл, посмотрел на нас, потом сделал два круга вокруг себя и ушёл спать.

— Два круга? — переспросил я.

— Два. Чётких. Как фигурист. Мы подумали, это приглашение. Ну и легли.

Я представил эту картину: голый по пояс жених, только что закончивший праздновать, открывает дверь, молча смотрит на двух друзей, делает два ритуальных круга на месте и уходит досыпать. А они стоят, смотрят и думают: «Да, это по-нашему. Заходим».

Звонит телефон.

— Алло, — голос друга-зигзага. Робкий, неуверенный, как у человека, который боится услышать правду.

— Ты меня вчера в такси сажал? — спрашивает он.

— Я, — говорю. — Ты был смертельно пьян.

— Да, — говорит он. — Я помню, как бежал за вами изо всех сил. Очень быстро бежал. Но никак не мог догнать. Такое чувство, что вы убегали, а я в болоте вязну.

Я молчу. Потому что уже начинаю догадываться, к чему он копает.

— А водитель... — продолжает он. — Он нормальный мужик был?

— Ну да, — говорю. — Водитель как водитель. А что?

Пауза. Длинная. Телефон нагревается от напряжения.

— Понимаешь, — говорит друг. — Я проснулся утром. И у меня на губах... Ну, такое... Белое. Липкое. Ну, ты понимаешь.

Я понимаю. Но молчу. Потому что это уже театр.

— И я думал... — он мнётся. — Я думал, может, таксист... ну, пока я спал... воспользовался ситуацией. Я же беспомощный был.

Тут я не выдерживаю.

— Слушай, — говорю. — Ты вчера не бежал за нами. Ты шатался из стороны в сторону и тыкался лицом в кап-кейк. У тебя всё лицо было в креме! В сливочном креме! Это был кап-кейк, а не таксист!

В трубке тишина. Потом глубокий выдох. Такой, будто человек скинул с плеч груз в сто килограммов.

— А-а-а-а! — орёт он. — Так это был крем на моих губах! Фу-у-ух! Я-то думал... Я уже и заявление в полицию мысленно писал, и маме боялся звонить, и в интернете искал, как провериться на...

— Не продолжай, — говорю. — Просто приезжай, будем кофе пить. Обычный кофе. Без крема.

Он приехал. Мы пили кофе. И ржали так, что проснулись все соседи.

А я с тех пор, когда вижу кап-кейки, вспоминаю эту историю и думаю: хорошо, что на свадьбе не было торта со взбитыми сливками. И хорошо, что друг не додумался лизнуть таксиста для проверки.

---

Пиши в комментах свою историю, которую ты вспомнил. Посмеемся все вместе.