Пир возмездия⁠⁠

Степан стоял у печи, помешивая густой бульон в чугунке. Пар поднимался к почерневшим балкам, смешиваясь с дымом от лучины. За окном выл ноябрьский ветер, скребя голыми ветвями по ставням, будто сама нежить просилась внутрь. На столе, покрытом потёртой скатертью, уже стояли глиняные кружки и кувшин пива — тёмного, как смоль, с пеной, оседающей медленными кругами.

Они пришли с закатом: Василий, Григорий, Пётр. Мужики, чьи смешки ещё год назад раздавались из-за стен его собственной спальни.

— Ну, Степа, решил миром кончить? — хрипло рассмеялся Василий, скидывая тулуп на лавку.

Степан кивнул, поднимая кувшин. Пиво лилось густо, пузырясь в кружках.

— Миром, — произнёс он, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как топор перед ударом.

Мясо подавали с картошкой, тушёное до мягкости, с лавровым листом и перцем. Аромат манил, обволакивая избу теплом, но Степан видел, как Григорий косился на окно, а Пётр теребил крест на груди.

— Где Ольга-то? — спросил Пётр, откусывая хлеб.

— Ушла, — Степан улыбнулся так, что мурашки побежали по спине у Василия. — Но о нас позаботилась.

Они ели жадно, заедая солёное мясо пивом. Хвалили: «Испечь бы тебе, Степан, каравай в райский сад!» Он молча подливал им пива, наблюдая, как капли стекают в бороды, словно слёзы.

Когда кости остались голыми, а кувшин опустел, Степан встал. В руке мелькнул клок русых волос, перевязанных лентой — той самой, что Ольга носила в косу на свадьбу.

— Мясо-то её было, — сказал он тихо, и тишина взорвалась криками.

Василий рванулся к двери, но железный засов скрипел уже намертво. Григорий упал на колени, вырывая ножом из горла куски плоти. Пётр, бледный, как мел, выдохнул: «За что?..»

— За то, что делили её живую, — Степан достал из-под лавки топор. — Теперь делите мёртвую.

Пиво в их жилах стало огнём. Василий, ревя, бросился вперёд, но топор уже свистнул, разрезая душный воздух. Кровь брызнула на икону в углу, заливая лик Богородицы.

К утру изба догорала, озаряя лес багровым заревом. Степан сидел на пороге, обняв окровавленный топор. В пепле дымились кости — его, их, её. А ветер нёс над тайгой смешок, тонкий, как Ольгин голос: «Спасибо, муженько...»

Пир был окончен.