Мама в детстве звала меня маленьким гремлином. Электроника меня почему-то на дух не переносила. На переднее сиденье машины меня не сажали — радио тут же начинало невыносимо фонить. В те времена, когда телевизоры еще работали от комнатных антенн, мне приходилось отсаживаться подальше, иначе весь экран порывался рябью. Черт, да даже радионяня начинала трещать, стоило мне лечь в колыбель. Ничего опасного, но раздражало жутко.
Родители в технике, мягко говоря, не смыслили. Зато дядя решил пойти наперекор судьбе и взялся обучить меня азам обращения с бытовыми приборами. По мелочи: как заменить сгоревший диод или проверить заряд батарейки. Ну и работе за компьютером, конечно. Вот это было событие.
Мне тогда было одиннадцать, то лето я помню до сих пор. Настоящее пекло Южной Дакоты, на небе ни облачка. Мы сидели у него в гостиной, где старый пузатый монитор громоздился прямо на комоде. Экран оказался слишком высоко, а мои колени то и дело упирались в выдвижные ящики. Но там, на этом комоде, передо мной открывался целый мир.
Мы регистрировали мой первый электронный почтовый ящик. Я как раз ввел имя, и мы придумывали пароль. — Хороший пароль — это то, что знаешь только ты, — наставлял дядя. — А как понять, что он хороший? — Ну, если я смогу его угадать, значит, пароль так себе. — А если я тебе его скажу, ты оценишь? — И ты вот так мне доверяешь? Не боишься, что я зайду и прочитаю твои письма? — Не-а, — улыбнулся я. — Ты не такой.
Дядя умер, когда мне исполнилось двадцать шесть. Богретырским здоровьем он никогда не отличался, но в последние пару лет совсем сдал. Я навещал его примерно раз в неделю — прибраться, привезти продукты, но у самого ворохом копились проблемы. В какой-то момент я спросил, не может ли кто-то другой за ним приглядеть. Дядя не обиделся. Сказал, что все в порядке, он справится.
Через месяц у него оторвался тромб. Тот разговор, когда я отказался помогать, стал нашим последним.
После похорон мы всей семьей решили провериться. Дядя стал уже вторым, кто скончался от эмболии — до этого так же ушел дед. Штука наследственная, и мы хотели сыграть на опережение. Отец и двое моих братьев тоже пошли по врачам, чтобы свести риски к минимуму.
Сложный был период. Новая работа, тяжелое расставание. Но почему-то больнее всего ударила именно смерть дяди. Я видел, как он угасает, и годами готовил себя к неизбежному. Но когда это случилось, меня просто размазало.
Я прошел несколько кругов обследований в местной университетской клинике. У нас там были знакомые, так что меня вывели на отличного специалиста. Я приезжал туда после работы, у меня брали анализы, а потом приходилось часами мариноваться в приемном покое. Кое-какие тесты пришлось переделывать: аппаратура постоянно сбоила.
В мой второй визит в коридоре сидела студентка-медик. Кудрявые каштановые волосы убраны в растрепанный пучок, а за толстыми стеклами очков поблескивали узкие, странноватые глаза. Я и раньше видел ее в этих стенах, обычно в компании других интернов.
— Извините, — обратилась она ко мне, едва я сел. — Вы же по поводу наследственной тромбофилии? — А разве это не врачебная тайна? — Ой, простите! — выпалила она, вскидывая ладонь, будто защищаясь от обвинения. — Да, конечно, извините! Просто у меня к вам вопрос, если вы не против. — Ну, валяйте. — На ваших тестах приборы зафиксировали сбой, но саму технику мы проверили — она исправна. Вы не возражаете, если я кое-что проверю? — В смысле — проверю? — Секунду.
Она достала из кармана маленькую штуковину, которая легко помещалась в ладони. Показала мне, нажала кнопку и принялась водить ею из стороны в сторону, словно сканируя. Прибор заходился статическим треском каждый раз, когда оказывался рядом со мной, и чем ближе она его подносила, тем громче становился шум.
— Звучит дико, знаю, — произнесла она. — У вас с радиоприемниками проблемы бывают? — Случается, да. — А в телефоне шуршит при разговоре, даже если сеть ловит на полную? — Да. А что? — Шанс один на миллион, но мы бы очень хотели провести еще пару тестов, — продолжила она, снова сверяясь со своим гаджетом. — Если хотите, можем по-быстрому провериться прямо сейчас, как закончите здесь. Разумеется, бесплатно, это для нашего исследования. — И что конкретно вы исследуете? — Думаю, доктор Барлин объяснит лучше, — улыбнулась девушка. — Кстати, я Мелоди.
Я пожал ее ладонь, назвался, и мне в руку лег клочок бумаги с маршрутом до их лаборатории в другом крыле здания. Мелоди убежала, уже на ходу прижимая к уху мобильник. Она то и дело оглядывалась и возбужденно тараторила в трубку. Когда мои процедуры закончились, следовало бы поехать домой, но эта записка не давала мне покоя. В ней крылся ответ на вопрос, который я перестал задавать себе еще в детстве. Мне нужно было узнать правду.
Я пошел по указателям, которые вывели меня из главного корпуса к одноэтажной пристройке. Раньше здесь, кажется, был пункт сдачи крови. Место приятное, рядом журчал небольшой ручей. Еще с крыльца слышалось, как у воды крякают утки.
Внутри Мелоди о чем-то спорила с секретарем. Увидев меня, она поспешила навстречу, пожала мне руку и, мягко направляя за плечо, повела вглубь коридора. — Простите мне мой напор, — зашептала она. — Я просто вне себя от восторга. Если это то, о чем я думаю… вы даже не представляете. Это же сенсация!
Мы миновали несколько кабинетов и две лаборатории. Оборудование там стояло больничное, но некоторые приборы выбивались из общей картины. Полно радио- и звукозаписывающей аппаратуры, плюс изолированная звуковая кабина. Они явно занимались акустикой.
Мелоди завела меня в общую ординаторскую, где за компьютерами сидели четверо студентов. Трое вычитывали какую-то научную статью, а один в углу резался в карты. Мелоди окликнула женщину средних лет на другом конце комнаты. Прямые черные волосы лежали так гладко, будто ее облизала кошка. Лицо ее выражало абсолютное, непрошибаемое спокойствие. — Это доктор Барлин, — представила ее Мелоди. — Дальше вы с ней.
Мы обменялись рукопожатием. Барлин была худой до истощения, и я испугался, что случайно переломаю ей пальцы. — Полагаю, у вас есть вопросы, — произнесла доктор Барлин. — Постараюсь на них ответить.
Меня попросили сдать кровь, соскоб кожи и волос. Еще меня прозвонили металлоискателем, чтобы убедиться, что на мне нет ничего, способного сбить настройки приборов. Пока готовились результаты, мне разрешили посидеть в кабинете доктора Барлин. Она как раз глушила четвертую чашку черного кофе. — Так что именно вы изучаете? — спросил я. — Ossophonia congenita, — ответила она, не отрывая взгляда от монитора. — Между собой мы называем это синдромом поющих костей. — Поющие кости? Это какой-то дефицит кальция? — Скорее, специфическое строение клеток в сочетании с особым набором минералов. — Звучит зловеще. — Радиоприемникам тоже не нравится.
Она повернулась ко мне с тем же каменным лицом. Снова уставилась в экран и без тени улыбки добавила: — Это была шутка.
Мне вкратце обрисовали ситуацию. Впервые синдром поющих костей зафиксировали еще во время Второй мировой войны, но официального диагноза так и не сформулировали. Случай редчайший — настолько, что большинство обычных врачей вообще сомневаются в его существовании. В семидесятых его пытались исследовать, но проекты либо закрывали, либо у ученых банально заканчивались испытуемые. Сам по себе синдром был безвреден.
— Ваши кости генерируют определенный сигнал, — объясняла Барлин. — Слабое излучение, похожее на радиоволны. Отсюда и название. Ваши кости шумят. — Как такое возможно? — Вот это мы и пытаемся понять. Надеюсь на ваше сотрудничество. До сих пор в нашем распоряжении были только образцы умерших людей.
Компьютер пискнул — пришел финальный отчет из лаборатории. Доктор Барлин кивнула и откинулась на спинку кресла. Она приподняла в мою сторону полупустую чашку кофе, словно предлагая тост. — Подтвердилось, — резюмировала она. — Вы — мой первый живой пациент с оссофонией.
И пусть сама Барлин бровью не повела, всё здание мгновенно пришло в движение. Интерны высовывались из кабинетов, чтобы поглазеть на меня, а из ординаторской, клянусь, донеслось чье-то победное «ура!». Меня потащили на пост регистрировать пропуск. Я еще даже не решил, буду ли во всем этом участвовать, а со мной уже обращались так, будто я продал им душу.
Я оставил номер телефона и почту, меня записали на повторный прием. Им еще предстояло утрясти формальности с комитетом по этике, но для Барлин и ее команды наступили золотые дни. А вот я пребывал в полнейшем смятении.
На выходе я снова наткнулся на Мелоди. Она так и лучилась радостью, но сразу заметила, что на мне лица нет. Девушка склонила голову набок и пытливо посмотрела на меня: — Ты как, в порядке? — Не знаю, — честно признался я. — Как-то это все чересчур. — Прости, мы просто на эмоциях. Мы так долго ждали возможности поработать с кем-то вроде тебя. — Да уж, заметно. — А сам разве не рад? — Да чему тут радоваться-то? — Она тебе не показала?
У Мелоди буквально отвисла челюсть, и она железной хваткой вцепилась мне в руку. Возражения не принимались.
Она привела меня в одну из мастерских. Ничего особенного: два стола, заваленных схемами и инструментами, рядом — распахнутое настежь окно. С улицы доносился шум ручья. Из-за открытого окна в комнате казалось еще жарче.
На одном из столов лежали белесые диски, закатанные в прозрачный твердый пластик. Каждый был аккуратно подписан и пронумерован. На обороте значились имена. Настоящие человеческие имена.
— Это от предыдущего донора, — пояснила Мелоди. — Образцы позвоночного столба. Именно от него исходит самое сильное излучение.
Она продемонстрировала тот самый карманный приборчик, которым сканировала меня в коридоре, и указала на кнопки. — Это компактный приемник и передатчик. Мы с его помощью ищем, где помехи сильнее всего. Так и выяснили, что основной очаг — в районе позвоночника. Вот, смотри.
Она зажала кнопку и провела прибором над пластиковыми дисками — из динамика вырвался сухой треск. Затем она снова направила его на меня. Стоило прибору оказаться у меня за спиной, как треск перерос в яростный гул. — Круто, правда? — И что это значит? — спросил я. — Просто шум? — Помехи. В них нет никакого смысла. Как белый шум в телевизоре. — Дичь какая-то.
Она удивленно вскинула бровь. Я пытался сдержать улыбку, но из-за узких глаз Мелоди сейчас выглядела как персонаж мультика. Я примирительно поднял руки: — Ну извини, не знаю, как еще это назвать. — Но ты ведь поможешь нам, да?
Я посмотрел на костяные диски. Желтый пластырь, выведенные чернилами имя, дата и серийный номер. От мысли, что на их месте мог быть я, по коже пробежали мурашки. — Ладно. Я помогу.
У Барлин ушли недели на то, чтобы выбить разрешение у комитета по этике на первые официальные тесты. Меня вызывали еще дважды, чтобы взять дополнительные анализы. Один раз интенсивность моих помех демонстрировали целой толпе студентов. Стоять с голым торсом перед забитой аудиторией — удовольствие ниже среднего, но чего не сделаешь ради науки. Этим людям действительно было важно разобраться.
Большинство последующих тестов были связаны со звуком. Ученые проверяли, реагирую ли я на определенные частоты в герцах и можно ли с их помощью изменить характер излучения. В основном всё сводилось к тому, что я часами сидел в звукоизолированной комнате в огромных наушниках. От меня ничего не требовалось — датчики просто пассивно фиксировали то, что мой организм делал сам по себе.
Пару раз мне и самому давали послушать мой сигнал. Доктор Барлин от этого приходила в восторг. — Он совсем не похож на то, что мы фиксировали у мертвых доноров, — объясняла она. — У них паттерны одинаковые, а у тебя — уникальный.
Она постучала мне по плечу своим костлявым пальцем, как певец стучит по микрофону перед началом выступления. А потом замерла. Я прямо видел, как в ее голове бешено крутятся шестеренки. — Послушай… Если ты способен передавать сигнал, может, ты можешь его и принимать?
Эта мысль не давала ей покоя, и где-то через неделю Барлин с азартом взялась за подготовку нашего первого полноценного эксперимента. Комитет по этике препятствий не чинил: делов-то — транслировать мне звуки и писать показатели. Мы и раньше так делали, но теперь пришлось полностью пересобрать аппаратуру. Вместо тесной звуковой кабины они переоборудовали одну из лабораторий — требовалось много свободного места. Притащили полсотни тех самых костяных образцов, выстроили их в ряд и каждый подключили к аппарату. По полу змеились сотни кабелей, комната выглядела так, будто на пол вывалили тарелку черных спагетти.
Когда я пришел, студенты уже валились с ног — монтировали систему сутки напролет. Было начало седьмого вечера, пятница, так что большинство сотрудников уже разошлись по домам. Я только освободился с работы, но меня заверили, что все займет от силы час. В крыле оставалось всего несколько человек, включая Барлин и Мелоди. Им пришлось уйти в соседнюю операторскую и наблюдать за процессом через камеру, чтобы случайно не сбить настройки полей.
Я устроился в удобном кресле, пока мне крепили электроды вдоль позвоночника, на шею и голову. Еще больше проводов под ногами. Мелоди буквально подпрыгивала от нетерпения, обсуждая детали эксперимента с доктором Барлин. Наконец они вышли и плотно прикрыли за собой тяжелую дверь. Через минуту из динамика на стене раздался голос доктора: — Мы начнем настраивать частоты и постепенно увеличивать громкость. Если почувствуете дискомфорт, немедленно нажмите красную кнопку на пульте справа от вас. Кивните, если поняли.
Я кивнул. — Запускаю первую фазу.
Из динамиков по периметру посыпались звуки. Ничего членораздельного — просто серия писков и щелчков, будто кто-то играет в старую аркаду на приставке. Я просидел так с полминуты, ожидая хоть каких-то изменений. Снова ожил динамик с голосом Барлин: — Фаза вторая, смещение частоты воспроизведения на минус ноль целых пять сотых.
Звук уплотнился. Один из писков превратился в низкий, утробный гул, зависший фоном, а щелчки сложились в ритмичный, похожий на барабанный бой стук. Ощущение было странное: казалось, этот ритм подстраивается под мое собственное сердцебиение. — Фаза третья, смещение частоты воспроизведения на минус ноль целых восемь сотых.
Громкость выросла, а мешанина звуков изменилась. Вместо двух отчетливых сигналов я различал уже пять или шесть. Разные ритмы, разные последовательности, которые каким-то образом переплетались в единый узор. И чем дольше я слушал, тем сильнее менялось мое состояние. Не знаю, от техники ли шло это тепло или от меня самого, но я взмок до нитки. Звук резонировал внутри, и я чувствовал себя чашей, в которую медленно, капля за каплей, наливают воду. — Фаза четвертая, смещение частоты воспроизведения на минус ноль целых одиннадцать сотых.
Глаза тут же задергались. Фокус поплыл, язык намертво прилип к нёбу. Левая рука сама собой мертвой хваткой вцепилась в подлокотник, разрывая кожу обшивки. Я не контролировал свое тело. Комната превратилась в сплошное смазанное пятно, будто все вокруг затянуло матовым стеклом.
Я хотел крикнуть, чтобы они прекратили, но не смог выдавить ни звука. Глаза закатились. Я едва видел белые потолочные плиты — по краям обзора начали сгущаться черные пятна. Они лениво плыли перед глазами, и в этом движении чувствовалась чуждая, осознанная воля. Что-то черное просачивалось сквозь потолок, как сырая нефть сквозь сито.
Кое-как, на ощупь, я нашел правой ладонью красную кнопку и вдавил ее изо всех сил.
В то же мгновение, как звук оборвался, меня вывернуло наизнанку. Накатило так резко, что я даже среагировать не успел — просто спазм. Я вывалился из кресла на пол. В лабораторию уже влетали Барлин и ее студенты. — Вырубай питание! — приказала Мелоди. — Всё полностью!
Барлин придерживала мою голову, светя в зрачки фонариком-ручкой. — Вы слышите меня? Какой сегодня день недели?
Я честно пытался сказать «пятница», но с губ сорвались совершенно другие слова. Сам я их не расслышал. Барлин отшатнулась, и впервые ее лицо изменилось. Каменная маска треснула, глаза округлились от ужаса. Она попятилась из комнаты, зажимая рот ладонью. Мелоди подскочила ко мне, помогая сесть. Я мазнул взглядом по потолку — плиты были абсолютно чистыми.
Потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Один из студентов одолжил мне чистую футболку, и как только врачи убедились, что я могу стоять, я рванул к выходу. Мелоди что-то кричала мне вслед, пыталась остановить, но с тем же успехом это могли быть утки на ручье. До меня не долетало ни слова. Я просто хотел сбежать.
Следующие пару дней телефон разрывался от ее сообщений. Она спрашивала, как я себя чувствую. Извинялась. Предлагала оплатить химчистку. Я не ответил ни на одно — сидел тише воды ниже травы и пытался выкинуть случившееся из головы. Таких судорог у меня отродясь не бывало, а уж когда твои глаза начинают жить собственной жизнью — это, мягко говоря, пугает.
С тех пор как они взялись за мою оссофонию, я стал острее ощущать свое влияние на мир вокруг. Знаете это чувство, когда на теле появляется болячка, и ты никак не можешь перестать ее ковырять? Она зудит, раздражает, но руки сами тянутся. Вот и тут то же самое. Я включал радио в машине и придвигался ближе к панели, слушая, как усиливается треск.
Через пару дней пришли результаты анализов на эмболию. Хоть одна хорошая новость — никакой наследственной патологии у меня не нашли. Я сразу набрал маму, чтобы ее успокоить. Ей сейчас это было нужно.
Когда я уже собирался прощаться, она придержала меня: — Мне тут сказали, ты в больнице помогаешь с какими-то исследованиями? — Откуда дровишки? — Да у меня знакомая в больничном буфете подрабатывает. Видела тебя там на днях. — А, ну да. Это по поводу… моих причуд с техникой. — Да ладно? — фыркнула она. — До сих пор фонишь? — Ага, там целая история. Они научную работу пишут. — Надо же, как замечательно. Дядя бы тобой гордился. — Серьезно? — Конечно, — подтвердила мама. — Он ведь тоже все эти годы кровь сдавал, а после смерти завещал тело науке. — Да ладно? — А ты не знал?
Мы повесили трубку. Я остался сидеть на диване со смартфоном в руке, лениво прокручивая бесконечные извинения от Мелоди. В груди разлилась какая-то противная пустота, словно я кругом виноват. И тут, когда я уже собирался отложить телефон, пискнуло последнее сообщение. «Можем мы поговорить? — спрашивала Мелоди. — Просто вдвоем. Без свидетелей. Нужно объясниться».
Я вздохнул, вспомнив дядю. Ему всю жизнь приходилось несладко, но он никогда не давал заднюю. Я закатил глаза, прикусил губу и набрал ответ.
Мы встретились вечером в баре. Мелоди поначалу звала в студенческий кабак, но я настоял на заведении в центре города. Был будний день, так что народу собралось немного. Я пришел около восьми, Мелоди уже ждала за столиком. На нее больно было смотреть — казалось, она вот-вот разрыдается. — Мне так жаль, — выдохнула она. — Пожалуйста, садись.
Мы заказали закуски, и на меня обрушился шквал объяснений. Она взахлеб рассказывала про кустарную настройку аппаратуры, про измерительные приборы. Большая часть терминов пролетела мимо ушей, но суть я уловил: они проявили преступную халатность, решив, что никакой острой реакции не будет. Никто и представить не мог, что меня так скрутит. — Доктор Барлин сама не своя, — продолжала Мелоди. — Я ее такой в жизни не видела. — Меня тогда прибило знатно, — признался я. — Вообще не помню, что я ей наговорил. — Ерунду какую-то. Ты твердил «сестра-сестра», будто строчку из песни. — А почему она так отреагировала? — В смысле? — Мелоди, она испугалась. На ней лица не было.
Девушка задумалась, но лишь качнула головой. Принесли тарелку с нарезкой, и она без лишних церемоний принялась уничтожать сырные кубики.
Примерно через час Мелоди подалась вперед и понизила голос. — Знаешь, почему я вообще пошла в медицину? Я покачал головой, прихлебывая свой напиток. — Я подрабатывала вожатой в летнем лагере, — начала она. — И был у нас мальчишка, Стивен. У него была жуткая астма, нам выдали целую кучу инструкций на случай, если начнется приступ. Таблетки, ингаляторы, вот это всё.
Она отпила из бокала, отправила в рот очередной кусок сыра и глубоко вздохнула. — И в один день его накрыло. По-настоящему. Настолько сильно, что он даже ингалятором воспользоваться не смог. Упал на землю, дерет ногтями горло, а лицо у него…
Мелоди откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, незаметно смахнув слезу. — А я застыла. Не знала, что делать. А он лежит и извиняется, понимаешь? Будто он мне проблемы создает. Я ведь смотрела обучающее видео, как делать трахеотомию, но рука не поднялась. В итоге парень из другой группы его спас. Если бы не он и не искусственное дыхание, Стивен бы умер прямо там, на полу, и его последними словами было бы извинение за собственную смерть.
Она посмотрела мне прямо в глаза. Губа у нее слегка подрагивала. — Я с этим живу каждый день. И пообещала себе, что больше никогда не струшу. Я мало о чем жалею в жизни, но этот случай будет преследовать меня до гроба. — Но ведь он выжил, — попытался успокоить ее я. — С ним же все хорошо? Она кивнула и осушила бокал. — Да. Но не благодаря мне.
Должно быть, этот разговор на меня подействовал. Мелоди убедила меня дать им еще один шанс. Они обещали полностью переработать условия эксперимента и подготовить новую, более точную аппаратуру. Всё это замечательно, но на самом деле мне просто хотелось поговорить с доктором Барлин. Тот взгляд никак не шел у меня из головы. Она была смертельно напугана.
Второй эксперимент назначили на конец месяца. До этого я пару раз заглядывал к ним в корпус, пользуясь своим гостевым пропуском, но застать Барлин не удавалось. То она на лекции, то на ковре у комитета по этике, то еще где-то. Поймать ее за рабочим столом оказалось задачей не из легких.
Мне повезло одним сонным вечером после работы. Она засиделась допоздна, пересчитывая параметры теста. До самого опыта оставалось еще несколько дней, но студенты уже вовсю монтировали стенд. Я постучал и заглянул в кабинет. — Можно? — спросил я. — Заходите.
Я сел напротив, мельком глянув на экран ее компьютера. Сотни колонок с графиками и расчетами. — Я хотел спросить про то слово. «Сестра-сестра». Почему оно вас так задело?
На мгновение ее лицо дрогнуло. Она снова отвернулась к монитору. — Я бы предпочла не распространяться об этом. — Мне кажется, вы мне как минимум должны это объяснить. — Одно неприятное переживание не отменяет другого. — И что же в этом было неприятного для вас? — Это не имеет…
Она осеклась. Закрыла глаза, а ее пальцы вцепились в края клавиатуры, словно когти хищной птицы в добычу. — Вы произнесли слова, которые я не слышала очень много лет, — тихо произнесла она. — Это застало меня врасплох. — Сестра-сестра. Она прищурилась. — Да, — подтвердила доктор. — Именно.
Больше я от нее ничего не добился, но и настаивать не стал — не хотелось лезть в душу.
Когда все приготовили для второго этапа, меня вызвали в лабораторию. Пришлось подписать отказ от претензий, но было видно, что на этот раз они перестраховываются. Меня переодели в больничную палату, а плечи и спину тщательно обработали антисептиком. Народу в комнате прибавилось — все внимательно следили за процессом и делали пометки в планшетах.
Мелоди изо всех сил старалась меня приободрить. Рассказывала про обновленные приборы, системы защиты и чистый звук. Вместо пятидесяти костяных дисков они выставили около двухсот, и все были подключены к сети. Шаг настройки частоты уменьшили до каких-то тысячных долей процента. Мне это мало о чем говорило, но серьезный подход внушал уважение. Страх не прошел, но я хотя бы был уверен, что умереть в судорогах мне не дадут. Уж Мелоди-то точно.
Меня снова облепили электродами. Штук сто, наверное, и большая часть — вдоль позвоночника. В спинке кресла проделали специальное отверстие, чтобы провода шли свободно и не пережимались. Теперь красные кнопки экстренной остановки красовались на обоих подлокотниках, а подголовник сделали жестким и прочным.
Ученые один за другим покинули комнату. Мелоди уходила последней; она показала мне большой палец и одними губами выдохнула: «Удачи».
Оставшись в одиночестве, я отчетливо услышал, как колотится сердце. Прошлый кошмар еще слишком свежо стоял перед глазами. Я посмотрел на потолок — обычные белые квадраты, ровные и чистые. Никакой жижи в щелях. Из динамика раздался голос: — Как будете готовы, поднимите левую руку.
Я глубоко вздохнул и поднял руку. Прибор отозвался коротким писком — сигнал принят. — Переходим к первичному воспроизведению. Старт на счет три.
Машины загудели, запуская обратный отсчет. Волоски на руках встали дыбом — воздух буквально наэлектризовался. Раздались два мерных звука: один низкий, другой высокий. У каждого свой ритм. — Все показатели в зеленой зоне, проверка апертуры через пять секунд. Смещение частоты на плюс ноль целых две тысячных. Старт на счет три.
Звук плавно менялся, в общую канву вплетался третий мотив. Темп вырос и выровнялся, одна из нот превратилась в сплошной гул. Я зажмурился, молясь про себя, чтобы все прошло безболезненно. И в этот миг тональность сдвинулась.
— Апертура в желтой зоне, показатели в пределах нормы. Смещение частоты на плюс ноль целых четыре сотых и продолжает расти. Старт на счет три.
В этот раз изменения происходили намного медленнее, давая телу адаптироваться. При каждой смене тона я чувствовал, как внутри что-то откликается. Накатывал жар, но тут же спадал. Мы благополучно миновали ту отметку, на которой в прошлый раз меня скрутило, но сейчас я ощущал лишь легкое покалывание. Меня попросили подтвердить, что все в порядке, подняв руку. Я поднял.
Звуковой узор продолжал неторопливо меняться, вбирая в себя все новые голоса. Пять, одиннадцать, двадцать… В какой-то момент я сбился со счета. Это уже не было ритмом — это была система. Живая, чуткая система, которая словно прислушивалась ко мне. Стоило мне разволноваться, как некоторые ноты меняли тональность. Когда я закрывал глаза, они замедлялись. Мы вели безмолвный диалог, который развивался сам по себе, без участия Барлин и ее команды. Что-то в этих мертвых костях пело для меня, а мои кости отзывались им в ответ.
— Проверка апертуры, снова в зеленой зоне. Смещение частоты на плюс ноль целых восемнадцать сотых и продолжает расти. Старт на счет три.
Веки мелко задрожали. В затылке появилось странное вибрирующее гудение, и по мере того как нарастали ноты, эти вибрации начали что-то обнажать. Если просто вслушиваться в этот грохот, он казался сплошной кашей из образов. Но стоило расслабиться и откинуться назад, как сквозь него проступало нечто иное. Знаете, как бывает, когда расфокусируешь зрение, позволяя миру расплыться на неясные пятна и контуры?
Я вжался в подголовник и позволил разуму плыть по течению.
В груди полыхнуло такой болью, будто мне туда засадили кувалдой. Я резко дернулся вперед, краем сознания отмечая, как с мясом отлетает один из электродов.
Я больше не мог развидеть это. Расслышать то, что пряталось за звуками. Это было нечто одушевленное. Оно дышало. Оно было живым.
Из динамика что-то истошно орали, но я не понимал слов. Мой слух полностью перенастроился на частоту, исходящую от развешанных по стенам костяных дисков. Они не пели. Они говорили. Рассказывали историю. Показывали мне образы.
Глаза снова закатились, и я увидел, как стыки между потолочными плитами заполняются чернотой, и оттуда, с высоты, тянутся вниз жидкие темные кисти рук.
Я вырвал руки из зажимов и зажал уши, но звук уже поселился во мне. Он резонировал в костях, скрежетал в предсердиях, как бесконечное эхо.
Комната стремительно меняла цвета. Кремовые стены окрасились в блекло-зеленый, мертвенный цвет пожухлой травы, а желтая наклейка на динамике стала ядовито-синей. Я сполз с кресла, смутно различая какой-то грохот снаружи. Собственные ладони казались чужими — движения отставали от мыслей, тело не поспевало за импульсами, которые мозг посылал секунды назад.
Когда двери с треском распахнулись, я даже не увидел Мелоди и Барлин. Я увидел коридор, забитый существами, что стояли у них за спинами.
Существа с пустыми глазницами и беззубыми ртами. Без ногтей, без волос, без носов. Они перекатывались, словно кожаные мешки, туго набитые воздухом, колыхались из стороны в сторону под действием какого-то невидимого отлива.
Потолок стал абсолютно черным. Я орал во всю глотку, но не слышал собственного крика — только чувствовал, как рвутся связки. Острая боль в шее от укола показалась далекой и неважной, и мир вокруг меня с треском схлопнулся.
Когда я открыл глаза, я лежал на кушетке, уставившись в потолок. Оттуда свисало что-то угольно-черное; оно осторожно касалось моего лба холодными каплями, призывая очнуться. Глаза немилосердно резало. Оглядевшись, я понял, что меня перетащили в операторскую. Вокруг не было ни души.
Из темного угла комнаты раздался голос. Он доносился из той самой вязкой звуковой мешанины, которая все еще отдавалась вибрацией в моем теле. Физически звука не было, но я его слышал. Четко и ясно.
Слова не имели смысла. Набор случайных согласных, часть из которых я вообще в жизни не слышал. Но по мере того как я вслушивался, они начали обретать форму. Звук, похожий на утробное «грк», отозвался в моей голове как обычное «привет».
Я приподнял руку в сторону темноты, и в этот миг пазл сложился.
Это был не человек. Существо нацепило на себя безликие останки покойника, как ребенок натягивает простыню на Хэллоуин, пытаясь изобразить привидение, — бесформенный саван, скрывающий то, что под ним. Сквозь пустые провалы глазниц виднелась копошащаяся живая масса, а бледное лицо то вытягивалось, то шло буграми. — В этот раз твоя песня лучше.
Голос звучал по-женски тонко, но в конце каждой фразы срывался в глухой бас. — Ты запер свой дворец, отвергнув наше приглашение. — Я не… не понимаю, — пробормотал я. — Ничего не понимаю. — Ты не знаешь слов! — выплюнуло существо. — Это злит. Как же это злит!
Из темноты протянулась рука с неестественно длинными пальцами. Суставы с хрустом выгибались в обратную сторону. Я попытался вжаться в кушетку. Указательный палец твари коснулся моего лба. Ожгло ледяным холодом. — Где слова? Каковы твои предписания? — Я не знаю, чего вы хотите, — прохрипел я, задыхаясь. — Не знаю, кто вы. — Возвращайся домой.
Что-то холодное с силой вдавилось под мои веки, проникая в самую глубь черепа, переплетаясь с мыслями. А затем резко потянуло на себя.
В то же мгновение мне снова одиннадцать. Душное, пекло Южной Дакоты плавит безоблачное небо. Я сижу рядом с дядей перед его старым компьютером, коленки упираются в выдвижные ящики комода. Но я на него не смотрю. Я знаю, что смотреть на него нельзя. — Теперь ты меня понимаешь? — спрашивает он.
Я киваю. Голос точь-в-точь его, но губы не двигаются. Пальцы у меня мелко дрожат. Руки висят над клавиатурой, указательные пальцы вытянуты. Мы выбираем пароль, но я сознанием понимаю: все это не по-настоящему. Я смотрю строго перед собой и вижу его отражение в погасшем экране. С лицом у него что-то не так: будто на груду сухих веток натянули целлофановый пакет. — Ты же мертв, — шепчу я. — Ты умер. — Умер.
Мысли путаются. Мы сидим так несколько секунд. Я с трудом сглатываю и опускаю взгляд. Надо же, я уже и забыл про эти дурацкие старые кроссовки, которые тогда носил. Дядя мягко хлопает меня по плечу. — Так бывает, — говорит он.
— Смерть — это не так уж страшно, — продолжает он. — Это как выйти из электронной почты и напрочь забыть пароль. Назад уже не зайти, а количество попыток ограничено. — Бред какой-то. — Ну, это самое близкое объяснение, какое я могу подобрать.
Я скашиваю глаза на его ноги. Кожа мертвенно-бледная, ногтей на пальцах нет вообще. А под кожей как будто ползает что-то живое. — Некоторые пытаются вспомнить этот пароль очень, очень долго, — объясняет дядя. — Кому-то удается зайти обратно. Большинству — нет. — А тебе? — спрашиваю я. — А я больше не вожусь с паролями, — отвечает он. — Просто отошел от компьютера. Вокруг ведь столько всего интересного.
Он поднялся со стула и принялся мерить комнату шагами. Я слышал, как его тяжелая, неровная поступь отдается эхом от деревянных половиц старого дома. — Твой пароль стал куда надежнее, — заметил он. — У многих они совсем слабенькие. Такие люди застревают в попытках изменить то, что уже не исправишь, вместо того чтобы двигаться дальше. — Это плохо? — Бывает и так.
Я тоже встал, стараясь не смотреть на монитор. И, по-прежнему отводя от него глаза, спросил: — А там действительно есть чем заняться? Можно вот так просто взять и уйти?
Он замер и повернулся ко мне. Я не оборачивался, но спиной чувствовал, как он улыбается. — Посмотри, какой чудесный день на улице.
Я очнулся от того, что шумно перехватил ртом воздух. Я свалился с кушетки прямо лицом в пол и знатно расшиб нос. Вокруг поднялась суматоха, меня осторожно перевернули на спину. Передо мной стояла Мелоди. Но она изменилась. Свет был тусклым, но я отчетливо это видел. Гул в голове наконец-то утих, оставив после себя дикую, раскалывающуюся боль. — Мы думали, ты окажешься слабее, — прошептала она. — Что?..
— Мы ведь наблюдали за тобой. И она была прямо там, рядом.
Я прищурился, пытаясь разглядеть ее лицо. Один ее глаз косил куда-то в сторону, в пустоту. Второй смотрел прямо на меня. А пальцы на руках непрерывно извивались, словно водоросли в морском течении.
Это была не Мелоди. Что бы ни вселилось в ее тело, это была не она. — Девчонка такая слабая, — протянула она. — Тебя мы оставим на потом.
Она шутливо щелкнула меня по носу и оскалилась в безумной гримасе — так люди не улыбаются. Когда она поднялась, я увидел в ее руках окровавленные ножницы.
В коридоре лежали люди. Мелоди двинулась мимо них какой-то неестественной, плывущей походкой, лениво крутя ножницы между пальцев, как бабочку. Стоило ей скрыться за поворотом, как с улицы донесся далекий вой полицейских сирен. А потом я снова отключился.
О том, что произошло дальше, я знаю в основном с чужих слов.
Мелоди задержали, ей предъявили обвинение в покушении на убийство. Доктор Барлин отделалась легким испугом и парой порезов на руках. Больше всех пострадал один из студентов-медиков — ему ножницами перебило горло. Очевидцы потом говорили, будто она пыталась наживую провести ему кустарную трахеотомию. Парень выжил, но связки ему повредило безвозвратно — говорить как прежде он уже не сможет.
Исследование, разумеется, прикрыли. Комитет по этике наложил строжайший запрет на использование любых данных, полученных в ходе того эксперимента. Не знаю, чем закончилось внутреннее расследование, но Барлин и ее команду перевели на другой проект. Правда, корпус за ними оставили тот же.
Мы пересеклись с доктором пару месяцев спустя. Совершенно случайно — столкнулись в отделении банка, сидели в общей очереди к операционисту. Я сперва колебался, стоит ли подходить, но делать вид, будто мы незнакомы, было еще глупее. Я подсел рядом, завязался дежурный разговор, который закономерно свернул на старую тему. — Почему то слово, «сестра-сестра», вас так напугало? — спросил я. Она закатила глаза и тяжело вздохнула. — Это был наш секретный пароль, — ответила она. — Мы с сестрой в детстве так говорили, когда хотели доказать, что не врем. Ну, знаете, серия из разряда «клянусь своей треуголкой» или «чтоб мне провалиться на этом месте». — Должно быть, оно для вас много значит. — В каком-то смысле, — она грустно улыбнулась. — Просто я очень давно об этом не вспоминала. Ее нет в живых уже больше десяти лет.
Прошло много времени, но мой синдром поющих костей никуда не делся. Наверное, это со мной навсегда. И я сильно сомневаюсь, что кто-то еще рискнет повторить подобный эксперимент — ни один этический комитет в здравом уме такое не пропустит. Но оглядываясь назад, я понимаю, что стал лучше понимать суть вещей. И дело не только в аномалии. Дело во мне самом.
Иногда по вечерам, возвращаясь с работы, я включаю радио в машине. Выкручиваю ручку настройки на пустую частоту, где нет станций, закрываю глаза и просто слушаю белый шум. И в эти короткие мгновения, зажатый между дневными заботами и домашними делами, я отчетливо вспоминаю тот звук. Тот далекий голос.
И мне кажется, что в этом мире мне предстоит увидеть еще очень и очень многое.
