Любовь, братцы, — это не стихи при луне читать. Это когда ты ради невесты готов врага в мясо изрубить, а она ради тебя — косы обрезать и на дно уйти. А ваши греки со своими деревянными конями пусть нервно курят торпеду в аппарате».

(Степная народная мудрость в вольном изложении трюмного машиниста Жанибека)

Жилой пятый-бис отсек БДРМ жил своей глухой, размеренной жизнью, пахнущей разогретым дыханьем отдыхающей смены , камбузом и чужими снами. Это была наша территория, наш железный андеграунд. В этот раз к нашей уютной компании из меня, сталевара Витька, моториста Сани и штатного секретчика Эдика, возомнившего себя реинкарнацией Сократа, прибился Жанибек.

Жанибек был трюмным машинистом родом из Джезказгана. Суровый степной парень, у которого вместо нервов были проложены стальные тросы, а в глазах плескалась такая древняя, первобытная тоска, какую можно встретить только у чабана, застрявшего между барханами со своей отарой. На флоте он быстро усвоил, что лучшая защита — это превентивное нападение, поэтому гаечный ключ из рук почти не выпускал.

В ту ночь Жаник пришел не с пустыми руками. В недрах его промасленной робы скрывался заветный груз: пачка грузинского чая №33.

— Пацаны, — сказал Жанибек, озираясь, как контрабандист. — Будем делать красиво. Будем делать купца по рецепту арестантов КарЛага.

Мы сгрудились вокруг железной банки из-под воблы. Витёк, как главный специалист по термодинамике, соорудил кипятильник из четырех лезвий «Нева» и куска провода — так называемый «бульбулятор». Вода закипела за секунды. Жанибек щедрой, не дрогнувшей рукой высыпал туда всю пачку чая. Варево мгновенно приобрело цвет сырой нефти и консистенцию гудрона.

— Пусть настоится, — скомандовал трюмный. — Иначе кайфа не будет.

Чифир — это вам не благородный английский файв-о-клок с оттопыренным мизинчиком. Это суровый флотский напиток, который бьет по нейронам с грацией корабельной кувалды. Когда банка пошла по кругу и мы сделали по паре обжигающих, вяжущих глотков, реальность в отсеке слегка сдвинулась. Сердце застучало азбукой Морзе, передавая в мозг команду «боевая тревога», глаза расширились, а по венам побежал веселый, колючий ток. Сон как рукой сняло.

Тут-то Эдика и понесло. Чифир разбудил в нашем шифровальщике ген античного сказителя.

— Вот вы сидите тут, гайки крутите, — начал Эдик, нервно потирая подбородок, — а ведь мир зиждется на эпосах. На великих трагедиях! Возьмите древних греков. Гомер! Одиссея! Иллиада! Там же сплошной морской устав и борьба за живучесть! Ахиллес бьется с Гектором, боги плетут интриги, корабли горят... Это масштаб! Это страсть! А мы что? Мы — пыль на транзисторах истории.

Витёк хмыкнул, вытирая губы рукавом:

— Да ладно, Эдик. Твой Ахиллес, если бы его к нам на погрузку картошки кинули, в первый же день бы свою пятку отморозил и в лазарет списался.

Жанибек, сидевший на перевернутом бачке, вдруг резко подался вперед. Глаза у джезказганца горели, как два прожектора на ходовом мостике.

— Э-э-э, братишка, — сказал он, выставив вперед ладонь с намертво въевшимся мазутом. — Тормози свой греческий пароход. Какой Ахиллес-махиллес? Что ты мне тут заморские сказки травишь? Ты послушай, как в степи рубились! Вот где масштаб! Вот где трагедия!

— И про что же там рубились в твоей степи? — снисходительно хмыкнул Эдик. — Про план по сдаче кумыса?

Жанибек посмотрел на него с таким глубоким презрением, с каким командир смотрит на забытую в шлюзе швабру.

— Э, ты не смейся. Я тебе сейчас расскажу эпос. Наш. Казахский. Называется «Козы Корпеш и Баян Сулу». Вот там любовь была — не чета вашим троянским проституткам. Там люди реально за базар отвечали!

В пятом-бис отсеке повисла звенящая пауза.

Витёк, который как раз собирался сделать глоток чифира, замер. Потом медленно опустил банку и издал звук, похожий на неисправный компрессор.

— Стой. Тормози, — прохрипел сталевар, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. — Как, ты сказал? Коза? И баян?

Саня-моторист рухнул на палубу, закрыв лицо руками.

— Екарный бабай... — простонал он сквозь хохот. — Это что за ансамбль песни и пляски аула имени Ильича? Коза на баяне лабает? А Сулу — это что? Типа сулугуни? Коза жрет сыр и играет на баяне?!

Эдик тоже не выдержал и мелко затрясся, поправляя невидимые очки.

Жанибек вскочил так резко, что банка с чифиром чуть не перевернулась. Его лицо потемнело. Он схватил разводной ключ, и на секунду мне показалось, что античная трагедия сейчас развернется прямо здесь, на линолеуме центрального прохода.

— Какой коза, мать вашу гидравлику?! — заорал Жанибек, перекрывая гул вентиляторов. — Вы что, совсем соляры перепили?! Козы — это имя! Батыр! Мужик ровный, конкретный пацан! А Баян — это девушка! Поняли, деревянные? Красивая, как торпеда перед выстрелом! А Сулу — это значит «красавица»!

Мы притихли. С трюмным машинистом, вооруженным разводным ключом и уязвленной национальной гордостью, спорить было опасно для здоровья.

— Всё, Жаник, остынь, — примирительно поднял руки Витёк. — Ну, не шарим мы в вашей лингвистике. Давай, трави свою историю про пацана Козы и торпеду Баян. Только давай так, чтобы нам, технической интеллигенции, понятно было. Введи в курс дела.

Жанибек шумно выдохнул, положил ключ на пайолы и сел обратно. Чифир в его крови требовал выхода, а уязвленная душа — сатисфакции.

— Слушайте сюда, салаги, — начал он, и в его голосе появились жесткие, рубленые нотки. — Расклад был такой. Жили два кента. Два бая. Карабай и Сарыбай. Дружили так, что водой не разольешь. И договорились они, еще до рождения детей: если у одного будет пацан, а у другого дочка — поженим их. Ударили по рукам. Зафиксировали в вахтенном журнале.

— Логично, — кивнул Саня. — Скрепление союза. Договор поставки.

— Вот! Рождается у Сарыбая сын — Козы. Нормальный пацан растет. А у Карабая — дочка, Баян. Но тут случается ЧП. Сарыбай умирает. И Карабай, гнида такая, решает дать заднюю. Включает динамо. Думает: «На хрена мне этот сирота Козы? Я свою дочку лучше пристрою». Типичный тыловик-снабженец, короче. И тут на горизонте нарисовывается Кодар.

— А это еще кто за хрен с горы? — поинтересовался Эдик, уже втянувшийся в сюжет.

— А Кодар — это местный борзый авторитет, — пояснил Жанибек, активно жестикулируя. — Типа комендантского патруля. У Карабая стада в степи чуть от жажды не передохли, а Кодар пришел, колодцы выкопал, скот спас. Карабай от радости говорит: «Всё, братуха, Баян — твоя!».

— Кидалово чистой воды, — констатировал Витёк. — Нарушение контракта. И что Козы?

— А Козы вырос. Узнал, что его законную невесту какому-то беспредельщику отдают. Берет коня, берет саблю и идет восстанавливать уставной порядок. Находит Баян. Они смотрят друг на друга — и всё. Искра, буря, замыкание на главном щите. Любовь!

Жанибек сделал театральную паузу, обвел нас горящим взглядом и отхлебнул черного варева.

— Но Кодар-то не пальцем деланный. Он понимает: в честном бою ему Козы не вывезти. Козы — батыр, у него броня толстая. И что делает эта крыса трюмная? Он дожидается, пока Козы уснет, подкрадывается, как диверсант, и отрезает ему голову!

— Ни хрена себе! — присвистнул Саня. — Жестко у вас там в степи вопросы решали. Никаких гуманитарных коридоров.

— А я тебе что говорю! Твои греки со своими деревянными конями отдыхают! — победоносно заявил Жанибек. — Но это еще не финал! Баян, когда увидела, что её любимого завалили, не стала сопли жевать. Она включает план «Перехват». Говорит Кодару: «Ладно, фраер. Ты победил. Выйду за тебя. Но у меня есть условие».

— Какое? — Эдик аж подался вперед, забыв про свой скепсис.

— Она ему говорит: «У меня для свадьбы воды нет. Выкопай мне колодец. Только глубокий, чтобы вода чистая была». Кодар, олень тупорылый, от радости берет лопату и начинает рыть. Роет день, роет два. Ушел под землю метров на двадцать. Глубина перископная! Баян стоит наверху. Кодар ей снизу кричит: «Эй, я до воды дошел! Как мне наверх подняться? Трапов-то нет!»

Мы затаили дыхание. Флотское воображение живо нарисовало картину: чувак на дне пустой балластной цистерны без трапа.

— И что она? — шепотом спросил Витёк.

— А Баян расплетает свои косы, — голос Жанибека стал зловещим, почти инфернальным. — Длинные, крепкие косы. Спускает их вниз и говорит: «Держись за мои волосы, я тебя вытяну». Кодар хватается. Она начинает его тянуть. Он висит над пропастью. И тут...

Жанибек сделал рубящее движение ребром ладони.

— Она достает кинжал и рубит свои косы к чертовой матери! Рубит концы! Кодар летит на дно колодца и разбивается в мясо!

— Да ла-а-адно! — выдохнул Эдик. — Вот это многоходовочка! Вот это БЗЖ! Идеальное устранение противника чужими руками!

— А то! — гордо сказал трюмный. — Но это еще не всё. Баян спускается к могиле Козы Корпеша, достает тот же самый кинжал и втыкает его себе прямо в сердце. Вскрывает систему. Чтобы вместе с любимым уйти на дно навсегда. И лежат они теперь в одной могиле в степи. Вот такая любовь, салаги. Вот такой вам коза и баян.

В отсеке повисла тяжелая, густая тишина. Только гудели насосы, да где-то под палубой глухо перекатывалась забортная вода.

Чифир давно остыл. Мы сидели и переваривали эту лютую, кровавую и по-настоящему великую степную трагедию, которую нам только что перевели на язык торпед, контрактов и судовой гидравлики. И знаете, в этом переводе не было никакой пошлости. Было кристально ясно: законы чести, предательства и возмездия одинаково работают что под степным солнцем, что на глубине в триста метров.

Витёк медленно поднял банку с остывшим «купцом», посмотрел на Жанибека уже совершенно другим, уважительным взглядом и негромко сказал:

— Сильно. Беру свои слова обратно, Жаник. Твои Козы и Баян — нормальные, правильные ребята. Греки курят в стороне.

А Эдик, поправив очки, задумчиво пробормотал:

— Да уж... Умели люди раньше вопросы решать. Без рапортов и согласований. Раз — и обрубила концы. Надо бы эту тактику на вооружение взять, когда механик в следующий раз докапываться начнет.

Мы тихо рассмеялись. Ночью в прочном корпусе вообще смеются тихо. А Жанибек сидел, гордый, как адмирал на параде, и только легонько покачивал своим разводным ключом. Степь победила античность с разгромным счетом.

...преисподняя. Здесь воздух можно резать ножовкой по металлу, а потом намазывать на хлеб. Пахнет солярой, перегретым железом, озоном и той специфической мужской тоской, которая кристаллизуется только на глубине ста метров.

Но сейчас, глубокой ночью, когда начальство мирно плющит лица в каютах, в глухом трюме шестого отсека происходила тайная вечеря. Пахло не солярой. Пахло праздником.

Вокруг канистры с заботливо набодяженным «шампанским шилом» — спиртом, разведенным компотом из сухофруктов и зверски взболтанным до образования легкомысленных пузырьков — сидел триумвират.

Первым был Витёк, трюмный машинист. До призыва он успел закончить сталелитейный техникум где-то на Урале и теперь воспринимал лодку исключительно как недоделанную доменную печь. Вторым сидел Саня, моторист, прибывший прямиком из речного училища на Оби, где он два года крутил гайки на ржавых буксирах. А третьим, как экзотический попугай в курятнике, затесался Эдик.

Эдик был секретчиком. Обитателем железного сейфа рубки ЗАС. Птица гордая, запертая, с первой формой допуска. До того как Родина обрила его под ноль, Эдик учился на филфаке, специализировался на античной литературе и знал древнегреческий лучше, чем устройство родного противогаза. Сюда, в трюмную мглу, он спустился на запах этилового чуда, принеся с собой интеллигентную бледность и желание поговорить о высоком.

«Шило» пошло по кругу в помятой алюминиевой кружке. Запили, занюхали промасленной ветошью. Души развернулись.

— Вот вы всё ноете, братцы, — вытирая губы тыльной стороной ладони, начал Эдик, и в его голосе зазвенели лекторские нотки. — Годковщина, говорите? Офицеры звери? Палубу драить тяжело? Вы просто не понимаете исторического контекста. Вся наша флотская служба — это жалкая пародия на древнегреческий эпос. Античность — вот где был настоящий, концентрированный неуставняк!

— Ой, да ладно заливать, — хмыкнул Саня, поправляя робу. — У них там тепло было. Оливки, теплоходы белые, бабы в простынях ходят. Сиди себе на фарватере да вино глуши. Ни тебе штормов в Баренцевом, ни обледенения клапанов.

— Темнота ты речная, обская, — снисходительно вздохнул Эдик, принимая кружку на второй круг. — Там такие страсти кипели, что наш командир дивизии показался бы вам воспитателем детского сада. Взять хотя бы Гефеста. Знаете такого? Главный механик Олимпа. Чистейший маслопуп высшего разряда! Мужик день и ночь у наковальни корячится, доспехи кует, системы жизнеобеспечения богам налаживает. А жена у него — Афродита. Главная гарнизонная красавица. И пока он в трюмах, значит, молотком машет, она с Аресом — это такой местный начальник гарнизонной гауптвахты, тупой, но в красивых доспехах, — в командирской каюте любовь крутит!

Витёк, сталевар, сочувственно крякнул. Тема неверных жен на флоте всегда отзывалась тупой болью в районе печени.

— И чё механик? — нахмурился Витёк. — В табло этому Аресу прописал? Или развод и тумбочку пополам распилил?

— В том-то и дело, что он к вопросу подошел как грамотный инженер, — Эдик победно поднял палец. — Он из титана и бронзы выковал невидимую сеть. Тонкую, как паутина, но крепкую, как танковая броня. И над койкой их закрепил. Те только начали, понимаешь, стыковку агрегатов производить — а Гефест рубильник дерг! Сеть упала и зафиксировала их в самом непотребном виде. А потом он всех адмиралов Олимпа созвал поржать. Чистая техническая победа разума над грубой пехотной силой!

— Молоток мужик! — восхитился Витёк. — Это ж надо допуски так рассчитать! У нас на заводе, если блюминг заклинит, так там ломами не разгребешь, а тут — нанотехнологии, мать их! Сразу видно, с металлом человек на «ты». Уважаю.

— Это всё фигня, — отмахнулся Эдик, глаза которого уже блестели от выпитого спирта. — Римляне — вот кто умел по-настоящему оттягиваться. Слышали про Апулея? «Золотой осел» называется. Это вообще пособие по выживанию «карася» в жестких условиях.

Саня моторист с сомнением посмотрел на пустую кружку.

— Осел? Это про замполита нашего, что ли?

— Бери выше! — Эдик вдохновенно подался вперед. — Был такой пацан, Луций. Залетел по дурости. Решил с магией поиграть, мазью намазался и превратился в натурального осла. Копыта, хвост, уши. И всё — приплыли. Погнали его по этапу. И били, и грузили на него сверх нормы, и жрать не давали. Чисто первый год службы на ПТК!

— Знакомая картина, — вздохнул Саня. — У нас на барже так матросов заставляли уголь из трюма на палубу ведром таскать, когда транспортер сдох. Чистые ослы.

— Но слушайте дальше! — Эдик сделал паузу, как заправский театральный режиссер. — Попадает этот осел в услужение к богатым людям. А там — знатная матрона. Жена олигарха местного. Увидела она этого осла без штанов. А у осла, ну, вы понимаете... там не просто шпилька, там карданный вал от главного двигателя! И эту матрону, грубо говоря, перемыкает по фазе. Она понимает, что все ее патриции в тогах — это просто жалкая маломощная автоматика, а тут — дизель-генератор в чистом виде!

Трюм шестого отсека наполнился густым, почти осязаемым мужским вниманием. Звякнула кружка.

— И чё? — сглотнув слюну, хрипло спросил Витёк. — Прямо с животным?

— Абсолютно! — Эдик торжествующе кивнул. — Она его выкупает на ночь. Ведет в свою элитную каюту. Кладет на персидские ковры. Осел в шоке, думает — сейчас на живодерню сдадут или пахать заставят. А матрона его обнимает, целует в мохнатую морду и начинает... производить стыковку.

— Гидроудар мне в печень... — прошептал Саня-моторист, широко раскрыв глаза. — Это ж какие у нее сальники должны быть, чтобы такой вал выдержать?! Там же зазоры не совпадут! Разорвет же цилиндр к чертовой матери!

— Вот! — засмеялся Эдик. — Античный сопромат рыдает горючими слезами! А она — ничего! Справилась! Пишет Апулей, что полное сопряжение механизмов прошло успешно. Причем баба так втянулась в этот процесс, что потом требовала продолжения банкета каждый вечер. Осел там пахал похлеще, чем на мельнице, только в горизонтальном положении.

Витёк задумчиво почесал переносицу, испачканную суриком.

— Слушай, ну это прямо как у нас в мартене. Температура плавки такая, что шлак кипит, а чугун прет так, что желоб плавится! Баба — огонь, конечно. Рисковая. Я б на такое без защитной маски и асбестового фартука не пошел.

— Это еще что, — Саня подлил в кружку остатки «шампанского шила». — У нас на Оби как-то буксир РТ-300 сломался. Так мы туда вал от трактора примастырили через переходную муфту. Тоже думали — порвет на хрен всю корму. Ничего, притерлось! Вибрировало, правда, так, что зубы стучали, но баржу дотащили. Так что я эту римскую бабу понимаю. Главное — хорошая смазка и чтоб обороты плавно набирались.

Секретчик Эдик смотрел на своих слушателей и чувствовал катарсис. Ни на одном филологическом семинаре, ни на одной кафедре античной литературы он не встречал такого глубокого, такого технически точного понимания текстов второго века нашей эры. Здесь, на глубине ста метров под свинцовыми волнами, Луций в ослиной шкуре и похотливая римская матрона обретали плоть, кровь и вписывались в строгие законы механики.

— Выпьем, братья, — торжественно сказал Эдик, поднимая алюминиевую тару. — За надежность конструкций! За бесперебойную работу механизмов! И за тех героических женщин, которые не боятся нестандартных габаритов!

Они сдвинули кружки. В глухой тишине дизельного отсека звякнул металл. «Шампанское шило» обожгло горло, оставляя послевкусие компота, машинного масла и легкой античной грусти. А где-то наверху, над их головами, мерно катил свои ледяные волны суровый, не знающий ни мифов, ни сопромата океан.