Utyacka
1391
рейтинг
11 подписчиков
0 подписок
11 постов
0 в горячем
Награды:
Пикабушники, спасибо вам!
В продолжении этого поста: http://pikabu.ru/story/_1629112 Вы мне очень помогли, спасибо, что вы есть, ребята))
Лига Добра, подскажи, как справиться с депрессией?
Мне 19 лет и я неудачница. С раннего детства все было несладко. Отец неплохо поднялся в девяностые. Хорошо заработал и смог перевезти семью в большой город. Но найтись на новом месте так и не смог. Гордость и упорство не позволяли ему работать по обыкновенной профессии, оттого он предпринимал попытки устояться в малом бизнесе. Но каждая его задумка прогорала, унося всю семью в бескрайнюю пропасть бедности. Никогда не было уверенности в завтрашнем дне, он вел нас по тонкому канату, натянутому над глубоким ущельем. Когда мне было десять мама серьезно заболела. У нее нашли рак груди. Нам предстояли долгие годы борьбы. На почве маминой болезни и проблем на работе родители начали пить. Каждый вечер они пьяные в хлам. До 14 лет со мной не разговаривали. Моя старшая сестра избавлялась от стресса за счет тусовок и экстремальных поступков (таких как прыгание с парашюта), поэтому большую часть сил родители отдавали на ее воспитание. Тогда никто еще не мог подумать, что мои спокойствие и покладистость — совсем не положительные качества. Во мне возникла сильная социофобия. Когда сестра выросла и успешно уехала из страны, устроившись в Европе, за счет меня вдруг решили осуществить несбывшуюся мечту папы стать художником. Вскоре желание превратить меня в профессионального живописца стало уверенностью, будто это моя настоящая мечта. Мои протесты воспринимались как слабость характера, которую надо искоренить, замечания педагогов по поводу отсутствия у меня явных художественных способностей назывались их вредностью и нежеланием создавать себе будущих конкурентов. Даже заваленные вступительные экзамены в престижный художественный вуз никого не остановили. Папа договорился о моем обучении на коммерции. Теперь жизнь нашей семьи разделилась на полугодия: от одного маминого обследования к другому (к счастью болезнь отступает, но сложно представить, как страшно ждать результатов обследований, зная, что может быть, если результаты окажутся плохими). Между этими полугодиями приходится дрожать за папины предпринимательства. Все свободное время уходит на учебу по профессии, которая мне ненавистна. Я пытаюсь удержаться в вузе, куда не с первого раза попадают талантливые и увлеченные художники, и при том не имею необходимых способностей. У меня нет друзей. И я никогда не заинтересовала ни одного парня, не думаю, что вообще могу кому-то понравится. Единственным моим другом была собака, но год назад она неожиданно умерла. Я не помню, когда я была счастлива в последний раз. Я слабая и бесхарактерная и не умею постоять за свои интересы. У меня глубокая депрессия, из которой не видно выхода. Мне не к кому обратиться. Наверное, поэтому я пишу сюда. Я часто видела, как пикабушники поддерживают других. В прошлом году вы неплохо поддержали меня. Да, я знаю, что мой пост длинный, он не о френдзоне или неразделенной любви, но если хотя бы один человек чуточку поддержит меня — я буду счастлива и бесконечно благодарна.
О людях и их масках
продолжаю попытки освоить искусство комиксов. Приходится долго мучаться и много работать. Надеюсь, вышло что-то дельное)
Моя первая попытка создать комикс, прошу камнями не кидаться!))
В основу взята скандинавская легенда о драконе Нидхегге, однако моя интерпретация далеко ушла от оригинала.
Вот такими милыми оказались террористы нашего газона))
По неизвестной причине вылезли наружу и были пойманы. Мы перенесли их в безопасное место в дали от цивилизации, где они нашли новый дом ^_^
Солнечный заяц
Зазвонил телефон. Неприятное дребезжание рассекло на мелкие кусочки молчаливый воздух квартиры, пропахший валидолом, ленивой пищей и старостью. По скользкому линолеуму зашуршали спешащие во все силы тапочки, однако они не успели донести своего хозяина, древнего посмуглевшего старичка, до телефонного аппарата.
Рука старика застыла над трубкой, все еще не понимая, что звонки прекратились. Простояв в ожидании нового сигнала секунд двадцать, пожилой человек смачно зевнул и, ухватываясь дрожащими руками за выступы и стены, поплелся на кухню. Он отыскал чайник, являвшийся по факту его ровесником, наполнил его водой, и поставил вскипать на плиту. Михаил Иванович не признавал современной техники. Он куда больше доверял огню и чугуну, чем электричеству и пластику. Пристальным взглядом уперевшись в пар, затанцевавший над плитой, и слушая привычный визг чайника, пожилой мужчина думал о звонке. Вот уже год каждое его утро начиналось с пробуждения из-за телефона. И за все это время он так и не сумел ответить. Всеми забытый и брошенный Михаил Иванович успел смириться с мыслью, что звонки ему лишь кажутся, что у него начался маразм. Однако не успевшая задохнуться под тяжестью старческого сожаления и покорности нотка молодости громко звенела в его душе, разжигая пламя былого любопытства. То чувство не давало покоя старику. Он даже стыдился его, пологая, что негоже мужчине столь солидного возраста с ребяческим восторгом верить в чудеса. Михаил Иванович давно перешел за самоназначенную черту безысходности. Он верил: время его давно подошло к концу, его удел - ожидать прихода смерти, позабыв о каких-либо сладостях жизни. Единственное его услада - воспоминания. Его святыни - альбомы с фотографиями былых времен, да фронтовая подруга-гитара, висящая на стене. Бывало раньше старик снимал ее с гвоздиков и принимался бренчать по струнам. Тогда его старые дряхлые пальцы принимались отчаянно реветь, а гитара издавала благодарные, но жалостливые звуки. Сейчас и это дело он забросил.
Он давно уже перестал завтракать. Еда потеряла вкус, а желудок с трудом осиливал свою работу. Похлебывая чай из большой, красной в белый горошек, кружки, Михаил Иванович глядел то на гитару, висящую на противоположно стене, то на фотографию пухлощекой девушки, устроившейся в рамочке на комоде прямо под фронтовым инструментом. Черно-белый снимок, быть может, не передавал цветов, но глаза запечатленной на нем красавицы казались невероятно живыми. Они с пристальной любовью наблюдали за хозяином квартиры. Михаил Иванович мог часами глядеть на ту фотографию, вертеть ее в руках, проводить пальцами по волосам и округлым чертам лица девицы, вспоминать те чудесные времена, когда женщина эта была не только снимком, когда ветер баловался с ее черными густыми волосами и разносил по округе ее звонкий громкий смех. Старик любил погружаться и мыслями, и душой в прошлое, видеть свою ненаглядную Розу, переживать всю жизнь с ней заново.
Вот они впервые встретились в парке, вот их первый робкий поцелуй. Дальше свадьба, двое детей. С каждым годом жизнь все ускоряется, упрощается, проходит. Беды, которые они преодолевают вместе, отъезд детей, рождение внуков, спокойная монотонная жизнь. Смерть. А дальше все как в тумане. Михаил Иванович умер в один день со своей возлюбленной, просто душа его еще задерживалась в теле, а сердце продолжало упрямо биться.
С тех пор каждый его день был копией предыдущего. Михаил Иванович часто вспоминал, как смотрел однажды с внуком заморский фильм "День сурка", где главный герой проживал вновь и вновь один и тот же день. Старику, бывало, казалось, что он тоже попал в такую вот передрягу, просто еще не до конца это осознал.
Лишь однажды все изменилось. Лишь однажды настал день, когда утром не зазвонил телефон. Старик по началу даже не обратил на это внимание. Он как всегда встал, надел замусоленные тапочки и пошаркал на кухню. Только когда чайник принялся вскипать, Михаил Иванович вспомнил, что встал сегодня он не спеша, что в ушах его не отдается гул телефонных звонков. Он прошел в небольшую комнатку, в какую стремительно мчался каждое утро, и уставился на молчащий телефон. Подождал немного, тяжело вздохнул и вернулся на кухню - успокаивать ревущий чайник. Странное беспокойство затрепетало у него в груди, но он старался его отогнать. Сегодняшний день повторялся лишь раз в год, и хоть он всегда проходил одинаково и без изменений, все же сохранял оттенок особенности.
Михаил Иванович раздобыл из книжнего шкафа старый запылившийся альбом, переполненный фотографиями и пропитанный их с Розой воспоминаниями. Однако не о жене думал он сегодня. Мысли старика погрузились в те дни, когда встреча с прекрасной девушкой казалась парадоксальной, когда каждый день сулил стать последним. Он вспоминал о войне.
Со своей любимой они переживали это время в одинаково страшных, но невероятно разных местах. Он, окутанный деятельностью и борьбой, сражался на фронте, она, скованная беспомощностью и покорностью, в концлагере.
В те времена опорой молодого Михаила были мать и младшая сестра, успевшие эвакуироваться из блокадного Ленинграда на Дальний Восток, да брат и отец, также сражавшиеся где-то на кровавых полях Родины. Он выживал ради них. Однако они были далеко, а смерть - близко-близко. Бывало, он забывал и дом, и семью, отчаяние разливалось по венам и артериям, и юноша чуть ли не намеренно подставлял себя под пулю. Так его ранили неоднократно. Отношение к жизни изменилось с появлением в его судьбе одного заурядного человека.
Плохо помнится Михаилу Ивановичу тот день, когда к ним прибыл новобранец Гришка, семнадцатилетний парнишка, подделавший свои документы, чтобы попасть на фронт. Зачем он это сделал? Гришка и сам не знал. Просто все воевали, весь народ поднялся против врага, и окрыленный патриотическими порывами мальчуган решил утвердить в себе это чувство, отправившись на поле боя. Тут он и понял: на войне мир совсем другой. Самый решительный и деятельный человек вдруг оказывается последним трусом, а замкнутый молчун жертвует собой во имя победы. Он узнал: враги не монстры, какими обрисовывает их общественность, они тоже люди, и сколь не были бы ужасны их деяния, убивать их невозможно страшно. Гришка запоминал всех убитых им солдат, и каждую ночь после боя с абсолютной точностью воспроизводил в памяти их лица и молил о прощении. В одну из таких ночей Михаил и познакомился с этим обыкновенным мальчишкой.
Старик нашел старые фронтовые фотографии, на общем снимке роты отыскал себя, молодого, широкоплечего, а рядом стоял во весь рот улыбающийся Гришка.
Михаил Иванович вспомнил, как подошел впервые к новобранцу, обнаружив, что тот не спит. Переживания юноши были ему понятны, всем в начале тяжело, хотя чего уж там, к смерти никогда не привыкаешь, просто обучаешься легче ее принимать. Гришка не заметил сперва, как некто нарушил его одиночество: "У него были большие глаза. Голубые. Волосы короткие, светлые, челюсть широкая. Кольцо на пальце, из кармана торчал детский рисунок...", - шептал он сам себе, прижав к груди ноги и покачиваясь. "Тебе бы в разведку!", - восторгнулся подошедший Михаил, вызвав на лице собеседника натянутую улыбку. Подробности того, как развился их разговор, как познакомились они и как поделились воспоминаниями о ждущих их дома родных погрязли в памяти старика среди многочисленных бытовых мелочей. Но в ту ночь они с Гришкой проболтали до утра.
В жизни Михаила были все: возлюбленная, брат, сыновья, лучший друг Гена, которого совсем недавно он похоронил, - но любовь ни к одному из них не походила на то, что чувствовал парень к тому молодому мальчику. Михаил сделал Гришку своей причиной для выживания. Каждый раз перед боем он оглядывался на трясущегося от страха товарища, с наплывающей на глаза каской, слишком большой для его головы, и понимал: без него Гришка и дня не продержится. Сейчас пелена молодости давно как спала с глаз Михаила Ивановича, он знал, что и ему без Гришкиного смеха было бы не выжить, душа его закостенела бы, но в те далекие времена двадцатилетний парень сам себя назначил ангелом-хранителем семнадцатилетнего бойца, ощущая себя при этом великим благотворителем.
Удивительно, как такой непримечательный парнишка смог взять на себя столь колоссальную роль в жизни Михаила. Гришка ни чем особенным не выделялся: он был курносым, круглолицым, золотистые его волосы вечно отрастали, образуя пушистый шлем вокруг головы, веснушки рассыпались на его бледной коже, а передние зубы верхнего ряда были больше всех остальных. Свои прозвали его солнечным зайцем, и Гришка, ни чуть не обижаясь, начинал невольно хохотать, когда на него обращали внимание. Да, для всей роты он стал особенным. Часто в его адрес пускали безобидные шуточки, а Гришка постоянно говорил какие-нибудь наивные вещи, на кои сослуживцы хором отвечали: «Заяц, да у тебя детство в жопе играет!». Это стало их вечным анекдотом. Его непринужденность напоминала о Родине без войны, его молодость заставляла солдат задумываться над будущим потомков, а его детскость возрождала в сердцах забуревших мужчин воспоминание о доме и близких. Однако только Михаилу рассказывал он о своей жизни за пределами войны, только при нем вспоминал убитых им врагов, и только под аккомпанемент его игры на гитаре пел своим волшебным голосом.
После войны лишь один раз в год встречался Михаил с Гришкой. В день Победы, когда рота их собиралась на ежегодную встречу у одного из городских памятников войны. Годы шли, Михаил взрослел, менялся, он стал Михаилом Ивановичем. Гришка же и в шестьдесят оставался Гришкой, хоть пушистые волосы его поседели, а кожа сморщилась. Правда, последние лет двадцать бывший семнадцатилетний боец на встречи приезжал не регулярно. Однако обязательно присылал бывшим сослуживцам письмо.
Одинокий Михаил Иванович любил день встречи однополчан. Он любил видеть постаревшие, но знакомые лица, любил вызывать у них улыбки тем, что в очередной раз притащил с собой торт. Ему нравилось поддаваться общим воспоминаниям и чувствовать, как скупая старческая слеза катится по его жесткой коже
Рука старика застыла над трубкой, все еще не понимая, что звонки прекратились. Простояв в ожидании нового сигнала секунд двадцать, пожилой человек смачно зевнул и, ухватываясь дрожащими руками за выступы и стены, поплелся на кухню. Он отыскал чайник, являвшийся по факту его ровесником, наполнил его водой, и поставил вскипать на плиту. Михаил Иванович не признавал современной техники. Он куда больше доверял огню и чугуну, чем электричеству и пластику. Пристальным взглядом уперевшись в пар, затанцевавший над плитой, и слушая привычный визг чайника, пожилой мужчина думал о звонке. Вот уже год каждое его утро начиналось с пробуждения из-за телефона. И за все это время он так и не сумел ответить. Всеми забытый и брошенный Михаил Иванович успел смириться с мыслью, что звонки ему лишь кажутся, что у него начался маразм. Однако не успевшая задохнуться под тяжестью старческого сожаления и покорности нотка молодости громко звенела в его душе, разжигая пламя былого любопытства. То чувство не давало покоя старику. Он даже стыдился его, пологая, что негоже мужчине столь солидного возраста с ребяческим восторгом верить в чудеса. Михаил Иванович давно перешел за самоназначенную черту безысходности. Он верил: время его давно подошло к концу, его удел - ожидать прихода смерти, позабыв о каких-либо сладостях жизни. Единственное его услада - воспоминания. Его святыни - альбомы с фотографиями былых времен, да фронтовая подруга-гитара, висящая на стене. Бывало раньше старик снимал ее с гвоздиков и принимался бренчать по струнам. Тогда его старые дряхлые пальцы принимались отчаянно реветь, а гитара издавала благодарные, но жалостливые звуки. Сейчас и это дело он забросил.
Он давно уже перестал завтракать. Еда потеряла вкус, а желудок с трудом осиливал свою работу. Похлебывая чай из большой, красной в белый горошек, кружки, Михаил Иванович глядел то на гитару, висящую на противоположно стене, то на фотографию пухлощекой девушки, устроившейся в рамочке на комоде прямо под фронтовым инструментом. Черно-белый снимок, быть может, не передавал цветов, но глаза запечатленной на нем красавицы казались невероятно живыми. Они с пристальной любовью наблюдали за хозяином квартиры. Михаил Иванович мог часами глядеть на ту фотографию, вертеть ее в руках, проводить пальцами по волосам и округлым чертам лица девицы, вспоминать те чудесные времена, когда женщина эта была не только снимком, когда ветер баловался с ее черными густыми волосами и разносил по округе ее звонкий громкий смех. Старик любил погружаться и мыслями, и душой в прошлое, видеть свою ненаглядную Розу, переживать всю жизнь с ней заново.
Вот они впервые встретились в парке, вот их первый робкий поцелуй. Дальше свадьба, двое детей. С каждым годом жизнь все ускоряется, упрощается, проходит. Беды, которые они преодолевают вместе, отъезд детей, рождение внуков, спокойная монотонная жизнь. Смерть. А дальше все как в тумане. Михаил Иванович умер в один день со своей возлюбленной, просто душа его еще задерживалась в теле, а сердце продолжало упрямо биться.
С тех пор каждый его день был копией предыдущего. Михаил Иванович часто вспоминал, как смотрел однажды с внуком заморский фильм "День сурка", где главный герой проживал вновь и вновь один и тот же день. Старику, бывало, казалось, что он тоже попал в такую вот передрягу, просто еще не до конца это осознал.
Лишь однажды все изменилось. Лишь однажды настал день, когда утром не зазвонил телефон. Старик по началу даже не обратил на это внимание. Он как всегда встал, надел замусоленные тапочки и пошаркал на кухню. Только когда чайник принялся вскипать, Михаил Иванович вспомнил, что встал сегодня он не спеша, что в ушах его не отдается гул телефонных звонков. Он прошел в небольшую комнатку, в какую стремительно мчался каждое утро, и уставился на молчащий телефон. Подождал немного, тяжело вздохнул и вернулся на кухню - успокаивать ревущий чайник. Странное беспокойство затрепетало у него в груди, но он старался его отогнать. Сегодняшний день повторялся лишь раз в год, и хоть он всегда проходил одинаково и без изменений, все же сохранял оттенок особенности.
Михаил Иванович раздобыл из книжнего шкафа старый запылившийся альбом, переполненный фотографиями и пропитанный их с Розой воспоминаниями. Однако не о жене думал он сегодня. Мысли старика погрузились в те дни, когда встреча с прекрасной девушкой казалась парадоксальной, когда каждый день сулил стать последним. Он вспоминал о войне.
Со своей любимой они переживали это время в одинаково страшных, но невероятно разных местах. Он, окутанный деятельностью и борьбой, сражался на фронте, она, скованная беспомощностью и покорностью, в концлагере.
В те времена опорой молодого Михаила были мать и младшая сестра, успевшие эвакуироваться из блокадного Ленинграда на Дальний Восток, да брат и отец, также сражавшиеся где-то на кровавых полях Родины. Он выживал ради них. Однако они были далеко, а смерть - близко-близко. Бывало, он забывал и дом, и семью, отчаяние разливалось по венам и артериям, и юноша чуть ли не намеренно подставлял себя под пулю. Так его ранили неоднократно. Отношение к жизни изменилось с появлением в его судьбе одного заурядного человека.
Плохо помнится Михаилу Ивановичу тот день, когда к ним прибыл новобранец Гришка, семнадцатилетний парнишка, подделавший свои документы, чтобы попасть на фронт. Зачем он это сделал? Гришка и сам не знал. Просто все воевали, весь народ поднялся против врага, и окрыленный патриотическими порывами мальчуган решил утвердить в себе это чувство, отправившись на поле боя. Тут он и понял: на войне мир совсем другой. Самый решительный и деятельный человек вдруг оказывается последним трусом, а замкнутый молчун жертвует собой во имя победы. Он узнал: враги не монстры, какими обрисовывает их общественность, они тоже люди, и сколь не были бы ужасны их деяния, убивать их невозможно страшно. Гришка запоминал всех убитых им солдат, и каждую ночь после боя с абсолютной точностью воспроизводил в памяти их лица и молил о прощении. В одну из таких ночей Михаил и познакомился с этим обыкновенным мальчишкой.
Старик нашел старые фронтовые фотографии, на общем снимке роты отыскал себя, молодого, широкоплечего, а рядом стоял во весь рот улыбающийся Гришка.
Михаил Иванович вспомнил, как подошел впервые к новобранцу, обнаружив, что тот не спит. Переживания юноши были ему понятны, всем в начале тяжело, хотя чего уж там, к смерти никогда не привыкаешь, просто обучаешься легче ее принимать. Гришка не заметил сперва, как некто нарушил его одиночество: "У него были большие глаза. Голубые. Волосы короткие, светлые, челюсть широкая. Кольцо на пальце, из кармана торчал детский рисунок...", - шептал он сам себе, прижав к груди ноги и покачиваясь. "Тебе бы в разведку!", - восторгнулся подошедший Михаил, вызвав на лице собеседника натянутую улыбку. Подробности того, как развился их разговор, как познакомились они и как поделились воспоминаниями о ждущих их дома родных погрязли в памяти старика среди многочисленных бытовых мелочей. Но в ту ночь они с Гришкой проболтали до утра.
В жизни Михаила были все: возлюбленная, брат, сыновья, лучший друг Гена, которого совсем недавно он похоронил, - но любовь ни к одному из них не походила на то, что чувствовал парень к тому молодому мальчику. Михаил сделал Гришку своей причиной для выживания. Каждый раз перед боем он оглядывался на трясущегося от страха товарища, с наплывающей на глаза каской, слишком большой для его головы, и понимал: без него Гришка и дня не продержится. Сейчас пелена молодости давно как спала с глаз Михаила Ивановича, он знал, что и ему без Гришкиного смеха было бы не выжить, душа его закостенела бы, но в те далекие времена двадцатилетний парень сам себя назначил ангелом-хранителем семнадцатилетнего бойца, ощущая себя при этом великим благотворителем.
Удивительно, как такой непримечательный парнишка смог взять на себя столь колоссальную роль в жизни Михаила. Гришка ни чем особенным не выделялся: он был курносым, круглолицым, золотистые его волосы вечно отрастали, образуя пушистый шлем вокруг головы, веснушки рассыпались на его бледной коже, а передние зубы верхнего ряда были больше всех остальных. Свои прозвали его солнечным зайцем, и Гришка, ни чуть не обижаясь, начинал невольно хохотать, когда на него обращали внимание. Да, для всей роты он стал особенным. Часто в его адрес пускали безобидные шуточки, а Гришка постоянно говорил какие-нибудь наивные вещи, на кои сослуживцы хором отвечали: «Заяц, да у тебя детство в жопе играет!». Это стало их вечным анекдотом. Его непринужденность напоминала о Родине без войны, его молодость заставляла солдат задумываться над будущим потомков, а его детскость возрождала в сердцах забуревших мужчин воспоминание о доме и близких. Однако только Михаилу рассказывал он о своей жизни за пределами войны, только при нем вспоминал убитых им врагов, и только под аккомпанемент его игры на гитаре пел своим волшебным голосом.
После войны лишь один раз в год встречался Михаил с Гришкой. В день Победы, когда рота их собиралась на ежегодную встречу у одного из городских памятников войны. Годы шли, Михаил взрослел, менялся, он стал Михаилом Ивановичем. Гришка же и в шестьдесят оставался Гришкой, хоть пушистые волосы его поседели, а кожа сморщилась. Правда, последние лет двадцать бывший семнадцатилетний боец на встречи приезжал не регулярно. Однако обязательно присылал бывшим сослуживцам письмо.
Одинокий Михаил Иванович любил день встречи однополчан. Он любил видеть постаревшие, но знакомые лица, любил вызывать у них улыбки тем, что в очередной раз притащил с собой торт. Ему нравилось поддаваться общим воспоминаниям и чувствовать, как скупая старческая слеза катится по его жесткой коже
Картина маслом
Я видела, что многие пикабушникии выкладывают свои литературные изыскания сюда. Хочу тоже попробовать... Тут начало моего рассказа, он не маленький, поэтому всего его вряд ли выложу, дабы не засорять этим наш любимый сайт. Если кого-то вдруг заинтересует (лишь бы случилось это чудо!) в комментариях ссылка на полную версию. И я очень-очень прошу, нет, умоляю, если обнаружится герой, который прочитает все, пускай выскажет свое мнение! Мне катастрофически не хватает оценки...
Аудитория, холодная, грязная, заполненная старыми разукрашенными мольбертами, качавшимися от малейшего движения воздуха, наполнялась сонными уставшими студентами, все же не перестававшими звонко горланить своими невыносимыми голосами. Они медленно и постепенно втекали в помещение, и при этом умудрялись привносить в былую сладкую тишину неприятнейший шум, отчего руки худощавого преподавателя, собирающего новый натюрморт, нервно задрожали. Он украдкой оглянул вновь зашедших учеников и легко кивнул на их приветствие.
Они принялись располагаться, передвигали табуреты, мольберты, ссорились за выгодные ракурсы. Все были чумазыми, пальцы их покрывал почерневший от воздуха клей, застывший уже несколько часов назад, кожа пятнилась грифельными следами, в волосах и на одежде застряли кусочки бумаги.
«Дизайнеры. – думал про себя преподаватель, - интерьерщики. Наверное, макеты только сооружали». Неопрятность в их внешнем виде как всегда вызвала внутри мужчины чувство отвращения. Он взглянул на старые, но горячо любимые наручные часы. «Три часа… Только три. Мне с ними до шести мучаться», - эта мысль привела преподавателя в ужас. Дома с нетерпением ожидали его частные заказы. Сейчас он искренне жалел, что взял себе так много посторонней работы, жадность себя оправдывала, из-за нее он не мог справиться ни с одним из своих занятий, особенно с преподаванием.
Эрнеста Измаиловича сложно было назвать выдающимся художником, хотя он, наверняка, оспорил бы подобное суждение и непременно доказал свое превосходство над иными преподавателями вуза. Тем ни менее, не взирая на абсолютную уверенность художника в собственном таланте, коллеги шептались за его спиной. Они говорили о бездарности, отсутствии малейшей творческой искорки в его работах, безвкусице и продажности. Все это было правдиво, хоть и жестоко. Но об одном коллеги-преподаватели забывали упомянуть: Эрнест Измаилович был первоклассным мастером в части копирования. Еще в свою бытность студентом мужчина открыл в себе предрасположенность к подражательству. Он так и не смог найти собственного стиля писания картин, поэтому позаимствовал манеру своего учителя, чем польстил старому живописцу, записался к нему в любимчики, а так же нашел свой путь в искусстве. На этом Эрнест Измаилович не остановился, он начал изучать великих мастеров прошлого, особенности их картин, манеру... Он выучился подражать Моне и Айвазовскому, Ван Гогу и Тернеру, Врубелю, Гончаровой, он писал как Гоген и тут же без труда перестраивался на Репина. Все, вплоть до угла наложения мазка было им освоено. Он понимал колорит художника и, даже когда ему приходилось копировать картину с фотографии, писал не теми красками, что показывал снимок, а теми, какими полотно было написано на самом деле. Градация известных ему мастеров была бесконечна, и каждого из них он чувствовал так, как они сами не чувствовали себя.
К двадцати пяти Эрнест Измаилович окончил художественно-промышленную академию, в двадцать восемь стал преподавать живопись. Иные студенты в этом возрасте только поступали на первый курс, а он уже обучал одному из самых важных предметов. Честно говоря, мужчина был не самым лучшим претендентом на такую роль. Живопись - излияние души на холст, тут должны быть краски, должна быть эмоция. Если у Эрнеста и имелась душа, то слишком мелочная, чтобы можно было растрачивать ее на искусство, ему и на жизнь ее еле хватало. К тому же талант подражать хорош лишь тогда, когда человек, им обладающий, не навязывает его своим ученикам. Эрнест Измаилович считал лишь зарождавшиеся манеры студентов никчемными, нелепыми. "Не всем быть великими художниками, - говорил он студентам, - великие художники рождаются раз в сто лет, их талант проявляется сразу, он проходит сквозь непонимание эпохи и возносится лишь тогда, когда определенный процент зрителей доходит до уровня осознания гения мастера. Тем же, кому достались лишь способности рисовать и мазюкать на холсте, остается подражать гениям. В этом нет ничего плохого. Я сам всего лишь подражатель. Но пока вы тешите себя мнимой надеждой развить свой "талант" и стать великими художниками, я достигаю немыслимых высот в подражании. Нет, вы можете продолжать в том же духе, дело ваше. Мне даже лучше - меньше конкурентов".
"Меланхолик", "Юный старик" - так прозвали за глаза его студенты. Клички эти оказались весьма характеризующими. Лицо Эрнеста всегда выказывало возвышенную степень несчастья. Он изображал страдающего творца, черты его походили на черты Арлекина - брови поднятые вверх в выражении грустного удивления, загадочно-туманные глаза, губы, навеки застывшие в несчастной дуге, худое непропорциональное тело с неестественно короткими ногами. При том он постоянно ворчал, его извечный пессимизм вызывал у окружающих лишь улыбку. Он любил театральные позы, витиеватые обороты и сложные слова, смысл которых зачастую Эрнест и сам не знал, но тем ни менее постоянно использовал в речи. Он был великим притворщиком.
Такой мерзкий меркантильный человечишка, вроде Эрнеста Измаиловича, рисковал всю жизнь свою так и оставаться ничтожеством. Однако ему было тридцать три, когда он стал невероятно знаменит.
После длительной подготовки студенты, наконец, заняли свои места и принялись за работу. Они продолжали разговаривать и шуметь, мазали по листам невероятно большого формата без желания и страсти. Работы их были бесчувственны и безобразно слабы, отчего хмурый педагог в очередной раз убедился в своей правоте по поводу всеобщей бездарности. Высказав пару претензий и полностью раскритиковав учеников, Эрнест Измаилович отправился коротать время в преподавательском буфете, где его непременно ждал давно знакомый коллега, считавший Эрнеста своим лучшим другом и по факту являвшийся одной из самых надоедливых пиявок в жизни меланхолика. Петр, тот самый друг, нашел себя в рисовании котов. Крайне мелочная и безвкусная затея для профессора живописи в академии. Однако что-то заставляло Петра вновь и вновь возвращаться к теме свободолюбивых усатых питомцев, отбрасывая все остальные идеи в сторону. Вероятно, по той же причине художник считал Эрнеста своим лучшим другом и прибывал в полной уверенности, что ему интересны кошачьи полотна. По факту меланхолик мог вырвать эту навязчивую пиявку из плоти своей жизни в любой момент, однако Петр был человеком необычайно активным и пронырливым. Он умел разыскать нужные выставки, нужных людей, устраивал нужные связи и не ленился делиться информацией со своим другом. Большая часть заказов, полученных Эрнестом Измаиловичем, оказывалась у него за счет старания Петра. При таком раскладе любой другой человек задумался бы, кто же из этих двоих действительно пиявка другого, но только не меланхолик. Во всем он считал себя невинной жертвой.
Отсидев в компании "товарища" добрые два часа, Эрнест в последний раз заглянул к своим студентам, и, объявив всем и каждому насколько они ничтожны, поспешил домой, рассчитывая поработать этой ночью. Странное предчувствие засело ему в душу, но меланхолик предпочитал его игнорировать. Ничего не могло случиться.
Вечернюю мостовую обволокли сумерки. Фиолетовые облака плыли по глубоко-синему небу, превращающемуся в бирюзовый у горизонта. Монолитные дома склонялись к дороге и реке, рассыпая свет из окон на каменные тротуары улицы. Фонари горели ярким пламенем, а редкие машины гудели громко, как дикие звери. Было почти безлюдно, что казалось удивительным для центра города в шесть вечера. Эрнесту на миг почудилось, что он вышел из академии значительно позже обычного, уж больно темно и тихо казалось вокруг. Однако любимые часы как всегда точно показывали время. Пройдясь в сторону дома, где он живет, Эрнест не сразу вспомнил - ему нужны новые краски. Осознание своего просчета больно ударило в голову. Без красок он не мог работать, а так как всю свою жизнь меланхолик прагматично распланировал с точностью до минуты (отчего наручные часы были столь любимы), обычное отклонение от нормы приводило Эрнеста Измаиловича в панику. Резко развернувшись, художник бросился в сторону ближайшего магазина, где можно приобрести краски, однако обнаружил его закрытым. Одна лишь угольная ворона сидела на дороге и горящими глазами глядела на Эрнеста.
Меланхолик глубоко вздохнул и потерянным взглядом осмотрел пустынную улицу. Вдруг ему стало невыносимо жутко, будто бы весь город вымер, и лишь костлявые черные деревья тихо перешептывались с ветром. Стараясь выйти из состояния внезапного ступора, Эрнест оглянулся на часы, резко взмахнув рукой, как делал это всегда. Шесть часов шесть минут. Еще было время добраться до другой художественной лавки, однако вероятность того, что она окажется открытой, была не так высока. Не опуская руки, Эрнест обдумывал свои последующие действия, как вдруг заметил - секундная стрелка часов замерла на шестой секунде и не продвигалась дальше. Впервые часы Эрнеста остановились. Мурашки пробежали по телу художника и холодной жижей застряли где-то между шестым и седьмым позвонком. Сердце екнуло, но не успело начать бешено колотиться, ведь из ниоткуда донесся приятный уверенный голос:
- Закрыто, да?
Эрнест обнаружил перед собой гладковыбритого мужчину тридцати лет с приятным аристократичным лицом, одетого строго и со вкусом. Свет ближайшего фонаря обволакивал фигуру незнакомца, одаривая его странной таинственностью.
- Да-да, закрыто, - пролепетал Эрнест, пряча трясущиеся руки в карманы своего пальто. Ему было и жутко, и смешно, как это он, взрослый, самодостаточный мужчина сам себя так сильно напугал. Тем ни менее, хоть незнакомец казался ему приятным человеком, что-то з
Аудитория, холодная, грязная, заполненная старыми разукрашенными мольбертами, качавшимися от малейшего движения воздуха, наполнялась сонными уставшими студентами, все же не перестававшими звонко горланить своими невыносимыми голосами. Они медленно и постепенно втекали в помещение, и при этом умудрялись привносить в былую сладкую тишину неприятнейший шум, отчего руки худощавого преподавателя, собирающего новый натюрморт, нервно задрожали. Он украдкой оглянул вновь зашедших учеников и легко кивнул на их приветствие.
Они принялись располагаться, передвигали табуреты, мольберты, ссорились за выгодные ракурсы. Все были чумазыми, пальцы их покрывал почерневший от воздуха клей, застывший уже несколько часов назад, кожа пятнилась грифельными следами, в волосах и на одежде застряли кусочки бумаги.
«Дизайнеры. – думал про себя преподаватель, - интерьерщики. Наверное, макеты только сооружали». Неопрятность в их внешнем виде как всегда вызвала внутри мужчины чувство отвращения. Он взглянул на старые, но горячо любимые наручные часы. «Три часа… Только три. Мне с ними до шести мучаться», - эта мысль привела преподавателя в ужас. Дома с нетерпением ожидали его частные заказы. Сейчас он искренне жалел, что взял себе так много посторонней работы, жадность себя оправдывала, из-за нее он не мог справиться ни с одним из своих занятий, особенно с преподаванием.
Эрнеста Измаиловича сложно было назвать выдающимся художником, хотя он, наверняка, оспорил бы подобное суждение и непременно доказал свое превосходство над иными преподавателями вуза. Тем ни менее, не взирая на абсолютную уверенность художника в собственном таланте, коллеги шептались за его спиной. Они говорили о бездарности, отсутствии малейшей творческой искорки в его работах, безвкусице и продажности. Все это было правдиво, хоть и жестоко. Но об одном коллеги-преподаватели забывали упомянуть: Эрнест Измаилович был первоклассным мастером в части копирования. Еще в свою бытность студентом мужчина открыл в себе предрасположенность к подражательству. Он так и не смог найти собственного стиля писания картин, поэтому позаимствовал манеру своего учителя, чем польстил старому живописцу, записался к нему в любимчики, а так же нашел свой путь в искусстве. На этом Эрнест Измаилович не остановился, он начал изучать великих мастеров прошлого, особенности их картин, манеру... Он выучился подражать Моне и Айвазовскому, Ван Гогу и Тернеру, Врубелю, Гончаровой, он писал как Гоген и тут же без труда перестраивался на Репина. Все, вплоть до угла наложения мазка было им освоено. Он понимал колорит художника и, даже когда ему приходилось копировать картину с фотографии, писал не теми красками, что показывал снимок, а теми, какими полотно было написано на самом деле. Градация известных ему мастеров была бесконечна, и каждого из них он чувствовал так, как они сами не чувствовали себя.
К двадцати пяти Эрнест Измаилович окончил художественно-промышленную академию, в двадцать восемь стал преподавать живопись. Иные студенты в этом возрасте только поступали на первый курс, а он уже обучал одному из самых важных предметов. Честно говоря, мужчина был не самым лучшим претендентом на такую роль. Живопись - излияние души на холст, тут должны быть краски, должна быть эмоция. Если у Эрнеста и имелась душа, то слишком мелочная, чтобы можно было растрачивать ее на искусство, ему и на жизнь ее еле хватало. К тому же талант подражать хорош лишь тогда, когда человек, им обладающий, не навязывает его своим ученикам. Эрнест Измаилович считал лишь зарождавшиеся манеры студентов никчемными, нелепыми. "Не всем быть великими художниками, - говорил он студентам, - великие художники рождаются раз в сто лет, их талант проявляется сразу, он проходит сквозь непонимание эпохи и возносится лишь тогда, когда определенный процент зрителей доходит до уровня осознания гения мастера. Тем же, кому достались лишь способности рисовать и мазюкать на холсте, остается подражать гениям. В этом нет ничего плохого. Я сам всего лишь подражатель. Но пока вы тешите себя мнимой надеждой развить свой "талант" и стать великими художниками, я достигаю немыслимых высот в подражании. Нет, вы можете продолжать в том же духе, дело ваше. Мне даже лучше - меньше конкурентов".
"Меланхолик", "Юный старик" - так прозвали за глаза его студенты. Клички эти оказались весьма характеризующими. Лицо Эрнеста всегда выказывало возвышенную степень несчастья. Он изображал страдающего творца, черты его походили на черты Арлекина - брови поднятые вверх в выражении грустного удивления, загадочно-туманные глаза, губы, навеки застывшие в несчастной дуге, худое непропорциональное тело с неестественно короткими ногами. При том он постоянно ворчал, его извечный пессимизм вызывал у окружающих лишь улыбку. Он любил театральные позы, витиеватые обороты и сложные слова, смысл которых зачастую Эрнест и сам не знал, но тем ни менее постоянно использовал в речи. Он был великим притворщиком.
Такой мерзкий меркантильный человечишка, вроде Эрнеста Измаиловича, рисковал всю жизнь свою так и оставаться ничтожеством. Однако ему было тридцать три, когда он стал невероятно знаменит.
После длительной подготовки студенты, наконец, заняли свои места и принялись за работу. Они продолжали разговаривать и шуметь, мазали по листам невероятно большого формата без желания и страсти. Работы их были бесчувственны и безобразно слабы, отчего хмурый педагог в очередной раз убедился в своей правоте по поводу всеобщей бездарности. Высказав пару претензий и полностью раскритиковав учеников, Эрнест Измаилович отправился коротать время в преподавательском буфете, где его непременно ждал давно знакомый коллега, считавший Эрнеста своим лучшим другом и по факту являвшийся одной из самых надоедливых пиявок в жизни меланхолика. Петр, тот самый друг, нашел себя в рисовании котов. Крайне мелочная и безвкусная затея для профессора живописи в академии. Однако что-то заставляло Петра вновь и вновь возвращаться к теме свободолюбивых усатых питомцев, отбрасывая все остальные идеи в сторону. Вероятно, по той же причине художник считал Эрнеста своим лучшим другом и прибывал в полной уверенности, что ему интересны кошачьи полотна. По факту меланхолик мог вырвать эту навязчивую пиявку из плоти своей жизни в любой момент, однако Петр был человеком необычайно активным и пронырливым. Он умел разыскать нужные выставки, нужных людей, устраивал нужные связи и не ленился делиться информацией со своим другом. Большая часть заказов, полученных Эрнестом Измаиловичем, оказывалась у него за счет старания Петра. При таком раскладе любой другой человек задумался бы, кто же из этих двоих действительно пиявка другого, но только не меланхолик. Во всем он считал себя невинной жертвой.
Отсидев в компании "товарища" добрые два часа, Эрнест в последний раз заглянул к своим студентам, и, объявив всем и каждому насколько они ничтожны, поспешил домой, рассчитывая поработать этой ночью. Странное предчувствие засело ему в душу, но меланхолик предпочитал его игнорировать. Ничего не могло случиться.
Вечернюю мостовую обволокли сумерки. Фиолетовые облака плыли по глубоко-синему небу, превращающемуся в бирюзовый у горизонта. Монолитные дома склонялись к дороге и реке, рассыпая свет из окон на каменные тротуары улицы. Фонари горели ярким пламенем, а редкие машины гудели громко, как дикие звери. Было почти безлюдно, что казалось удивительным для центра города в шесть вечера. Эрнесту на миг почудилось, что он вышел из академии значительно позже обычного, уж больно темно и тихо казалось вокруг. Однако любимые часы как всегда точно показывали время. Пройдясь в сторону дома, где он живет, Эрнест не сразу вспомнил - ему нужны новые краски. Осознание своего просчета больно ударило в голову. Без красок он не мог работать, а так как всю свою жизнь меланхолик прагматично распланировал с точностью до минуты (отчего наручные часы были столь любимы), обычное отклонение от нормы приводило Эрнеста Измаиловича в панику. Резко развернувшись, художник бросился в сторону ближайшего магазина, где можно приобрести краски, однако обнаружил его закрытым. Одна лишь угольная ворона сидела на дороге и горящими глазами глядела на Эрнеста.
Меланхолик глубоко вздохнул и потерянным взглядом осмотрел пустынную улицу. Вдруг ему стало невыносимо жутко, будто бы весь город вымер, и лишь костлявые черные деревья тихо перешептывались с ветром. Стараясь выйти из состояния внезапного ступора, Эрнест оглянулся на часы, резко взмахнув рукой, как делал это всегда. Шесть часов шесть минут. Еще было время добраться до другой художественной лавки, однако вероятность того, что она окажется открытой, была не так высока. Не опуская руки, Эрнест обдумывал свои последующие действия, как вдруг заметил - секундная стрелка часов замерла на шестой секунде и не продвигалась дальше. Впервые часы Эрнеста остановились. Мурашки пробежали по телу художника и холодной жижей застряли где-то между шестым и седьмым позвонком. Сердце екнуло, но не успело начать бешено колотиться, ведь из ниоткуда донесся приятный уверенный голос:
- Закрыто, да?
Эрнест обнаружил перед собой гладковыбритого мужчину тридцати лет с приятным аристократичным лицом, одетого строго и со вкусом. Свет ближайшего фонаря обволакивал фигуру незнакомца, одаривая его странной таинственностью.
- Да-да, закрыто, - пролепетал Эрнест, пряча трясущиеся руки в карманы своего пальто. Ему было и жутко, и смешно, как это он, взрослый, самодостаточный мужчина сам себя так сильно напугал. Тем ни менее, хоть незнакомец казался ему приятным человеком, что-то з