Наталья П., учитель из Владивостока, уже полгода стучится во все двери, чтобы доказать, что ее муж Дмитрий не дезертир. Мужчина пропал со связи 10 октября 2025 года, находясь в зоне специальной военной операции. Она тут же забила тревогу, ведь, по ее убеждению, он не мог покинуть часть сам: на гражданке любящая жена, маленькая дочь, за которых он несет ответственность.
Но через неделю его имя всё же внесли в список солдат, покинувших часть или место службы без разрешения, так называемый список СОЧ. Семью оставили без его зарплаты и любых других выплат, по факту — без средств к существованию. Потому что незадолго до этого Наталья ушла в декрет, но и декретных не получает — зарабатывает немногим больше прожиточного минимума.
Она рассказала, что все запросы, которые отправляла в Минобороны первые полтора месяца, оставались без ответа или сопровождались стандартными отписками. С момента, как Дмитрий перестал выходить на связь, до сегодняшнего дня прошло больше полугода.
В начале декабря 2025-го Наталья узнала, что он мёртв, ей об этом сообщил по телефону, как она говорит, полицейский из Мариуполя. А в феврале 2026-го к ней пришли двое, представившись сотрудниками розыска, чтобы узнать, не прячется ли ее муж по месту прописки. И в этот же день ей пришел официальный ответ от военной прокуратуры Кяхтинского гарнизона (к военной части там и был приписан мужчина), что расследование идет, тело действительно есть, сейчас устанавливают его личность, убийство было, даже есть подозреваемый.
Сразу несколько источников в армии объяснили корреспонденту VLADIVOSTOK1.RU, что путаница в информации может быть как раз из-за расследования, как только его завершат, все данные официально передадут и вопрос, вероятно, закроют.
Сейчас Наталье приходится тянуть быт на себе и пытаться продержаться на остатках жизненной силы ради дочери и близких. В этом интервью она рассказала, чего ждет от будущего, что ей известно и как она пыталась получить хоть какие-то детали о своем муже.
— Как прошли эти месяцы? Что ты чувствуешь сейчас, когда приходится ежедневно прокручивать всё в голове?
— Сложно, словами это не описать. У меня просто ощущение разбитого сердца, какой-то жизни разбитой. Была семья, созданная по любви, был муж, которого любишь. А потом его у тебя просто забирают. Осталась какая-то разбитость. Но дело в том, что мне нельзя постоянно быть в этом состоянии, потому что у меня маленькая дочь. И если в какой-то момент, в какой-то день на меня нападает депрессивное состояние, я не знаю как, но она это чувствует и даже плохо спит.
Я не могу сдаться и расклеиться. Потому что ребенку даже двух лет нет. Она очень маленькая, и ей нужна здоровая мать. У меня просто нет выбора, мне надо собираться с силами и жить. Пока ее рядом со мной нет, я вот это всё проживаю, а потом рядом с ней я уже стараюсь об этом не думать, потому что иначе будет плохо для всех: и для меня, и для нее.
— Ты работаешь педагогом достаточно давно, сколько лет?
— 11 лет в школе отработала. Ну и в 2025 году мы с Димой приняли решение, что я пойду в декретный отпуск, потому что я в нём вообще не была. Я как родила, дочке было четыре месяца, вышла на работу. Мне было тяжело эмоционально и физически, и вообще по всем параметрам, потому что всё на меня упало: муж на СВО, за него переживала, за ребенка переживала, и всё на себе тащила. Здоровье, конечно, меня очень сильно стало подводить.
И как только я вышла в декрет, в надежде всё поправить, наступает октябрь, пропадает муж, его объявили дезертиром, и сразу все выплаты, которые были, срезали без разбирательств. Я по всем инстанциям ходила, ноль эмоций. Нас просто оставили без денег.
— Есть какие-то большие обязательные платежи?
— У нас, естественно, как у любого вообще человека и в каждой семье, кредиты, ипотека, которую нужно тянуть, выплачивать. Ну и другие расходы, еще и маленький ребенок. Все семьи с детьми меня прекрасно поймут, что это такое — иметь ребенка, и когда один родитель работает, а второй нет. А тут сразу вся финансовая поддержка срезается, и мы остаемся ни с чем.
Просто с нулем. Выплаты декретные, они до полутора лет, потом их убирают. У меня долги, маленький ребенок, нет работы. Ну и всё, мы выживаем. Поэтому приходится подрабатывать репетитором — другого способа выжить вообще нет.
Всё уходит на еду, на кредиты, на какие-то нужды. Ничего лишнего, очень тяжело. И я столкнулась с тем, что по телевизору и по всем пабликам красиво говорят о поддержке семей мобилизованных, у меня этой поддержки нет.
— Потому что на пособие я как работающий человек, естественно, не прохожу, ведь чудесным образом сумела заработать больше, чем прожиточный минимум. Все работающие мамы и папы меня поймут. А всё остальное было денежное довольствие мужа. Оно срезано, потому что его объявили дезертиром, им не положена ни одна из выплат.
А все остальные какие-то льготы, они абсолютно бессмысленные для меня. Ну зачем мне льгота, допустим, на лагерь? Ну какой лагерь, у меня маленький ребенок. И, пользуясь моментом, хочу сказать, что вообще-то я имею льготу на детский сад, путевка должна была прийти еще несколько месяцев назад, но до сих пор ее нет. Наверное, ждут, что я напишу очередную жалобу, иначе на каком основании семья мобилизованного должна добиваться путевки в детский сад. Мне это вот очень интересно.
— Когда ты узнала, что он пропал, рассказала мне, что не поверила в самоволку. Почему?
— Человек не мог уйти сам по одной простой причине: он пропал 10 октября. А на двадцатые числа октября у него был запланирован отпуск. Человек, который находится там больше трех лет, человек, который проявил себя только с положительной стороны, не имеет никаких дисциплинарных взысканий. Никаких опозданий после отпуска, ничего этого нет. Человек идеально проходил службу, и тут чудесным образом он просто испаряется. Ну такого не бывает. Значит, с ним что-то произошло.
— Были какие-то ожидания, когда ты начала его искать?
— На самом деле никаких у меня ожиданий не было. Я сразу знала, что что-то случилось, потому что каждый день мы были на связи, он мне каждый день всё рассказывал. Хотя и пытался, бывало, там что-то скрыть, какие-то обстрелы и так далее, но я всё равно об этом узнавала. И когда человек не вышел на связь в первый день, я не придала этому значения.
Я знаю, как работает там связь, как она там плавает, что ты вроде бы в Сети, но на самом деле нет. У тебя просто ничего не загружается. Но у собеседника видно, что ты будто онлайн. И я, когда этого не знала, злилась на него: «Вот ты был в Сети, почему ты мне не отвечаешь?» Но когда я это всё увидела своими глазами, я поняла, что оно так не работает. Поэтому там первый день, второй я не придавала этому значения, мало ли что.
Но на третий поняла, что человек не заходит вообще, это на него не похоже. Потому что когда только-только всё начиналось, и его отправили на СВО, там не было связи, но он искал какие-то возможности позвонить мне, сказать, что с ним всё нормально. Да даже одного сообщения, что нет связи, мне хватало.
А в этот раз просто тишина. И я почувствовала сразу — наша эмоциональная связь прервалась, ее нет. Поняла, что он умер. Просто официально мне это не подтверждали.
— Сколько раз ты пыталась выяснить, что произошло?
— Я даже не могу пересчитать. Это такое количество раз, такое количество запросов в разные инстанции разным людям. Разными письмами, разными словами, разными звонками. Я не знаю. Наверное, это трехзначное какое-то число. Чаще всего отвечали из прокуратуры, а вот от других просто были отписки, что вот он в СОЧ, и всё. В правительство обращалась, думала, раз губернатор Олег Кожемяко поддерживает бойцов, заботится о семьях, то и мне сможет как-то помочь, но меня завернули. Ответили отпиской.
В итоге из прокуратуры Кяхтинского района только в феврале, на днях, мне прислали документ с подробным ответом, как ведут расследование, что было по версии следствия.
— У тебя были какие-то свои версии случившегося?
— Версий не было, но была маленькая надежда, так, в промежутках, что, может быть, он в плену. Это был 1%, а 99% уверенности в том, что он умер. Просто не знаю, где он умер, как…
— Кто и как тебе сообщил о смерти мужа?
— Мы с дочкой возвращались домой, это был вечер. Стояли в подъезде, и мне позвонил мужчина, представился полицейским из Мариуполя, стал мне задавать вопросы разные. И просто безэмоционально сказал: «Вы знаете, что ваш муж умер?»
На что я ему хладнокровно ответила: «Я знаю». И он был очень поражен, сразу спросил, мол, откуда. Я говорю: «Я знаю своего мужа, и я знаю, что он бы не сбежал, чувствую, что умер». Каких-то всплесков эмоциональных в этот момент не было, я это пережила раньше. Знала, что это был просто вопрос времени, когда мне скажут: в декабре, в январе или в следующем году.
Этот разговор состоялся в начале декабря, а 23-го числа мне пришли ответы из нескольких ведомств, что муж дезертир и он в розыске. Я вообще не поняла, как так, если мне уже сказали, что он мертв. Меня это очень сильно разозлило, и я уже написала гневное письмо с вопросом: «Как может быть дезертиром тот, кто умер?» Ну и отправила. Я понимаю, что это новогодние праздники, никто бы не разбирался, но я не могла не написать. Только в конце января мне уже позвонили из военной прокуратуры Кяхтинского района, сообщили подробности. Пока это еще не точно, потому что идет следствие. Но предварительно мне рассказали, что произошло.
— Его убили. Я не могу говорить подробно, потому что это всё очень предварительно. Расследование пока идет. И всё. И больше ничего я не знаю. Будут экспертизы, чтобы подтвердить, что это он, и только потом отдадут тело.
— Какие у тебя сейчас пока планы? Будешь просто ждать?
— Да если честно, вообще никаких планов. У меня единственный план — это надо выживать, потому что пока у меня нет бумаги о том, что он умер, я опять-таки ни на что не имею права. У меня всё забрали, никаких выплат нет, никаких пособий, ничего нет, никакой помощи. Вот. Ни на что не могу претендовать, ни на какие льготы. Ну потому что муж вроде как бы есть, но при этом с него статус СОЧ никто не снял.
Он продолжает быть дезертиром. Он мертв, но свидетельства о смерти нет. И вот я в этом замкнутом круге. У меня маленькая дочь, которую нужно кормить каждый день, поить, одевать, развлекать, себя нужно как-то кормить, содержать, платить за коммунальные услуги, оплачивать бензин и так далее, бесконечные эти все платежи. Вот поэтому расслабляться вообще некогда.
— Он не говорил до того дня, когда он пропал, о каких-то конфликтах, сложностях или о чём-то, что насторожило тебя?
— Нет. На самом деле, всё было очень спокойно и неплохо. В тот год он должен был прилететь в конце мая, но отпуск ему отменили по каким-то внутренним причинам, поэтому октябрьский мы очень ждали. Даже после ранения он домой не прилетел, поправился и вернулся на службу. Для отпуска в октябре он делал всё возможное, чтобы всё было нормально и чтобы ему этот отпуск точно дали. Почти год не виделись.
— Расскажи, как вы познакомились и сколько были вместе?
— Познакомились мы случайно, это было в 2022 году, начали общаться и очень быстро сошлись. Я как-то сразу поняла, что это мой человек, такое всегда чувствуешь: твой или не твой, хочешь ты замуж или не хочешь. Я вот как-то сразу вот увидела и знала — мое. То есть мы встречались, всё было хорошо, но в тот же год его мобилизовали.
Я ему сразу сказала, что это ничего не значит и я буду его ждать, так как у нас планы были на свадьбу, семью. Позже я сама к нему приехала, туда, в зону СВО, с ним жила около месяца. Вскоре после этого мы поехали в Ростов-на-Дону, поженились там. Я оттуда и уже беременная вернулась во Владивосток.
— Узнала о беременности там или здесь?
— Подозревала, пока была там, потому что мне плоховато было. Ну а потом приехала сюда, сделала тест — две полоски, я беременна. Ребенок по любви, поэтому, наверное, сразу получился и так быстро.
— Как он отреагировал на новость о беременности?
— Он очень хотел быть папой, это вообще была цель его жизни, и очень хотел дочку. Он безумно был рад, очень рад. Это был конец 2023 года, а 9 мая в 2024-м я родила.
— Был на рождении дочки, это не обсуждалось, ходил со мной на роды, это тоже не обсуждалось. Потом он уехал, и встретились мы в начале 2025 года, на новогодние каникулы. Мы решили в тот год его отпуск раздробить на две части, чтобы видеться не раз в год, а хотя бы два раза.
Вот он побыл с нами 15 дней и поехал обратно, без опозданий, каких-то отмазок. Вернулся в срок. Второй отпуск запланировали тот, что отменился, я хотела, чтобы он приехал на день рождения дочки, но его никто не отпустил.
— Он жаловался или рассказывал о сложностях?
— У него была политика такая — ничего мне не рассказывать, потому что я очень эмоционально это всё воспринимаю. И мне потом нехорошо. Начинаю очень нервничать из-за этого. В общем, чтобы мою психику не травмировать, он как-то меня от этого ограждал. Говорил, как скучает, хочет домой, ребенка не видит, почти не знает. Плакал из-за того, что дочь его не узнаёт, не признаёт.
— Они общались только по видеосвязи?
— Даже по видео особо не общались. Потому что я, честно говоря, как педагог, против всех этих гаджетов для детей в столь юном возрасте. Поэтому, ну так периодически, конечно, там показывала, но без всякого фанатизма. Я не даю дочке телефон. Не даю ей планшет. Стараюсь ее огородить от этого как можно дольше. Она должна интересоваться другими вещами: игрушками, книжками, какими-то активностями.
А вот эти гаджеты, оно всё будет. И будет много. Я думаю, что у каждого человека сейчас зависимость от телефона. И у меня в том числе. И я вот хочу, чтобы детство ее по возможности было подольше без техники. Да и она часто капризная, очень активная, не всегда были удобны видеозвонки.
— Какие отношения у него были с сослуживцами?
— Его все любили. Так интересно получается, все его любили, называли Димончик, Димон, родной, дорогой. Но как только случилась эта ситуация, все резко оглохли, ослепли и онемели. Вот и цена человеческой дружбы. Как только тебя нет, и всё, про тебя резко забыли. Я у многих его знакомых пыталась узнать, что да как. Хоть какую-то деталь.
— Что на сегодняшний день для тебя важно?
— Я хочу дойти до какой-то точки, поставить точку. Ну, во-первых, надо тело похоронить. Меня этот вопрос, честно говоря, очень волнует. Я не особо верующий человек, но неправильно, когда тело болтается где-то в безызвестности. Человек должен упокоиться, успокоиться. Я не думала еще об этом, но надо провести похороны. Это важно для меня. Всей правды я, конечно, не добьюсь, мне никто не скажет однозначно, что там произошло, я даже не сомневаюсь в этом и не надеюсь.
Да и, честно говоря, мне это ничего не даст. Он уже умер. Я бы просто хотела, чтобы наказали человека, который это сделал. И я бы хотела узнать, зачем? По факту Диму просто пытались ограбить и ограбили.
На карточке было всего лишь 2 тысячи рублей. Господи, неужели человеческая жизнь стоит 2 тысячи рублей? Ну позвонил бы мне, я бы ему четыре дала. Теперь ребенку отца никто не вернет. Мне мужа никто не вернет. Я уже устала от этого всего. Просто вот это тянется без конца, без края. Когда оно закончится? Жду, чтобы просто всё закончилось, чтобы выдали мне всё, что положено. И поставлю точку. Я даже не хочу об этом думать и вспоминать, если честно.
— Как ты поняла, что его ограбили?
— У него две карты: зарплатная и та, которой он пользовался. К зарплатной у меня был доступ, он просил просто ему перевести 2–3 тысячи и остальным распоряжаться. Когда он пропал, на зарплатной ничего не происходило, потому что я это всё отслеживала. Но как-то вспомнила, что свою пенсию, которую получал как ветеран боевых действий, перевел на ту карту, вторую.
Ну и я подумала: «Ладно, пойду посмотрю, мало ли. Может быть, что-нибудь увижу». Я пришла в банк, и мне попался отличный банковский работник, парень молодой, спасибо ему большое. Я ему до сих пор благодарна. Оказалось, были попытки взять деньги в кредит через приложение. Большая сумма, но отказали. Потом была попытка взять поменьше, тоже отказ. Снятие наличных, перевод бонусов в деньги, обналичивание этих денег. И это в период, когда Дима уже пропал.
Ну и все операции были в Мариуполе. Банкомат и магазин, где совершались вот эти вот действия, в двух шагах друг от друга находятся. У меня вдруг сложилось, что кто-то, не зная паролей, просто пытался снять деньги и понять, сколько денег есть на карте.
— Ты после этого написала заявление в полицию?
— Я сообщила об этом родителям мужа. И так как они уже работали с полицией на тот момент, они по выписке и подали заявление.
— Простой парень, работал на заводе «Ратимир».
— А какое-то отношение к армии имел?
— Как обычный мужчина, отслужил срочную службу, был подводником. Никакого отношения к сухопутным войскам.
— И как он отреагировал, когда ему пришла повестка?
— Да достаточно спокойно: «Пришла, я схожу».
— У тебя не было никаких предчувствий, ощущений?
— Конечно, я переживала. Это страшно, хотелось верить, что такого исхода у нас не будет.
— Каким он был в жизни — активным или, наоборот, домоседом?
— Больше домосед, такой крестьянский парень. У него хобби — это была баня. Ему ничего не надо, только баню подавай, он готов был в ней каждый день париться. Очень скромный, работящий, такой домашний, семейный, любящий очень.
Он хороший муж, хороший отец. Был бы. Он был им и был бы. Но уже не будет. Не знаю, я его любила очень, поэтому особо даже минусов как-то не могу никаких назвать. Ну, зануда только иногда. Это, наверное, все женщины про своих мужиков так могут сказать. Самое важное, он не жадный. Никогда ни копейки не зажимал. На себя особо ничего не тратил. Всё любимой жене, а потом любимой дочке.
— Ты думала, как будешь рассказывать дочке об отце, когда она подрастет?
— У меня дома фотографии с мужем, свадебные фотографии, просто фотографии в ее детском альбоме, где она с папой. И она смотрит на эти фотографии и говорит: «Папа». Я говорю: «Доча, папа умер, папы нет». Но она маленькая, она еще не понимает, что такое умер, что папы нет, и вообще кто такой папа.
— Если представить, что у вас не родилась дочка, в этой же ситуации как бы ты действовала?
— Я не знаю. Думаю, что мы бы с тобой не разговаривали вообще. Думаю, не пережила бы. Просто помню этот момент, когда депрессия уже подошла к такой грани, что всякие нехорошие мысли. Я лежу, смотрю на окно. И у меня такая мысль: «Так. Если сейчас всё закончится, кто заберет ребенка из садика?» Я это очень хорошо помню. Это просто вот ты лежишь и думаешь: «А как кто-то узнает, что ее нужно забрать? Если меня не будет». Мысли достаточно быстро закончились, я взяла себя в руки и осталась только ради дочери.
— Что бы ты могла сама себе посоветовать, пройдя эти полгода? У тебя сейчас сформировалась какая-то структура действий?
— Структура — это самое бесполезное в данной ситуации, что может быть. Одна девушка сказала про меня, про ситуацию, когда я осталась одна с ребенком, а Дима ушел обратно на СВО, что «нужно было быть к этому готовой». А ты первые месяцы в стрессе жестком, потому что ты сама никакая после родов. Ребенок, который вечно орет, плачет, и ты пытаешься как-то с ним соединиться, какой-то симбиоз создать, и не получается.
Ты не спишь, не ешь, у тебя стресс. И вот она говорит эту фразу, мол, знала, на что шла. Дело в том, что если ты живешь по какой-то структуре, то тогда ты не можешь быть готовым к чему-либо вне рамок этой структуры. А если ты живешь, как я, от момента к моменту и просто действуешь по ситуации, тогда ты готов уже ко всему.
