Картина маслом⁠⁠

Я видела, что многие пикабушникии выкладывают свои литературные изыскания сюда. Хочу тоже попробовать... Тут начало моего рассказа, он не маленький, поэтому всего его вряд ли выложу, дабы не засорять этим наш любимый сайт. Если кого-то вдруг заинтересует (лишь бы случилось это чудо!) в комментариях ссылка на полную версию. И я очень-очень прошу, нет, умоляю, если обнаружится герой, который прочитает все, пускай выскажет свое мнение! Мне катастрофически не хватает оценки...


Аудитория, холодная, грязная, заполненная старыми разукрашенными мольбертами, качавшимися от малейшего движения воздуха, наполнялась сонными уставшими студентами, все же не перестававшими звонко горланить своими невыносимыми голосами. Они медленно и постепенно втекали в помещение, и при этом умудрялись привносить в былую сладкую тишину неприятнейший шум, отчего руки худощавого преподавателя, собирающего новый натюрморт, нервно задрожали. Он украдкой оглянул вновь зашедших учеников и легко кивнул на их приветствие.
Они принялись располагаться, передвигали табуреты, мольберты, ссорились за выгодные ракурсы. Все были чумазыми, пальцы их покрывал почерневший от воздуха клей, застывший уже несколько часов назад, кожа пятнилась грифельными следами, в волосах и на одежде застряли кусочки бумаги.
«Дизайнеры. – думал про себя преподаватель, - интерьерщики. Наверное, макеты только сооружали». Неопрятность в их внешнем виде как всегда вызвала внутри мужчины чувство отвращения. Он взглянул на старые, но горячо любимые наручные часы. «Три часа… Только три. Мне с ними до шести мучаться», - эта мысль привела преподавателя в ужас. Дома с нетерпением ожидали его частные заказы. Сейчас он искренне жалел, что взял себе так много посторонней работы, жадность себя оправдывала, из-за нее он не мог справиться ни с одним из своих занятий, особенно с преподаванием.
Эрнеста Измаиловича сложно было назвать выдающимся художником, хотя он, наверняка, оспорил бы подобное суждение и непременно доказал свое превосходство над иными преподавателями вуза. Тем ни менее, не взирая на абсолютную уверенность художника в собственном таланте, коллеги шептались за его спиной. Они говорили о бездарности, отсутствии малейшей творческой искорки в его работах, безвкусице и продажности. Все это было правдиво, хоть и жестоко. Но об одном коллеги-преподаватели забывали упомянуть: Эрнест Измаилович был первоклассным мастером в части копирования. Еще в свою бытность студентом мужчина открыл в себе предрасположенность к подражательству. Он так и не смог найти собственного стиля писания картин, поэтому позаимствовал манеру своего учителя, чем польстил старому живописцу, записался к нему в любимчики, а так же нашел свой путь в искусстве. На этом Эрнест Измаилович не остановился, он начал изучать великих мастеров прошлого, особенности их картин, манеру... Он выучился подражать Моне и Айвазовскому, Ван Гогу и Тернеру, Врубелю, Гончаровой, он писал как Гоген и тут же без труда перестраивался на Репина. Все, вплоть до угла наложения мазка было им освоено. Он понимал колорит художника и, даже когда ему приходилось копировать картину с фотографии, писал не теми красками, что показывал снимок, а теми, какими полотно было написано на самом деле. Градация известных ему мастеров была бесконечна, и каждого из них он чувствовал так, как они сами не чувствовали себя.
К двадцати пяти Эрнест Измаилович окончил художественно-промышленную академию, в двадцать восемь стал преподавать живопись. Иные студенты в этом возрасте только поступали на первый курс, а он уже обучал одному из самых важных предметов. Честно говоря, мужчина был не самым лучшим претендентом на такую роль. Живопись - излияние души на холст, тут должны быть краски, должна быть эмоция. Если у Эрнеста и имелась душа, то слишком мелочная, чтобы можно было растрачивать ее на искусство, ему и на жизнь ее еле хватало. К тому же талант подражать хорош лишь тогда, когда человек, им обладающий, не навязывает его своим ученикам. Эрнест Измаилович считал лишь зарождавшиеся манеры студентов никчемными, нелепыми. "Не всем быть великими художниками, - говорил он студентам, - великие художники рождаются раз в сто лет, их талант проявляется сразу, он проходит сквозь непонимание эпохи и возносится лишь тогда, когда определенный процент зрителей доходит до уровня осознания гения мастера. Тем же, кому достались лишь способности рисовать и мазюкать на холсте, остается подражать гениям. В этом нет ничего плохого. Я сам всего лишь подражатель. Но пока вы тешите себя мнимой надеждой развить свой "талант" и стать великими художниками, я достигаю немыслимых высот в подражании. Нет, вы можете продолжать в том же духе, дело ваше. Мне даже лучше - меньше конкурентов".
"Меланхолик", "Юный старик" - так прозвали за глаза его студенты. Клички эти оказались весьма характеризующими. Лицо Эрнеста всегда выказывало возвышенную степень несчастья. Он изображал страдающего творца, черты его походили на черты Арлекина - брови поднятые вверх в выражении грустного удивления, загадочно-туманные глаза, губы, навеки застывшие в несчастной дуге, худое непропорциональное тело с неестественно короткими ногами. При том он постоянно ворчал, его извечный пессимизм вызывал у окружающих лишь улыбку. Он любил театральные позы, витиеватые обороты и сложные слова, смысл которых зачастую Эрнест и сам не знал, но тем ни менее постоянно использовал в речи. Он был великим притворщиком.
Такой мерзкий меркантильный человечишка, вроде Эрнеста Измаиловича, рисковал всю жизнь свою так и оставаться ничтожеством. Однако ему было тридцать три, когда он стал невероятно знаменит.
После длительной подготовки студенты, наконец, заняли свои места и принялись за работу. Они продолжали разговаривать и шуметь, мазали по листам невероятно большого формата без желания и страсти. Работы их были бесчувственны и безобразно слабы, отчего хмурый педагог в очередной раз убедился в своей правоте по поводу всеобщей бездарности. Высказав пару претензий и полностью раскритиковав учеников, Эрнест Измаилович отправился коротать время в преподавательском буфете, где его непременно ждал давно знакомый коллега, считавший Эрнеста своим лучшим другом и по факту являвшийся одной из самых надоедливых пиявок в жизни меланхолика. Петр, тот самый друг, нашел себя в рисовании котов. Крайне мелочная и безвкусная затея для профессора живописи в академии. Однако что-то заставляло Петра вновь и вновь возвращаться к теме свободолюбивых усатых питомцев, отбрасывая все остальные идеи в сторону. Вероятно, по той же причине художник считал Эрнеста своим лучшим другом и прибывал в полной уверенности, что ему интересны кошачьи полотна. По факту меланхолик мог вырвать эту навязчивую пиявку из плоти своей жизни в любой момент, однако Петр был человеком необычайно активным и пронырливым. Он умел разыскать нужные выставки, нужных людей, устраивал нужные связи и не ленился делиться информацией со своим другом. Большая часть заказов, полученных Эрнестом Измаиловичем, оказывалась у него за счет старания Петра. При таком раскладе любой другой человек задумался бы, кто же из этих двоих действительно пиявка другого, но только не меланхолик. Во всем он считал себя невинной жертвой.
Отсидев в компании "товарища" добрые два часа, Эрнест в последний раз заглянул к своим студентам, и, объявив всем и каждому насколько они ничтожны, поспешил домой, рассчитывая поработать этой ночью. Странное предчувствие засело ему в душу, но меланхолик предпочитал его игнорировать. Ничего не могло случиться.
Вечернюю мостовую обволокли сумерки. Фиолетовые облака плыли по глубоко-синему небу, превращающемуся в бирюзовый у горизонта. Монолитные дома склонялись к дороге и реке, рассыпая свет из окон на каменные тротуары улицы. Фонари горели ярким пламенем, а редкие машины гудели громко, как дикие звери. Было почти безлюдно, что казалось удивительным для центра города в шесть вечера. Эрнесту на миг почудилось, что он вышел из академии значительно позже обычного, уж больно темно и тихо казалось вокруг. Однако любимые часы как всегда точно показывали время. Пройдясь в сторону дома, где он живет, Эрнест не сразу вспомнил - ему нужны новые краски. Осознание своего просчета больно ударило в голову. Без красок он не мог работать, а так как всю свою жизнь меланхолик прагматично распланировал с точностью до минуты (отчего наручные часы были столь любимы), обычное отклонение от нормы приводило Эрнеста Измаиловича в панику. Резко развернувшись, художник бросился в сторону ближайшего магазина, где можно приобрести краски, однако обнаружил его закрытым. Одна лишь угольная ворона сидела на дороге и горящими глазами глядела на Эрнеста.
Меланхолик глубоко вздохнул и потерянным взглядом осмотрел пустынную улицу. Вдруг ему стало невыносимо жутко, будто бы весь город вымер, и лишь костлявые черные деревья тихо перешептывались с ветром. Стараясь выйти из состояния внезапного ступора, Эрнест оглянулся на часы, резко взмахнув рукой, как делал это всегда. Шесть часов шесть минут. Еще было время добраться до другой художественной лавки, однако вероятность того, что она окажется открытой, была не так высока. Не опуская руки, Эрнест обдумывал свои последующие действия, как вдруг заметил - секундная стрелка часов замерла на шестой секунде и не продвигалась дальше. Впервые часы Эрнеста остановились. Мурашки пробежали по телу художника и холодной жижей застряли где-то между шестым и седьмым позвонком. Сердце екнуло, но не успело начать бешено колотиться, ведь из ниоткуда донесся приятный уверенный голос:
- Закрыто, да?
Эрнест обнаружил перед собой гладковыбритого мужчину тридцати лет с приятным аристократичным лицом, одетого строго и со вкусом. Свет ближайшего фонаря обволакивал фигуру незнакомца, одаривая его странной таинственностью.
- Да-да, закрыто, - пролепетал Эрнест, пряча трясущиеся руки в карманы своего пальто. Ему было и жутко, и смешно, как это он, взрослый, самодостаточный мужчина сам себя так сильно напугал. Тем ни менее, хоть незнакомец казался ему приятным человеком, что-то з