Псы Не Лают В Забвенном Бору⁠⁠

Они бежали третий день.

Не от королевских псов — те остались у границы леса, отказавшись идти дальше, будто почуяли то, что люди ещё не осознали: за этой чертой начинается не земля — а суд.

Эдвин шёл последним. Его сапоги, некогда крепкие, теперь разваливались на ходу, обнажая мозоли, покрытые запёкшейся кровью. Но боль в ногах была ничто по сравнению с той, что грызла изнутри — тихой, настойчивой, как червь в корне дуба.

Он снова видел Святую Ульрику.

Не как она есть теперь — чёрное пятно на карте, пепел и обугленные балки.

А как она была три ночи назад: тихая, спящая под туманом, с церковью, чей шпиль упирался в небо, будто молитва, пронзившая тучи.

Они пришли не как враги.

Они пришли по приказу.

— «Святая Ульрика — гнездо ереси, — сказал капитан, протягивая Годфри печать короля. — Монахини там хранят реликвию, оскверняющую веру. Уничтожьте деревню. Принесите реликварий. Молчите — и будете вознаграждены».

Годфри кивнул. Не потому что верил. А потому что золото важнее совести, а совесть — роскошь для тех, кто ест досыта.

Они пришли ночью. Без предупреждения.

Ролан первым вломился в церковь — с топором в руке и вином на губах.

Томас поджёг сараи, потом хижины — не по приказу, а от скуки, будто это игра.

Келлан стоял у ворот, шепча псалмы, но не молился за деревню — молился, чтобы его не узнали. Он ведь сам был из этих мест. Его мать похоронена у алтаря Святого Корня.

А Эдвин…

Эдвин держал факел.

Ему дали его в руки у ворот.

— «Если увидишь, что кто-то выходит — подожги церковь. Быстро. Без жалости».

Он кивнул.

Ему было девятнадцать. Он мечтал быть рыцарем. Защищать слабых.

Но в ту ночь он стоял у двери, как палач у эшафота, и ждал, пока умрут невинные.

В церкви кричали.

Сначала — молитвы.

Потом — мольбы.

Потом — имена.

— «Эдвин!» — закричала сестра Агнесса, когда Ролан выволок её наружу. — «Ты же из Блекхейвена! Твоя мать приносила тебя к крещению сюда! Ты помнишь?»

Он помнил.

Помнил запах ладана. Холод каменного пола. Руку матери, сжимающую его ладонь.

Но он ничего не сказал. Только опустил глаза.

Ролан рассмеялся, вонзая нож в её горло — медленно, будто резал хлеб.

— «Пусть знает, что даже святые плачут, когда режешь им глотку».

Кровь хлестнула по алтарю. По резьбе — волк, обнимающий человека.

Томас ворвался внутрь, схватил реликварий с алтаря. Серебро обожгло ему ладонь, но он стиснул зубы.

— «Чёрт… Он тёплый. Как живой».

Келлан подбежал, схватил руку Томаса:

— «Ты не понимаешь! Это не святыня! Это — его клык! Первого! Того, кого сожгли в этом лесу!»

— «Заткнись, монах», — рыкнул Годфри. — «Забирай, что добыли, и уходим. Огонь уже идёт».

И правда — церковь вспыхнула.

Не от факела Эдвина.

От лампады, которую сестра Агнесса держала в руках до последнего.

Пламя взметнулось вверх, как будто радовалось.

Они бежали сквозь дым.

За спиной — вой псов, которых они привели с собой.

Но псы вдруг замолчали, у самой опушки.

Один из них уронил челюсть, будто что-то вырвало ему язык.

Теперь, в глубине Забвенного Бора, Эдвин понимал:

Лес не спал.

Он ждáл.

Каждую ночь, перед сном, кто-то шептал их имена — их собственными голосами.

Утром на земле — следы, но не собачьи. Слишком большие. Слишком человеческие.

А вчера утром Томас нашёл свою перчатку, изодранную когтями, внутри своего же рюкзака.

— «Это кто-то из нас шутит», — прошипел он, но глаза его дрожали.

Годфри молчал.

Ролан насмехался:

— «Пусть придёт. Я ему кишки выпущу — как свинье».

Но даже он больше не ходил в лес за дровами один.

Эдвин остановился.

Воздух вдруг стал тяжёлым, как мокрая шкура.

Птицы замолчали.

Ветер стих.

И в этой тишине он услышал — не шаги, не дыхание…

А имя.

Своё имя.

Произнесённое голосом сестры Агнессы.

Он обернулся.

Ничего.

Только деревья.

Только тени.

Только чувство, что за ним наблюдают — не с ненавистью, а с печалью.

Потому что лес помнил не лица.

Он помнил молчание.

И кто позволил убивать.

Утро в Забвенном Бору не наступало — оно просачивалось.

Серый свет сочился сквозь сплетённые кроны, будто лес не позволял солнцу касаться земли. Туман стелился по корням, липкий, как гной, и пах гниющей корой и чем-то сладковатым — почти как мёд, но с привкусом железа.

Эдвин проснулся от холода.

Не от сырости — от ощущения, что кто-то стоял над ним всю ночь.

Он сел резко, сжимая нож.

Лагерь был цел. Костёр — пепел.

Ролан храпел, прижавшись спиной к дубу, рука на топоре.

Томас сидел на корточках у ручья, пересчитывая провизию — снова.

Годфри и Келлан исчезли.

— Где они? — прохрипел Эдвин, голос сорван от сна и страха.

Томас не обернулся.

— Пошли за водой. Уже час как.

— И не вернулись?

— А ты боишься, щенок? — Томас усмехнулся, но пальцы его дрожали, перебирая сухари. — Может, лес их съел? Как тех псов у границы?

Эдвин встал. Ноги затекли. В ушах — тишина.

Не просто отсутствие звуков.

Активная тишина.

Та, что слушает.

Он подошёл к рюкзаку — проверить еду.

Вчера вечером осталось три сухих ломтя хлеба, полфунта солонины, горсть орехов.

Сейчас — только орехи.

Хлеб и солонина — исчезли.

Но мешок не был открыт. Узел — тот же.

— Ты брал? — спросил он Томаса.

Тот резко обернулся:

— Я? Да я бы тебе в глаза сказал, если б взял!

— Тогда кто?

— Может, Ролан? Или… — он понизил голос, — он?

Эдвин посмотрел на Ролана. Тот всегда ел больше всех. Но сейчас его поясная сумка висела пустой, а губы — сухие, потрескавшиеся.

— Не он, — сказал Эдвин.

Томас встал, вытирая руки о штаны.

— Ладно. Пойду их найду. Сидеть здесь — всё равно что ждать, пока черви начнут жрать тебя заживо.

Он взял топорик и пошёл вглубь леса, стараясь ступать твёрдо, но Эдвин видел: колени его подкашивались.

Эдвин подошёл к Ролану и пнул его сапог.

— Вставай. Что-то не так.

Ролан открыл глаза — красные, мутные, как у пойманной рыбы.

— Что не так? То, что мы в аду? Да я давно заметил.

— Пропала еда. Годфри и Келлан — два часа как ушли.

— Ну и пусть. Может, сбежали? Монах, небось, вспомнил, что клятву нарушает.

— Они не сбегут.

— А ты откуда знаешь, щенок? Ты же ничего не знаешь. Ты только стоишь и смотришь.

Эдвин сжал кулаки.

Эта фраза — как нож в старую рану.

Внезапно — хруст ветки.

Слева.

Близко.

Оба замерли.

— Томас? — окликнул Эдвин.

Тишина.

Ролан медленно встал, сняв топор с пояса.

— Не Томас. Томас старается не шуметь. А это…

Он сделал паузу.

— Это хочет, чтобы мы услышали.

Они пошли на звук.

Между деревьев — ничего.

Только мокрый след на мху.

Не собачий.

Слишком длинный. Слишком узкий. С отпечатком большого пальца у пятки.

Ролан плюнул.

— Чушь. Зверь. Медведь, может.

— Медведь не ходит на двух ногах, — тихо сказал Эдвин.

— А может, и ходит. Если голоден.

— Или если помнит, кто сжёг его дом.

Ролан резко обернулся:

— Ты что несёшь?

— Сестра Агнесса говорила: «Лес — его гробница».

— Заткнись! — зарычал Ролан. — Не надо мне твоих монашеских сказок!

Но в его голосе — не злость. Страх.

Они вернулись в лагерь.

Томас ещё не вернулся.

Эдвин проверил рюкзак снова — теперь пропали и орехи.

— Он у нас, — прошептал Эдвин.

— Кто?

— Тот, кто шепчет наши имена. Он уже в лагере.

Ролан схватил его за воротник:

— Слушай сюда, мальчишка. Если ты хочешь жить — забудь всё, что наговорила монахиня. Это лес. Здесь правит сила. А не проклятия.

Он отпустил его и начал вбивать колышки для новой палатки, будто от этого зависела жизнь.

К вечеру Годфри и Келлан вернулись.

Без воды.

Без слов.

Келлан был бледен, как мел, губы посинели, будто он давился льдом.

Годфри держал его за плечо — не поддерживая, а сдерживая.

— Где вода? — спросил Ролан.

— Ручей… высох, — хрипло ответил Годфри.

— Как высох? Вчера он журчал!

— Теперь — только ил.Чёрный. Вонючий.

Келлан вдруг упал на колени и вырвал — не еду, а чёрную жижу с кусочками мха.

— Он пил из него, — сказал Годфри. — Я не успел остановить.

— Что за чёрт? — Ролан подошёл ближе.

Келлан поднял голову. Глаза его горели лихорадкой.

— Это не ручей… Это его слюна. Лес выдыхает… и мы пьём его дыхание.

Ролан ударил его по лицу.

— Заткнись, монах! Ты свихнулся!

Но Келлан только рассмеялся — тихо, жутко, как будто плакал изнутри.

Ночь накрыла лагерь, как мешок.

Костёр развели большой, несмотря на риск.

Томас так и не вернулся.

— Он сбежал, — бросил Ролан, точа топор. — Трус.

— Или его забрали, — прошептал Эдвин.

— Хватит! — рявкнул Годфри. — Кто дежурит?

— Я, — сказал Ролан. — Мне не спится.

— Ты? — удивился Томас (но его не было — Эдвин понял: он уже мысленно вычеркнул Томаса из живых).

— Да. Пусть придёт. Я его жду.

Остальные завернулись в плащи.

Эдвин не спал.

Он слушал.

Сначала — дыхание товарищей.

Потом — тишина.

Потом — шаг.

Не в лесу.

Внутри лагеря.

Он приподнял край плаща.

Ролан сидел у костра, спина прямая, как у стража.

Но его голова была опущена, будто он спал с открытыми глазами.

И тогда Эдвин услышал:

— Ролан…

Голос был его собственный.

Но он не говорил.

Ролан не шевельнулся.

— Ролан… Ты помнишь девочку в Чёрной Мельнице? Ты сказал, что она ведьма. Но ты знал — она просто плакала…

Ролан вздёрнулся,схватив топор.

— Кто здесь?!

Тишина.

Потом — смех.

Его собственный смех.

Ролан вскочил, оглядываясь.

— Выходи, трус! Покажи рожу!

Ничего.

Только ветер — но ветра не было.

Ролан подошёл к дереву, вонзил топор в кору.

— Видишь? Никого! Это ваши грёбаные нервы!

Но когда он повернулся — его тень от костра не двигалась.

Она осталась на месте, смотря ему вслед.

Ролан замер.

Потом медленно обернулся.

И увидел себя.

Тот, кто стоял в тени, был Роланом, но с глазами, полными слёз, и ртом, полным игл.

— Ты помнишь? — прошептал двойник. — Ты вбил ей гвоздь в ладонь… и смеялся, когда она молилась…

Ролан попытался замахнуться — но рука не слушалась.

Потому что зверь уже был внутри.

Его кожа треснула по швам, как мешок с гнилыми яблоками.

Кости вывернулись наружу, не ломаясь — растягивая плоть, как перчатку.

Он не кричал.

Он молил.

— Сделай быстрее…

И тогда тварь обняла его — как мать обнимает сына перед казнью.

Челюсти сомкнулись на его черепе — не с хрустом, а с глухим, влажным чмоком, будто лопнул гнойник.

Эдвин зажал рот, чтобы не закричать.

Он видел: последнее, что увидел Ролан — свои собственные пальцы, царапающие землю… уже с когтями.

Утром они нашли разорванную броню, топор с отпечатком зубов, и реликварий, впившийся в ладонь мёртвого — как распятие.

Но крови не было.

Только мокрые следы, ведущие вглубь леса… и обратно к лагерю.

И тогда Эдвин понял:

Зверь не пришёл из леса.

Он вышел из них.

Продолжение: https://author.today/work/497096