Мизантроп: Москва Часть 2 Глава 6⁠⁠

Всем доброго времени. Просто продолжаем.

Как завещал царь Соломон зима, длившаяся целую вечность, тоже, наконец-то, прошла. Отсмолила своё густым едким дымом с ноткой ароматных блинов Масленица, растаяли метровые сугробы, как подснежники изо всех щелей снова поползли вялые сонные нямкеры. Амёбы потянулись из реки в мелкие пруды и озерца. Подвал здания где обретался Влад залило и двое суток без продыху оттуда эвакуировались натащенные за зиму богатства. Короче, говоря словами мультипликационного философа «Весна пришла!».

На полях началось большее оживление в связи с грядущей посевной, а физик-механик практически перешёл на проживание в сарае, где хранился неведомо где упёртый мотоблок. Упомянутый агрегат некогда японского производства ещё в позапрошлом году заявил, что не подписывался на такие условия работы да ещё и при таком питании, как у ребят с 1905 года и он не желает иметь с ними ничего общего. И даже копать в одном поле с ними не будет. Зимой Хадрин провёл с ним разъяснительную беседу, промыл, прочистил и вроде даже смог настроить на рабочий лад, однако, проверить работу не мог — температура в сарае стояла такая, что дизель можно было выдавливать в топливный бак как зубную пасту из тюбика. Теперь же противостояние двух титанов духа возобновилось. Влад на регулярной основе вбивал в упрямую машину рабочий настрой, а мотоблок столь же регулярно находил какой-нибудь экзотический повод сломаться на третьем километре пробега. На второй неделе ремонта Влад дошёл до состояния такого бешенства, что к нему предпочитали не заглядывать без острой необходимости, а смертника, что сообщит о новой поломке и притащит этот кусок японской технологии на ремонт выбирали уже жребием.

Поэтому томным апрельским вечером, когда погода расщедрилась на целые +8 по шкале Цельсия Даниил легонько постучал в дверь сарая с некоторой опаской. Однако, голос рявкнувший «Войдите!» прозвучал достаточно спокойно для Хадрина и здоровяк выдохнув сложился втрое и вполз в каморку механика. Внутри царил невообразимый бардак и если бы Даниил увидел такое у Егора, он бы решил, что тот кого-нибудь расчленил. Везде валялись какие-то патрубки, шланги, обрезки металлической стружки, подозрительные обломки. Вдобавок этот натюрморт был довольно щедро окроплён потёками разных технических жидкостей, а сам механик ходил вокруг заметно раскуроченного мотоблока, с руками по локоть в рыжеватом масле и ухмылкой серийного убийцы с десятилетним стажем. Когда он обернулся к вошедшему картину маньяка дополнили: резиновый фартук заляпанный... всем, о чём можно было подумать и кое-чем о чём думать не хотелось бы; остекленевший, с безумной смешинкой, взгляд, и хтонический гаечный ключ, с которого что-то неопрятно капало на пол.

- Э-э-э... . - поприветствовал своего подчинённого здоровяк, чуть отстраняясь к двери.

- О! Здоровеньки булы, пан-отец-начальник! - весело поприветствовал его носитель фартука и с наслаждением захлопнул то, что следовало считать крышкой моторного отсека.

Даниил слегка опешил от такого приветствия — обычно Влад встречал его в стиле пилота Зелёного из романа Кира Булычёва «Ну? Что у нас плохого?» . Хотя он вполне мог прихлопнуть тщедушного Хадрина одной левой … пяткой, Даниил всё же приблизился к нему с опаской, бочком.

- А что тут было? - поинтересовался он слабым голосом.

- О, не обращай внимания на бардак, я, конечно, всё уберу. Меня достал этот выкидыш азиатского автопрома и я его перепилил с нуля! - Влад лучезарно улыбнулся, как может лыбиться только белая акула проглотившая рыбака.

- !!! - «восхитился» Даниил, представляя как ему придётся запрягаться в сельхоз инструмент для обработки весьма немалых посевных площадей.

- Не сцать!! - бодро рявкнул Влад, тоном старшего сержанта, и, кровожадно осклабясь, шмякнул ключом по рукоятке ручного стартера (который к слову не был предусмотрен конструкцией японцами) и потянул какую-то ручку. Японец издал боевой рык самурая, идущего на врага верховым строем с развернутыми знамёнами и копьём наперевес, взвыл и затарахтел ровно и злобно, будто цербер в наморднике.

- Ого!

- Вот что напильник животворящий делает! - Влад сиял. Но стоило ему заметить аккуратный конверт в руке Даниила, как он немедленно потух и помрачнел. Он, ясное дело, не мог увидеть маленькую надпись «Легион» , но отчётливо знал, что она там есть.

- Я собственно... . - начал Даниил.

- Пришёл меня расстроить. Давай, жги напалмом.

- Нас мобилизуют на военную операцию. - Тут Влад стал мрачнее тучи. Дело не в самом походе и даже не в том, что оборона их «феода» заметно просядет — тут было куда спокойнее чем во многих иных местах, что он знал. Но Даниил всегда назначал И.О. себя на время своего отсутствия и, в последнее время имел обыкновение оставлять за старшего осторожного Влада. Другой на его месте мог бы раздуться от важности или даже попробовать позлоупотреблять властью, но бывший учитель оказался не создан для руководящей работы. Он добросовестно выполнял обязанности по принятию решений и выдаче внушений, но эта работа вызывала у него истинные муки, возможно и тем, что людей, в отличие от техники, нельзя было подкрутить или починить, чтобы они перестали ошибаться или спорить. Так что перспективы у него были пыточные.

- Эм. Ты не понял. Помнишь тех забулдыг на БРДМ, что зависали у нас перед Масленицей? Ну, те, которым ты ещё башню чинил и бурчал, что латать надо башню не у машины, а у водителя? - нехорошим грустным голосом прервал его размышления Даниил.

- Ну, помню... .

- Ты был прав. Они видимо в край кретины... . Кому-то где-то что-то... . - Влад наблюдал как его начальник мнётся всё больше и его захлестнули недобрые предчувствия, что он ещё будет скучать по административным пыткам. - Короче говоря, мне предписано прибыть в расположение наших сил у Киевского вокзала. С отрядом и … механиком.

Мотоблок чихнул и заглох — кончился мазут и в повисшей в сарае тишине было слышно как челюсть Влада звонко стукнула о ключ в его руках.

* * *

Утро, встававшее над площадью Европы, зачем-то припомнило календарь и потому все видимые поверхности радостно искрились в жиденьких приправленных малиновым отсветом дымки лучах московского солнышка, покрытые тонким слоем ледяных иголочек ночного инея. Этим же мелким инеем оказались покрыты и три десятка ополченцев, собранные с бору по сосенке и оказавшиеся непосильной ношей для местного маленького форпоста. Настолько непосильной, что на них не нашлось даже куска какого-нибудь брезента или баннера, чтобы соорудить шатёр на ночь.

Форпост на Киевской существовал только и исключительно в целях обеспечения разведданными. Он располагался на кажущемся удобном транспортном узле, но близость реки, уцелевшего моста через реку, ведущего на территории, оспариваемые Легионом и федералами, а также три станции метро прямо под ним делали его точкой, крайне трудной для удержания и обороны. Поэтому весь гарнизон стратегически сидел в здании вокзала, прикрывшись от просторов Дорогомиловской и Бородинского моста рухнувшим торговым центром (москвичи наконец дожили до момента когда это архитектурное уродство исчезло с площади). В случае чего бойцы просто отступали по рельсам вглубь территорий, где их могли поддержать соседние феоды. Откровенно говоря, этот блокпост давно мог бы быть захвачен федералами, но тех смущали регулярные собиравшиеся на этой точке боевые группы да и переход по мосту вызывал у них заметные опасения — амёбы Москвы реки славились непредсказуемым характером (откуда б ему взяться у исполинского одноклеточного?)

Влада тоже бы ожидала участь заиндевевший куриной ножки, но судьба припасла для него куда более тяжелые испытания. Он провёл эту ночь в останках павильона рекламы очередной транспортной инициативы мэра (а по сути кальки с немецкой S-Bahn) и сражался за жизнь. Не свою, конечно, хотя за неё к утру начал переживать уже Данила, а за жизнь трёх «единиц бронетехники», приданных им в усиление. А представлены они были двумя БРДМ-2 переделанными когда-то под гражданку и потому многие полезные военные функции были заменены на более комфортные гражданские. Прошедшие годы заскорузлым пальцем соскребли весь комфорт с удобных некогда кресел, камер обзора и прочей аппаратуры и теперь пытались превратить машину в слепой кусок металла. Но это было лишь полбеды, а беда была в том, что под третьей «единицей» скрывалось ни что иное, как продукт УССР, ЛуАЗ-969М. Очень лёгкая подвижная машинка не подходила под понятие «бронетехника» от слова «совсем», поскольку бронирована она была самым свежим московским воздухом, который только мог найтись на улице. Разумеется, некий сумрачный инженерный гений догадался исправить это досадное упущение конструкторов теперь уже не слишком дружественного государства и обшил бедный аппарат листовой сталью снятой видимо с какого-то инкассатора, от которого остались рожки да борта. К сожалению, гений забыл учесть, что оснащён агрегат был слабосильным литровым двигателем, имеющим прямых предков среди легендарных «Запорожцев». Бронированный «Запорожец» закономерно отказывался ехать и пытался перегреваться даже на пустых и прохладных московских улицах. Попытка колхозной доработки детали напильником, закончилась, как видно парой попыток прикрутить сюда какие-то странные сторонние силовые агрегаты (от них остались следы крепёжных точек на раме), а потом дубовая попытка форсировать родной двигатель. Этого насилия не вынесла уже трансмиссия, да и советский движок не обрадовался хирургическому вмешательству и самопальный «броневик» пошёл спускаться по разнорядке и очутился «на местах» как было принято писать во времена красного флага над Кремлём. Место это оказалось перед Хадриным, находящимся на грани обморока с походным набором инструментов и полным отсутствием понимания как ЭТО заставить жить.

Жару поддавал и местный командир — молодой и рьяный легионер, дымящийся желанием выделиться и проявить себя. Попытки Данилы донести до него мысль, что тут всё выявившееся будет убито и сожрано, не принесли результата, и тот лишь отмахнулся и пригрозил всякими полевыми карами, если техника не будет готова в срок. Даниилу пришлось буквально выскакивать из кабинета вместе с подрывающимся «механиком», который готов был предать молокососа ректальным карам посредством ремня прямо сейчас, не дожидаясь поля. В итоге все три дня до начала основной кампании он провёл в недрах машин и лишь иногда высовывался из них за едой и запчастями. БРДМ дались относительно малой кровью, хотя бы и потому, что требовали небольшого вмешательства в полузабытые электросхемы; но плод грешной любви «Запорожца» и инкассаторского фургона держал оборону как полагается истинным коммунистам — до последней капли спирта в омывательном бачке. Лишь на третью ночь несчастный агрегат поддался и Влад выполз на это сверкающее утро, сопровождаемый лёгким облачком пара, огляделся мутным взором и молча упал в спальник, застеленный предусмотрительной Светланой. Командир, с говорящим именем Магомед, попытался было проявить лидерские качества, но был отведён в сторонку Данилой, что за эти дни сам дошёл до уровня любезности Хадрина, и получил ясное и доходчивое представление о том, как и куда будет выпнута его бестолковая задница, если он помешает отоспаться бойцу, что три дня горбатился под его подотчётным металлоломом. Парнишка ощутил перемену ветров и слёту уловил простую мыслишку, что он может случайно «погибнуть при исполнении» и вряд ли кто-то из его группы решится лезть в этот конфликт.

Влада растолкали лишь к закату и сразу сунули в руки его честно заработанную тройную пайку провианта. К тому моменту в лагере помимо них оказалась ещё и горстка гражданских: коренастый среднего роста мужчина с правильными чертами лица, вымотанный как тряпочка принёс к вокзалу свою спутницу — рослую русую девицу слегка полноватую, с сухими растрёпанными волосами и немного простоватым выражением лица. Ей крепко досталось — судя по всему что-то ударило её когтями по животу и вдобавок ушибло об какие-то руины, поломав ей обе ноги. Мужик, откликавшийся на имя Максим, медленно, со вкусом смолил дарованную Даниилом цигарку и тупо смотрел перед собой, Хадрин не стал его беспокоить — он, по-видимому, уже знал, что шансы его подруги пережить грядущую ночь близки к нулю.

Вторая пара, напротив, выглядела бодрой, неплохо экипированной и вообще настроенной на позитив, что для Москвы стало редкостью. Крупный лохматый как медведь мужчина с окладистой бородой с проседью выглядел весьма колоритно рядом с небольшой ладной фигуркой супруги с небольшой косичкой, основная часть которой похоже ушла на какие-то нити или веревки. Они устроились в собственной небольшой палатке, с двумя объёмистыми рюкзаками и готовились утром отправиться дальше, куда-то в сторону Университета. В общении они пользовались кличками — Волк и Крыса и тем напомнили сварливому Хадрину не повзрослевших старшеклассников.

Однако, в планы всех, включая даже двух разгильдяев из местных, что дремали на вышках возле ворот со стороны Дорогомиловской, были внесены заметные коррективы. Если точнее, то эти коррективы сначала взревели надсадным воем перегретого двигателя со стороны набережной Шевченко, потом пролетели по краешку набережной, огибая завал из полусгнивших автобусов и лихо вмазались в хлипкие ворота лагеря, смахнули их как мусор со стола, вместе с вышкой и теми самыми оболтусами, что вроде как должны были охранять эти ворота, и понеслись дальше по набережной, мимо полностью остолбеневших от такой наглости легионеров. В машине Владу удалось опознать УАЗ с брезентовым верхом, на который кто-то как-то когда-то зачем-то и к какой-то матери прикрутил мотоцикл «Урал» аж с двумя колясками. Из-под колясочного комбайна выглядывал какой-то жутко мрачный гражданин, поросший густыми как шерсть волосами и одетый в какие-то жуткие обноски даже по широким стандартам нынешней Москвы. За рулём сидел паренёк лет на двадцать с виду, с жидкой бородкой, тёмно-русыми волосами, одетый в какую-то военную форму (хотя тут Влад не мог быть уверен). Он вцепился в баранку только что не зубами и все его силы без остатка уходили на то, чтобы удержать мотающийся по дороге болид в рамках этой самой дороги. На командирском переднем сиденье располагалась крайне живописная фигура с длинными засаленными волосами, в военном мундире образца Советского Союза (!), с накидкой из шкуры волка (!!!) и в фуражке с каким-то совершенно арийски выглядящим двуглавым орлом (!?!). В руке у этого командарма виднелся ископаемый наган, который вряд ли смог бы стрелять после того, как отпраздновал 150 лет со дня изготовления, и этим наганом он указывал куда-то вперёд с пафосом Ленина торчащего на бронеавтомобиле перед Финляндским вокзалом. Этот автомобиль, вызвавший в Хадрине ассоциации с клоунскими цирковыми авто, бодро вынес вторые, незапертые ворота и умчал прочь по Бережковской, пока окружающие пытались вставить выпавшие челюсти и найти слова отличные от матерных артиклей.

Подобные предосторожности пришлись как нельзя кстати, поскольку вслед за ними на площадь влетели два БТРа и федеральная «буханка», которые не вписались в объезд лагеря и вмазались в основание дурацкого фонтана, давно разобранного на ценные материалы. Из машин посыпались бойцы, башенное орудие второго транспортёра зло огрызнулось короткой очередью по зданию вокзала и скоротечный бой завершился толком не начавшись зычным выкриком Даниила: "Не стрелять! Мы сдаёмся!"

Марат и Влад синхронно одобрительно кивнули и осторожно вылезли из-за укрытий с поднятыми руками - противопоставить полусотне бойцов с поддержкой бронемашин им было нечего, а героически умирать в неравном бою за безвестный и в душе ненужный полустанок, пусть даже он и был Киевским вокзалом, была, как говорили англичане, "не их чашка чая". Поскольку активных легионеров федералы не обнаружили (Даниил предусмотрительно не носил дурацкий разгрузочный жилет с маркировкой "Легион") они достаточно спокойно собрали у разномастного сброда, оказавшегося в подчинении Даниила оружие. Молодой да рьяный командир тактически свалил в туман за вокзалом как только в разбитых воротах показались боевые машины федералов, в компании своей свиты из более-менее профессиональных бойцов, оставив Даниила наедине с тремя десятками гражданских с полуживым гладкостволом.

Пленных чисто номинально перевязали по рукам дрянной верёвкой и распределили на две неравные группы. Мужчин поздоровее выстроили в колону по двое перед помятой буханкой и разбавили пятёркой солдатиков с "калашами", не менее полуживыми чем упомянутый гладкоствол. Вторая, куда более разношёрстная группа включала в себя женщин, несовершеннолетних по виду детей (около четверти всего личного состава Даниилова воинства), калечных, стариков и Хадрина и была плотно запрессована внутрь буханки, так что у Влада возникли практически вьетнамские флэшбеки из утренних штурмов автобуса в студенческие времена. Светлана, прижавшаяся к своему супругу, недовольно бурчала, тоскуя по изъятой у неё винтовке, но Влад источал безмятежность. Убивать их не стали, а вопрос плена был вопросом наступления темноты и раскрытия потенциала Даниила. Постепенно олимпийское спокойствие физика расползлось по "салону" жалобно стенающего микроавтобуса, а вслед за пленным успокоились и солдаты, возвращающиеся в привычные им места.

Спустя полчаса измученная машина заскрипела тормозами, потом кузовом, потом осями и, наконец, зубами водителя и остановилась, дрожа как загнанная лошадь в мороз. Снаружи раздавались команды для первой группы, Влад негромко произнёс в крышу "Не суетимся, ждём приказа выходить". Он уже бывал в плену, хотя и не был любителем травить о том байки, в отличие от некоторых более молодых товарищей по несчастью, и усвоил правила поведения, которые продлевают жизнь человека с полным комплектом зубов и почек с ливером. Видимо водитель и сопровождающий его приняли бывшего учителя за одного из командиров, потому что, когда прозвучала команда на выгрузку, его принял под руки пожилой боец в мешковатой потёртой форме с лычками сержанта и повёл в ту сторону где уже стояли Даниил и Марат.

Пока они втроём хромали к некой пародии на штабную палатку, приютившуюся на краю Зубовской площади, Хадрин подметил, что Девичье поле, видневшееся неподалёку было перекопано каким-то дивизионом кротов. А ещё он с удовлетворением заметил, что был принят за полностью небоеспособного калеку и потому никому не пришло в голову его обыскать и забрать его обрез, висящий под жутким рубищем из ватника и пуховика. Впрочем, время для решительных действий ещё не пришло и Влад старательно ковылял куда ему следовало, стараясь не провоцировать лишнего недовольства у конвоира. Бежать со сломанной конечностью и ушибленными ранами всегда сложнее, калека не мог позволить себе роскоши терять ещё подвижность.

Их провели в палатку и даже позволили присесть на деревянную лавку в ожидании местного командира. Троица охотно воспользовалась приглашением, готовясь к долгой и привычной беседе про места имена явки и пароли. Сценарий этих бесед регулярно репетировался всем составом их удела, поэтому всё, что от них требовалось - протянуть время до вечера, накачивая федералов пустопорожней брехнёй. Влад с наслаждением выпрямил калечную ногу и раздумывал насколько большой наглостью будет попросить у конвоиров глоток воды, когда в палатку, чуть согнувшись, прошёл сутулый тощий человек с капитанскими погонами и сел на раскладную брезентовую табуретку перед ними. Он уже открыл рот для первого вопроса, но почему-то так и застыл с раскрытым ртом глядя на сидящих перед ним. Марат и Даниил переглянулись, потом покосились на учителя и обнаружили на его устах мерзенькую горькую ухмылку. Он пристально глядел на капитана явно силясь что-то припомнить, наконец припомнил, и тихим, чуть грустным голосом произнёс.

- Ну, здравия желаю, Пётр Эдуардович, товарищ капитан Солаев.