raduga.svetlova

А как-то раз ем позвонила дочь.

- Пап, я сейчас приеду. Срочно.

-Что случилось, Свет?

- Пап, ты не ругайся...

-Не темни, говори толком. Что за беда?

-Я котят нашла в подвале, крохи еще совсем. А Серёжа не разрешает, говорит чтобы в мусорку я их выкинула.

Юрий Петрович поперхнулся воздухом. Зятя он не любил - грубый, бессердечный. А теперь неприязнь стала еще противнее.

-Так, я не понял, ты мне их везёшь?!

- Ну па-а-ап... Я же знаю, ты добрый... Они пропадут же!

- Я кашляю от пыли, ты забыла? У меня бронхит хронический! И аллергия на шерсть! Ты меня скорее похоронить хочешь?!

-Пап, это не надолго, им быстро хозяева найдутся. Они красивые! Я через двадцать минут буду.

Трубка загудела короткими гудками.

Юрий Петрович сел на табуретку, обхватил голову руками и выругался. Уже великовозрастная девица, четыре десятка справила, а всё как маленькая...

Через полчаса Светка влетела в коридор, сияющая, с коробкой из-под сапог, из которой доносился жалобный писк. Она поставила её на пол, откинула крышку Оттуда высунулись две встревоженные мордочки. Красотой особой они не сияли...

Один рыжий, глаза навыкате, весь прилизанный. Второй пятнистый, бело-рыжий, на кривых лапках. Оба мелкие, беспомощные, на ногах еле стояли. Светка присела на корточки, пальцем погладила рыжего, тот запищал.

-Пап, ну посмотри, какие хорошенькие! Они же пропадут на улице!

Юрий Петрович смотрел на котят, на дочь, и кашлял. Кашлял громко и с чувством, с достоинством, чтобы она поняла, какую беду на его голову обрушила.

-Света. Ты мой родной человек. Я тебя прошу. Забери их обратно. Пусть муж твой терпит. Или в подъезд кинь, или ещё куда. Я не могу.

-Пап, ты же понимаешь...

- Ничего я не понимаю! Ты мне привезла двух аллергенов в дом, я кашляю, дышать нечем, а ты!

Светка надула губы, но глаза у неё уже были влажные.

-Ну па-а-ап...

-Ладно. Оставляй. Но чтоб через неделю забрала! Иначе они окажутся на улице!

Светка чмокнула его в щёку и вылетела, оставив коробку на пороге.

-Спасибо, папулька мой самый добрый!!

Юрий Петрович стоял, смотрел на котят, на их глупые мордочки, на дрожащие носы, и чувствовал, как в груди поднимается что-то тёплое. Это "что-то" он старательно прогонял.

- Ну, чего уставились? Мародёры... Есть что ли хотите?

Он пошёл на кухню, достал из холодильника молоко, налил в блюдце. Поставил на пол, отошёл. Котята неуверенно подошли, понюхали. Рыжий ткнулся носом, чихнул, потом стал лакать. Пятнистая кошечка последовала его примеру. Вокруг тарелки разлетались белые брызги - на пол, на стену. Юрий удивлённо почесал нос.

-Пьют. Надо же... Значит, жить будут.

Через три дня он уже варил им курицу. Сам он мяса почти не ел, но котятам надо. Это же дети, растущие организмы. Нарезал мелкими кусочками, мешал с кашей, поставил. Рыжий набрасывался так, что разлеталось всё вокруг. Пятнистая кошечка ела аккуратно, с достоинством. Юрий Петрович смотрел на них и качал головой.

-Жулики вы. Налётчики. Только и знаете, что жрать да спать. Квартиру захватили. Хозяева, блин.

Каждый вечер, протирая пыль, он кашлял. Проветривал, ставил увлажнитель. Пятнистая кошечка спала у него на подушке, свернувшись клубочком. Рыжий в ногах. А однажды утром он проснулся с кошкой на голове и удивлённо потрогал ладонью горло.

-А я сегодня и не кашлянул ни разу за ночь...

Больше всего его смешила пятнистая кошечка. Она была странная. Могла в полной тишине неожиданно рвануть с места, промчаться по комнате, подпрыгнуть и стукнуться головой о стену, потом перекувырнуться и снова бежать. Прыгала за каждым листиком за окном, за мухой, за солнечным зайчиком. Иногда Юрий Петрович специально водил пальцем по стене, чтобы она за ним гонялась.

-Ненормальная ты. Психичка. Как та, что сверху живёт.

Он имел в виду свою соседку, Галину Пантелеевну.

А Рыжий оказался бандитом. Воровал еду прямо со стола. Особенно картошку отварную уважал. Как-то Юрий Петрович сварил себе пару клубней, нарезал селёдки, отвернулся за хлебом. Возвращается, рыжий сидит на стуле, стащил с тарелки картошку, обжигается, жуёт, торопится. Аж пищит от удовольствия.

- Это ты что делаешь, белорус?! У тебя мясо есть! Курица! Зачем тебе картошка?!

Рыжий глянул на него с наглостью и попытался стащить еще одну.

-Ворюга!

Юрий Петрович скрутил газету в виде палки, для вида. Рыжий зевнул и улёгся перед его ногами.

- Бандит. Рыжий бандит.

Спустя полгода заявилась Светка без предупреждения. Щёки красные, глаза горят.

-Пап, представляешь, Серёжа сказал, что можно цветную кошку забрать. У него сделки срываются одна за другой, а я ему сказала, что цветные кошки приносят удачу. Пап, ты отдашь? Это же я их нашла...

Юрий Петрович смотрел на пятнистую, которая в этот момент охотилась за солнечным зайчиком. Такая смешная, шустрая, её прыжки каждый вечер, как маленький спектакль. На сердце сразу тяжесть какая-то появилась, аж дышать труднее стало.

-Приезжай.

Когда Светка забрала кошку, в квартире стало совсем тихо. Никто больше не носился по комнатам, не прыгал за мухами. Рыжий сидел на подоконнике и смотрел в окно, ждал сестру.

Юрий Петрович погладил его.

- Скучаешь, браток? Я тоже.

Через неделю и Рыжий ушёл. Сам. Проскользнул в подъезд, когда Юрий Петрович выносил мусор. И исчез. Видимо пошел сестру искать.

Юрий Петрович искал его долго. Всю весну, лето...Каждый день выходил во двор, заглядывал в подворотни, под машины, в кусты. Выходил ночью с фонариком, звал его.

- Рыжий! Кыс-кыс! Иди сюда, бандит!

Но Рыжий не шёл.

Соседи пожимали плечами. Галя со второго этажа снова наехала на него.

-Юрий Петрович, чего шастаешь по ночам, спать не даешь своими кис-кис. Окно нельзя открыть. Ну он же кот. Они гуляют. Может, к кошкам ушёл. Посиди лучше рядом на лавке, расскажи что-то.

- Не лезь куда не надо! Он же домашний был! Он не знает, как там!

Внутри у него всё болело. Он стал плохо спать, кашель вернулся - сильный надрывный. Он почти не выходил из дома, только в магазин и аптеку, если совсем невмоготу. Сидел у окна, смотрел на улицу и ждал рыжий хвост. Рыжий не появлялся.

Юрий Петрович уже перестал надеяться. Сидел, пил чай, смотрел телевизор и ни на что не реагировал. Даже соседка уже перестала его раздражать. Он почти не видел её. Раньше хоть сидели вечерами они, про сериалы говорили, про других соседей. А теперь она видно одна кукует там. Забыла про него.

А одним осенним вечером в дверь забарабанили, зазвонили со всей дури. Он нехотя открыл - соседка Галина Пантелеевна стояла на пороге, сияющая. Закричала ему в лицо.

- Юрий Петрович! Надоел ты мне хандрить! Давай натягивай свои кофты и сапоги. Я твоего рыжего видела! За домом, на теплотрассе! Он там греется!

Юрий Петрович стал второпях натягивать олимпийку наизнанку, прямо в тапках вышел в подъезд.

-Рыжий? Ты уверена?

-Ну он же рыжий! Там один только рыжий сидит, худущий, но ваш сто процентов! Я же не слепая.

Юрий Петрович схватил фонарик и побежал за прыткой Галиной. Она указывала ему путь.

За домом было темно. От теплотрассы, от трубы, идущей по земле шёл пар. Кругом торчала стекловата. Петрович посветил фонарём. Шагал, оглядывался, прислушивался. Сердце колотилось. Никого не видно. Он уже хотел повернуть назад, как вдруг из темноты выскочил силуэт.

-Кыс-кыс!

И силуэт рванул к нему.

Кот, рыжий, худой, грязный. Подбежал, совсем по-родному ткнулся носом в его ногу, замурлыкал так громко, что на всю улицу слышно. Он тёрся, мяукал, ластился. Конечно же это его Рыжий!

Юрий Петрович присел, взял его на руки. Худющий, как скелет. Местами лишаистый и нога опухла, видать прищемил где.

- Бандит! Бандит ты мой. Я ж тебя дурака полгода искал...

Он притащил его домой, налил молока, открыл ему консерву. Кот жадно лакал, не поднимая головы.

Юрий Петрович только после этого включил свет, подошёл к нему, провёл рукой по шерсти. Погладил, улыбнулся. А потом увидел и отпрянул - обжигающие слёзы побежали по щекам.

На шее у Рыжего был белый воротничок. Чистый, белый, как будто кто-то постирал его специально.

Юрий Петрович замер.

-Кто ты? Ты не мой. Мой был весь рыжий без воротников всяких...

Он сел на табуретку, уронил голову на руки.

-Ну зачем же ты, Господи? Зачем? Моего нету. А этот...

Кот сидел и смотрел на него, и мурчал.

Утром зашла Галина Пантелеевна.

- Ну что? Как пропажа себя чувствует? Небось всю ночь в обнимку спали.

-Нет. Это не мой. У моего белого воротничка не было. Это чужой. Мой Рыжий пропал, его машина наверное сбила или обидел кто...

Юрий Петрович едва сдерживал слёзы, а Галина Пантелеевна поджала губы.

- Ты совсем уж, Юрий Петрович, темнота! У котов с возрастом пятна появляются. У моего Васьки в два года лапы белыми стали, как сейчас помню! Черный ходил-ходил, а утром я гляжу - лапы белые.

Юрий Петрович открыл рот.

-Да вы что? Я ж твоего Ваську видел, всегда черный был...

-Не спорь! Мне лучше знать!

Женщина перекрестилась.

- Вот тебе крест! Пусть у меня все волосы повыпадают, если вру!

Юрий Петрович глянул на её жиденькую причёску, потом перевёл взгляд на рыжего, который развалился на диване как хозяин, и вдруг улыбнулся.

-Правда?

-Да правда конечно, спроси у любого! Я знаю!

Он подошёл к коту, погладил его. Кот замурчал, зажмурился от удовольствия.

- Ах ты ж бандит. Пятен себе отрастил, проходимец... Домой дорогу забыл.

Он легонько пошлёпал его по худому животу.

-Ладно, отсыпайся, рыжая морда. Мяса тебе куплю. Куриного. И картошки. Попробуй только не съесть!

Галина Пантелеевна стояла в дверях.

-Юрий Петрович, а можно я с тобой в магазин? Так скучно было, пока ты болел...

-Пошли, поможешь мне. А вечером на прогулку выйдем, в парке давно не был я...

Ночью, после долгой и приятной прогулки с Галей, он сидел на кухне, смотрел, как Рыжий ест курочку, аппетитно закусывает картошкой и урчит. Юрий чувствовал, как в груди у него разливается что-то тёплое и спокойное.

Кашель снова почти прошёл. Или просто он перестал его замечать.

-Что есть, то есть - пресновато после нашего будет. Молодец Зорька у нас, старается! Оттого и покупатель нашёлся так скоро, на коровку нашу золотую...

Вера сделала вид, что ей нужно насыпать курам, скорее пошагала в сараюшку. На ходу, пока не видит Тимофей, смахнула слёзы, подошла к Зорьке, погладила её по спине. Не показывала мужу виду, что в страшной обиде на него за эту задумку внезапную...

-Прости меня, красавица моя... Старые мы уже стали, вот и решили такое дело сделать... Дед говорит, что нет у него сил уже навоз убирать, за тобой глядеть... Его тоже понять можно, но как скверно у меня на душе, сил нет...

Зорька повернула на хозяйку свои влажные, огромные глаза, с пониманием кивнула, продолжила жевать свою жвачку. Вера залюбовалась на неё - вот уже столько лет она с ними заодно... Хоть и говорят, что коровы глупые, а Зорька их - редкий экземпляр. Всегда покладистая была, сообразительная, а уж какое молоко вкусное дает! Вся улица восхищается...

Так уж вышло, задумали они с Тимофеем продать свою раскрасавицу... Ну как - они? Это Тимофей раздухарился после событий некоторых... Вера болела всю весну, свалили на то, что в холоде доить ходила. Вроде тепло одевалась, валенки, платок пуховый, а видимо поддувало всё же, в таком возрасте и легкий сквозняк опасный. Чуть богу душу не отдала, еле выходил её тогда Тимофей.

Он сам тоже, в начале июня решил, что помрёт, уже попрощался с женой - до такой степени спину скрутило, аж искры из глаз сыпались, да ноги отнялись... Стыдно сказать, как жена ведро ему таскала, чтобы он нужду справил...

Это он решил сам траву косить для Зорьки, ходил на привычные места луговые с косой наперевес... Ни дать не взять - парень молодой да бравый! Вначале вроде хорошо шло, даже гордость за себя брала - как никак седьмой десяток, а он так лихо косой размахивает! Не то что лентяй Петрович - сам молодой совсем и пятидесяти не справил, а взял моду готовое сено покупать. Стыдобища!

На третий день, ближе к обеду, Тимофе чуть волком не взвыл, едва до кровати дополз да валялся с недельку...Решил мужик после такого, дело в свои руки брать, твёрдое решение своё сказал.

-Хватит, Ильинишна, шабаш! И не спорь со мной! Завтра же по соседям пройдусь, найду хозяина нового. А на вырученные деньги тебе телевизор новый купим, чайник электрический, да мне массаж делать аппарат...

После этих слов мужниных у Веры, аж в пятки душа ухнула - разочаровалась, с каким чёрствым мужиком оказывается она живёт. Спорить не стала, знает, что бестолку, но затаилось в душе что-то неприятное. Слишком уж злым да охочим за деньгами показался ей, впервые за сорок лет супружеской жизни...

Поплакала украдкой, перед продажей еще раз попрощалась со своей Зорюшкой, а когда пришел односельчанин за покупкой, даже не вышла, С болью в душе представляла, как силком ведут корову в чужой дом. Будут ли смотреть её как Вера? Полюбят ли? А вдруг станут обижать? Эти мысли не давали женщине покою...

Когда ближе к вечеру по нужде пошла мимо сараюшки, увидела ведро с которым поила свою питомицу, так и вовсе присела на скамью, зарыдала, пока Тимофей не видит...

Вечером, преодолев желание взять кусочек соли, да пойти на дойку, свалилась спать раньше времени, не поемши. Ни словом не обмолвившись с мужем. Тот тоже, чуя свою вину, ходил молчаливый, Вере в глаза старался не глядеть, то чаю сходит выпьет, то газету в руки возьмёт...

"Э-э-эх, злодей окаянный. И не гложет его ничего, даже не бровью не повёл, отдал животинку родную... Так, глядишь, денег побольше предложат и меня не глядя продаст! Черствый какой человек со мной живёт... Ошиблась я когда согласие дала ему на замужество"

На утро, видать хотел жене угодить, сам включил в розетку самовар, подогрел пироги, поставив их в сковороде прямо в натопленную с раннего утра голландку.

-Ну, что Ильинишна, айда перекусим, да поедем в район. Прикупим чайник, сладостей.

Вера обиженно пошла к умывальнику, потом присела к столу вся обмякшая.

-Не пойду никуда. И чайник мне твой даром не сдался, чтобы как у Валентины пластмассой отдавал... Я из самовара люблю пить.

Весь день ходили молча, насупившись друг на друга, всё же непривычно без дела сидеть. Сегодня еще за молоком идти к соседям, а оно у них сероватое, без вкуса... Творог и вовсе велели ждать недели две...А Тимофей ватрушки уважал, почти каждый день Вера их делала...

Хоть прямо ложись, да помирай - обстановка в доме, никакой теплоты, будто чужие люди совсем... Одно хорошо - ни забот ни хлопот теперь, лишь курам во время дай зерна, да закрой их вечером. Только радости от такой "свободы" совсем никакой...

Учудила ночью Вера - улеглась сегодня в чулане, якобы жарко ей в передней половине, но Тимофей по своему понял - не хочет рядом с мужем находиться... Обиженно чертыхнулся на упрямость жены, натянул одеяло на голову, стал тихонько засыпать, думая, что зря всё это он затеял, так обидел Веру, да и самому стало пусто на душе....

Не такая уж и хлопотная Зорька была - сено можно было и тюками покупать, как Петрович, а сарай вместе с зятем почистить...Хорошо бы сейчас молочка парного на ночь попить, а следующим утром проснуться от запаха ватрушек, что Вера испечет... Дурак он, натворил дел....

Снился ему сон - вот стоит он на базаре, с чайником в руках, цену спрашивает, а из под полы Зорька голову свою высовывает, будто продавец и мычит сердито, на него наступает, своими рогами забодать хочет.

-Му-муууууу.

Опешил Тимофей, испугался, стал убегать и... Проснулся резко, а в ушах так и слышит, что корова мычит наяву, да постукивает что-то.

-Мать честная, только этого не хватало, умом тронулся...

Вера тоже проснулась, прошла у переднюю, из окна глядит на улицу. Глаза сощурила и как хлопнет себя по ногам..

-Батюшки, Тимофей, никак Зорька наша там стоит, не разгляжу в темноте... Сбежала...

-И точно, она, родимая, рогами об ворота стучит, будто домой просится!

В одних валенках, считай в исподнем только, кинулся ворота отпирать, завёл корову во двор и пропал. Вера накинула пуховый платок, поспешила следом за ними. Слышит, в сарае Тимофей что то бормочет, голосом странным, будто ругает Зорьку, сулит завтра снова хозяину отвезти... Прошла тихонько, прислушалась и снова слёзы из глаз полились, от словечек мужниных...

-Ай молодец, ай красавица моя ненаглядная... Вернулась в родной дом, держи травку свежую. Завтра всё до копеечки отдам Василию, так и знай! Скажу моя корова и точка, хоть стреляй, не отдам никому... А уж какая Вера будет счастливая!

Вера утирала воротником халата слёзы и все комплименты на свой адрес приняла. Даже и не думала, что Тимофей такие слова умеет говорить... Хороший он у неё всё же, добрый... Нет, не ошиблась она с мужем любимым, самый лучший, считай ей достался...

А что делать дома одному, в городе? Ровным счётом ничего. Да и была у него мечта давняя, домишко свой иметь на свежем воздухе, обязательно озеро чтобы рядышком имелось... Чего тянуть?

Почти без раздумий продал квартиру, быстро домик подходящий нашел в красивой деревеньке и вот.... Раннее утро, машина с грузчиками уехала, сидит он посреди двора, среди сумок своих, возле чужого дома, считай, совершенно растерянный, голодный...

-Это что же я дурак старый наделал? Зачем переезд удумал? За что браться - ума не приложу... То ли порядок наводить, то ли есть готовить, то ли еще чего...

В этих переживаниях застала его женщина, приятной наружности, его ровесница, видно соседка. Заглянула в открытые ворота, зашла так по хозяйски, руки в бока уперла, оглядывает всё кругом.

-Это значит, вы наш сосед будете новый? Хороший дом купили, добротный...

Леонид завороженно слушал соседку, затем грустно рукой показал ей рукой на свои баулы, мол, тут еще столько хлопот, да на голодный желудок... Соседка оказалась умная, живо поняла проблему мужика.

-Да уж, тут есть чем заняться... Ну да ладно, не переживайте, всё наладится. А пока пошли ко мне на завтрак, я как раз яичек свежих набрала, да сало у меня готово, засолено. Сейчас нажарим всё с луком, сразу в голове всё на месте станет...

Такой вкусной яишницы Леонид ни разу в жизни не ел - с жареным сальцем, луком, чесночком, а еще сверху луком посыпанную зелёным. Лиза и хлеб сама испекла, с городскими буханками и рядом не стояли - нежная мякоть, хрустящая корочка...

Леониду, после завтрака, соседка сразу показалась еще красивее, подумал, что будь помоложе и она и он, ни за что бы в жизни не упустил бы такое сокровище... Может даже женился бы на такой, кто знает... Уж больно яишница душу его согрела, аж слезу прошибла...

Даже ущипнул себя на миг - уж больно сентиментальный стал, того гляди из-за глазуньи женится в первый же день... Скорее домой пошагал, сказав душевное спасибо.

На сытый желудок так легко дела пошли делаться - сумки разобрал, полы протёр, воды в баню натаскал, затопил, задумал веники запарить. Выглянул со двора, а у Лизы замок на воротах, видно в магазин ушла, не спросить у ней, мало ли когда еще вернётся.

Вспомнил, что у остановки дедушка стоял, торговал валенками, да вениками - сходил туда, да неудачно - ушел дед... Стоит, Лёня, затылок чешет, как вдруг заметил, как из автобуса настоящая лебедь выходит - высокая, в платке цветастом, глаза такие синие, не скажешь, что уже на пенсии мадам...

Выходит она с сумками тяжёлыми - сам бог велит ей помощь оказать, заодно и познакомиться... Лёня он всегда так - то что нравится ему, ни за что не упустит...

Галине уж больно приятна была забота такого мужика видного, аж щёки порозовели, смущается. Поняла, что это тот приезжий, военный, новый жилец в селе... Дотащил Лёня её сумки пудовые до крыльца, по старой привычке откланяться решил театрально, да спину защемил, аж сморщился от боли... Галя его лечит вздумала тут же..

-Ай-ай, бедняга! Заходите Леонид Викторович, я вам настойку дам сиреневую, от спины - самое то! Как раз борща перед уходом наварила, да блинов напекла целую гору... Айда, айда, не стыдись...Отблагодарю вас, а то бы я с этими сумками сколько еще шла...

Как отобедал Леонид, спину как рукой сняло, не может от Галиных глаз оторваться, до чего же красивые... А про борщ он и вовсе, сказал, что медаль ей за такой наваристый впору вручить... Пару блинчиков попросил в дорогу с собой взять, уж больно они сказочные получились, вкусные... Галя ему и веников парочку вручила...

Леонид вернулся домой сытый, довольный, разложил веники в предбаннике, и тут заметил, что в его дворе кто-то хлопочет, ходит такая деловая... Пригляделся, а там женщина, крепкая, фигуристая, с мешком муки за спиной. Подошла к чулану, сгрузила мешок, потом сдвинула его на место, как пёрышко. Аж залюбовался Леонид на силушку её, хоть и удивился беспардонности такой..

-Извините, вы кто? Это мой дом...

Женщина вытерла лоб пухлой рукой, немного растерялась - не скажешь же, что пришла поглядеть на мужчину видного, давно уже говорят по селу, что приехал к ним... А она одинокая, отчего же обстановку не проверить? Решила на ходу придумать...

-А, это вы, значит, новый хозяин? А я Марья, с улицы, что ближе к озеру. Шла мимо, увидела, что во дворе никого нет, а калитка открыта. Решила занести муку - у меня лишняя осталась, а вам, поди, пригодится. Пирог вдруг соберетесь печь...

-Ну спасибо, Марья... Вы такая... хозяйственная, крепкая...(хотел сказать большая, но смягчил)

Марья довольно засмеялась, махнула рукой...

-А то! У меня одной рукой любое дело спорится. Муж помер давно, привыкла сама. А вы, смотрю, с дороги? Устали, небось? Пойдёмте ко мне, я вас ужином накормлю. Свининка у меня как раз томится, с картошечкой, да огурчики малосольные свои, хрустящие. Стопочкой угощу...

Леонид хотел отказаться -и так уж сегодня в два дома ходил угощаться... Да разве устоишь перед таким предложением? Аж представил запах пряный, укропный, тем более обед уже давно был...

Ужин оказался и вправду царским. Свинина во рту таяла, картошка золотистая, рассыпчатая, огурчики так и хрустели, аж за ушами сводило... А Марья сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на него с такой теплотой, что Леонид почувствовал себя совсем не гостем, а долгожданным хозяином.

Он отодвинул от себя пустую тарелку, положил руку на сытый живот.

-Скажу прямо, ни разу таких сильных женщин не видел - это же надо так мешок муки притащить!... И готовите вы, Марья, как никто. И глаз у вас добрый. Прямо праздник, а не женщина.

-Ой, это вы льстите мне...

Марья смутилась, но осталась очень довольна, круглые щеки аж засияли...

Так и повелось у Леонида, что ни день, ходит к женщинам. К Лизе на завтрак, к Галине на обед, к Марье на ужин. А то и не по одному разу. Лизе забор поправил, Галине крыльцо починил, Марье утюг починил, каждый раз новые поводы находились. В деревне дел для мужика полно, хоть и вовсе в дом не заходи...

Женщины, хоть и дружили между собой, а пока держали "друга сердешного" в тайне. Мало ли там, сглаз, вдруг позавидуют подруги. Каждая считала его своим женихом, со дня на день ждали, что вот-вот скажет Лёня - "Давай, дорогуша, одним домом жить". Каждый раз его всячески баловали, вкусно угощали, привечали и улыбались изо всех сил... Уже представляли как заживут на две пенсии, тем более у него-то она военная!

А ему-то хорошо шибко - не хочет ничего менять, картину портить...Все три подруги интересные, добрые, услужливые такие, улыбаются при виде его...У Лёни даже на плите паук завёлся, паутину сплёл...

Однажды, плотно поев прикорнул он после обеда у Галины, сидя на лавке. Прислонился к стене и был таков... В это время пришла Лиза к подруге, шерсть новую показать. Глянула, а там "жених" её, считай муж почти, храпит на весь дом. И смущённая Галя заявляет, что вот, мол, скоро съедутся. Как на грех, третья, Марья, тоже шла с магазина, зашла на крики.

Сидит Лёня растерянный, посреди скандала, сжался весь в комочек не знает, как быть. Столько в жизни своей перевидал, а тут прям совсем не по себе ему... И перед "девчатами" стыдно, и обидно шибко, что плакали теперь его завтраки с обедами, да и ужина больше не видать, как своих ушей. От женских криков в его ушах звенело, как на стрельбищах...

Галя самая голосистая, строгая, наседала на подругу лучшую, Лизу, в конец обиженная...

-Ах ты, Лиза! Подруга называется! Ты что же, втихаря моего жениха обхаживаешь? Я ему борщ варила, блины ажурные пекла, а ты?

Лиза тоже в долгу не остаётся, машет у Гали перед носом рукой...

-Почём знала, что ты такая подлюка!? Я завтраки ему такие готовила - закачаешься, столько продуктов перевела! Не твой он вовсе! Ко мне первой он пришёл, значит, я главная и первая невеста!

Марья, немного медлительная от природы, более томная, выступила всеми своими телесами необъятными, разняла подруг решительно.

-Обе, молчите! Я ему каждый вечер то свининку томила, то курочку пекла, такими ужинами кормила - ваши и рядом не стояли, обеды с завтраками, на один зубок. Мешок муки ему притащила! Ему крепкая нужна жена, надёжная, а не вы, худосочные, негодные!

Лиза, самая впечатлительная, аж руками всплеснула, слезам волю дала.

- Сама ты негодная! Ты, Марья, всю жизнь такая была - всё себе забираешь! По молодости так же делала, и мы еще негодные? Забыла, как у меня Ваньку, гармониста главного увела?

-Сам он заявился! Увидел, как ловко я дрова колю, словно щепки разлетались, сразу же и голову потерял!

Женщины ругались, ругались между собой, да потом вдруг опомнились. Посмотрели на Лёню, который сидел ни жив ни мёртв, насупились, в три голоса уже на на него пошли...

-А ну пошёл вон, ловелас! Видеть тебя больше не желаем, бесстыдник, обманщик!

Вытолкали его за дверь, спасибо, что пинок не дали вслед...Уселся Лёня на крыльце, голову повесил. Тишина кругом, ни завтрака, ни обеда, ни ужина теперь.

Денька три погоревал Леонид. Сам себе опротивел, сидел в пустом доме, хлеб жевал сухой, чай без сахара пил. Даже баню не топил, не с кем было чай пить после, да говорить про дела деревенские по душам. Ругал себя, что как был ходок, так и остался, ни одну даму мимо себя пропустить не может, даже если и ближе к семидесяти всем. Сердце не стареет.

Только как теперь быть? Неужто будет теперь он опозоренный, один куковать днями и ночами? Таких хороших женщин обидел, небось проклинают его там все втроём, не зря у него сердце колет уже который день и сон не идёт.

Думал, думал- что ему делать? Не привык лапки складывать, решил ошибку свою исправлять.

Вспомнил, что в одной из командировок, давным-давно, подарили ему мантоварку и научили манты делать. Рецепт тот он хранил в старой записной книжке, засаленной, потрёпанной. Нашёл, перечитал. Вздохнул... Никогда стряпней не занимался так крепко.

-Ладно, была не была.

Намесил тесто, накатал, фарша накрутил с лучком и перчиком. Прогнал паука с плиты и сделал мантов, целую гору, как на свадьбу. Цлый день убил на это... Аромат по всей улице разошёлся такой, что соседские собаки залаяли.

Сходил он к Лизе, к Галине, к Марье по очереди. Постучал в каждую дверь. У каждой на пороге стоял, мялся.

-Простите меня дурака такого... Давайте дружить, дорогие мои красавицы. Теперь я вас буду звать на ужин. Не каждый раз, но как получится.

Женщины сначала дулись все трое. Пару минут и глядеть не хотели на него. Потом подумали, подумали да и согласились разом, словно сговорились все.

-Ладно, так и быть. Зайдём. Не век же тебя проклинать.

Сначала надувшись ходили по дому, присели за стол, а как попробовали угощение, чуть не упали. Никогда не ели такое блюдо необычное. Сок из мантов так и брызжет, тесто тонкое, начинка нежная. Всю гору умяли, аж под конец облизывались.

-Ну, Лёня! Ты, оказывается, не только по бабам ходок, но и кулинар знатный!

Лёня заскромничал, руку к сердцу приложил.

-Я такой... Многогранный.

С тех пор жизнь в деревне по-новому пошла. Женщины, хоть и дулись первое время друг на друга, быстро отошли. Всё-таки дружба старая, не один десяток лет вместе жили, не из-за мужика же её хоронить. Правда, иной раз, ворчали друг на друга, но без злобы, даже со смехом...

- Ты, Лиза, как была плаксой, так и осталась.

-А ты, Марья, как была словно богатырь из сказки, так и осталась. Мешок муки притащила, аж земля небось дрожала...

-Зато меня издали видно, не то что вы, клопушки...

Галя отсмеявшись, махала рукой, мирила всех.

-Ладно, девки, чего уж теперь... Будем дружить, как раньше. А Лёню... Лёню в компанию к себе возьмём. Пусть теперь угощает, раз такой мастер.

-Мастер-то я мастер, но боюсь не справлюсь с деревенской жизнью - что сажать, где цыплят брать, когда копать..Ничегошеньки не понимаю... Зря, наверное, я затеял такое дело под старость лет...Жил бы и жил в городе...

-Отставить нытьё! Ты, главное, нас слушай, и рук не опускай...

А Леонид и рад стараться. Дом привёл в порядок, огород вскопал. Женщины ему помогали, чем могли. Лиза рассаду помидорную принесла, Галя семенами огурцов поделилась, научила как проращивать, Марья и вовсе картошки на посадку целый мешок отвалила, даже пришла ему подсобить. Опираясь на лопату всё бодрила мужика.

- Ты, Лёня, не думай. Мы тебя в люди выведем. Будет у тебя и огород, и курочки, и баня по субботам.

Лиза, отсадив цветочки перед входом, соглашалась с Марьей, кивала головой.

-А то! Ты у нас теперь деревенским станешь. Не хуже других заживёшь.

И правда, через месяц во дворе у Леонида уже куры деловито кудахтали, петух орал по утрам, огород зеленел ровными рядками. А иногда, по вечерам они вчетвером сидели в беседке, пили чай, со смехом вспоминали, как Лёня хитрил, всех трёх обхаживал... Хитрая галя щурилась, кивала головой...

-Ну как, Лёня, как ты к нам по расписанию ходил, совесть тебя не мучала?

-Ох, не напоминайте, девочки... Самому стыдно.

-То-то же! Мы помним всё...За это будешь нас всех угощать. По очереди, но без обмана!

-Да какой уж тут обман... Завтра с меня ужин...

И так они и зажили, по-соседски, по-дружески. Леонид больше не хитрил, женщины не ревновали. Помогали друг другу, вместе праздники встречали, вместе огород копали. Правда, приезжие удивлялись, что три бабы к одному мужику ходят, всё вопросы задавали...Местные только отмахивались, в заботах-хлопотах уставшие...

- А... Шут их разберёт... Не обращайте внимания. Такая вот семья у них, соседская, дружная...

А по вечерам Леонид сидел на крыльце, курил, смотрел на закат, думал - а ведь хорошо, что он сюда переехал, зря переживал вначале. И дом хороший у него, тёплый, и соседи добрые - в любой момент на ужин можно заскочить... И с курочками он справился - вон как яйца несут, огород какой у него знатный. Даже паук, что с плиты переехал на окно - его, домашний уже.

Зашла ему жизнь деревенская, что ни говори... Правда, теперь приходится иной раз скалку в руки брать, да кастрюлю пятилитровую с полки вытаскивать. Но это уже ему не в тягость, а в радость. С соседями в деревне дружить, сам бог велит...

Выглядели они странновато для торгового центра в центре города. Она в трикотажном цветастом платье, обтягивающем её довольно ладную, несмотря на возраст, фигуру. Руки чересчур загорелые, а лодыжки молочно-белые, видно, что на огороде в сарафане работала, а ноги прятала. Длинные волосы заплетены в косу и собраны в узел на затылке. На ногах удобные туфли без каблука, почти домашние.

Муж её, Володька, был высокий, жилистый, в клетчатой рубашке большого размера(на вырост), в бриджах с бесчисленными карманами и в сандалиях на босу ногу. Смуглый весь, а нос и уши шелушились от загара, видно, недавно с сенокоса или с рыбалки.

Было очевидно- эта милая, смешливая пара явно не городские.

В это время, когда муж и жена хохотали, рассматривая платье, в зал вошла их ровесница. Дама лет пятидесяти, в строгом деловом костюме, в туфельках на небольшом каблучке, с модной причёской, прямые, гладкие волосы до середины плеч, дорогая сумочка через плечо, очки в тонкой оправе. Вся такая городская, деловая, с лёгкой усталостью на лице.

Женщины увидели друг друга, замерли.... И вместо того чтобы поморщиться, мол, фифа и деревенщина, они крепко обнялись. Городская первая нарушила тишину.

-Ба... Ольга, какими судьбами! Я смотрю, ты не ты...

- Старая я совсем стала, вот и не узнаёшь!

- Что ты, просто я плохо вижу... Ты очень хорошо выглядишь!

- Да ладно, Надюха, брось! Сейчас уже такой возраст, когда радуешься красивым анализам. А ты, мать, цветёшь и пахнешь! Глаз не оторвать, какая мадам фи-фи!

Женщины добродушно оглядели друг друга, обнялись ещё раз. Было необычно наблюдать, как такие с виду разные женщины, одна в цветастом платье и удобных туфлях, другая в строгом костюме и на каблуках, так по-родному стоят, радуются друг другу.

-Ой, Надюха, я уже всем рассказала эту душещипательную историю из нашей молодости. И невесткам, и внучке уже доложила. Это же надо так судьба над нами подшутила...

-И не говори, Оль. Я и сама вот уже сколько лет прошло, а диву даюсь... Пошли в ресторан на первом этаже, поговорим. Угощаю.

Женщины, оживлённые встречей, пошли в сторону эскалатора. Скучающий Володька поплёлся за ними, покорно вздыхая, мол, опять Ольга кого-то встретила, теперь часа два проболтают.

В кафе заказали чай, пирожные. Володька уселся в угол диванчика, вытащил газету, принялся увлеченно читать. Женщины сели рядышком. Ольга по-хозяйски налила чай по чашкам.

- Ты как на личном, Надюх? Замужем? Детки, внуки?

Надя улыбнулась. В глазах на какой-то миг проскользнула грусть, но быстро растворилась.

-Хорошо, Оленька. Муж у меня ректор в университете. Я в том же преподаю, уже профессор. Деток нет, не случилось. Всё не было времени... А ты как?

Ольга снова засмеялась.

-А я в сорок четыре за третьим сходила! Это вон, Володька, сына ему подавай. На старость лет мне подкинул головную боль...

Она шутливо сжала кулак, помахала в сторону мужа. Володька, услышав, улыбнулся, но не оторвался от газеты.

-Сыну шесть, а старшие девчонки уже в городе. Первая замужем, внучка уже в школу пошла. Представляешь, я бабушка, а у меня сын младше внучки? Курам на смех.

Надя покачала головой с улыбкой. Было видно, как Ольга гордится этим.

-Оль, а как мы с тобой в город поступать потопали? Две кумы без умы...

Ольга отставила чашку, легонько шлёпнула по столу.

-Помню, как же не помнить... Такой план у нас был шикарный...

Надежду в детстве звали замарашкой. Ребятня, да и взрослые, чего уж скрывать, не гнушались таким прозвищем.

Девочка донашивала вещи старших братьев, с малых лет помогала матери по хозяйству. Отца у них не было, якобы в город подался на заработки, но все знали, что он сбежал от семьи с приезжей торговкой мёда.

Мать Нади, Антонина, с того дня стала совсем хмурой. И втайне винила именно Надю в том, что муж сбежал, как раз девочка родилась, и первый год много доставляла хлопот, плакала ночами, болела, покоя не давала.

Братья тоже переняли мамкин настрой. То и дело шпыняли мелкую, досаждали.

-Эх... Дал бы тебе по лбу, да рассыпешься. Зачем только родилась ты, ущербная? Папка из-за тебя ушёл. Пискля! Из-за тебя у нас денег нет и еда плохая...

Надя, хрупкая от природы, часто пряталась от братьев и матери в сарае или в старой, чёрной бане. Оттого и ходила иной раз то с соломой на голове, то со щекой в саже. Девочки дружить с ней не хотели, смеялись, вплоть до окончания школы.

В темные вечера, когда никто не видел, Надя сидела на крыльце, отдыхала и думала. Она уже присмотрела себе в мужья, на будущее, местного выпивоху и дурачка Лёшку, каким его считали сельчане за то, что в пьяном виде мог ходить без штанов, светить задом, спать возле своих ворот.

А кто ещё, кроме него, возьмёт её в жёны? Мало того, семья её бедная, позорная (муж от хорошей жены не сбежит!), даже коровы у них нет. Да и Надька сама, как мать не скажет, некрасивая, глазу негде зацепиться...

У Лёшки будет ей хотя бы не так тесно. Дом у него есть, хоть и покосился, и двор бурьяном заросший. Может, детишки у неё будут, настанет покой... Вот дождётся она, когда школу окончит, и сама к нему явится с пожитками, чать не прогонит... Тем более сам как-то сказал, что любую, кто согласится, рад будет женой своей видеть...

В седьмом классе за Надину парту вдруг села Ольга, одноклассница. Девочка из хорошей семьи, всегда была одета как куколка. Единственная дочь, и батя у них есть, и корова, и мама её всегда улыбается и в красивом платке с кисточками ходит по улице. Зачем ей дружить с замарашкой, что ходит в мужской рубахе перешитой да в ботинках огромного размера?

Но Ольга угостила её целым пряником и сказала прямо.

- Я теперь с тобой буду сидеть. Будешь моей подружкой?

Выяснилось всё быстро. При всех данных Надежды, при плохом зрении, девочка училась лучше всех. Одна-единственная из школы получала пятёрки. Ольга же, при всей своей красоте природной, была очень туга на учёбу. Через неделю она и призналась...

-Ты, Надюха, мне списывать давай, помогай оценки хорошие получать. Мама моя говорит, что не бывает так, чтобы и красивая, и умная сразу... Вот мне и трудно учить. А я уж больно хочу в город уехать, на учителя. А я тебя взамен защищать стану, помогать...

Так и завязалась их дружба - необычная, но крепкая.

Оля и правда выполняла обещание. От насмешек Надю уберегала, где надо могла и отлупить хулиганов. А Надя взамен помогала с контрольными, с домашним заданием.

Чудно было глядеть, как Ольга, в красивом платье, сама статная, тащит сильными руками два ведра воды в Надюхину баню. А Надя сидит на крыльце под яблоней и что-то ручкой для Ольги черкает. Пыхтит, старается пока Ольга, поставив вёдра, вытирая пот со лба.

-Не отвлекайся, Надюха! Я хочу пятёрку получить за домашнее задание!

К окончанию школы Ольга стала хорошисткой. Получила аттестат и заявила Надежде.

-Собирайся, Надюха, едем в город поступать.

Надя от неожиданности поперхнулась, рассмеялась в лицо подруге.

- С ума сошла? Какой город? Я и в деревне-то не в почёте... У меня нет денег даже на дорогу. Мамка не даст, ещё и отругает.

-Общагу дадут, когда поступим. Стипендию. Я всё найду, и деньги, и еду. Папка с мамкой обещали телёнка продать, обещали, что и тебе помогут, лишь бы я поступила. Ты мне там помогать станешь. Глядишь, я поумнею... Не боись, голодной не останешься. А в базарный день, в четверг, мы тебе туфли купим и платье.

Мать Нади, узнав, устроила скандал.

-Кому ты там сдалась? Совсем без ума? Какая ещё учёба? Там своих хватает разумников! Ещё опозоришь меня! А кто будет мне помогать? У брата дочь маленькая, кто её смотреть станет?

Надя, впервые в жизни, назло матери, согласилась. Накидала пару вещичек, взяла документы и уехала с Ольгой.

В коридоре университета Ольга давала наставления подруге.

-Надь, мы с тобой в одну аудиторию зайдём. Ты сначала мой билет решишь, потом свой.

Надя кивала, но сердце колотилось так, что слова застревали в горле.

На экзамене их распределили в разные аудитории. Ольга чуть не плакала, пыталась прорваться к Наде, но строгая приёмная комиссия отчитала их, велела не нарушать порядок.

Через два дня вывесили списки. Надя нашла свою фамилию среди зачисленных. А Ольги не было. Они стояли у доски и плакали обе. Надя обняла подругу, сама не зная, как утешить.

- Ну что, Оленька, не плачь. Поехали домой. Неужто я без тебя здесь останусь?

Они поплелись забирать документы. В кабинете строгая женщина отдала только Надины и принялась возмущаться.

- Надежда Занозина? Вы поступили, чего вы тут ходите? Тут только те, кто не поступил, забирают. Не морочьте мне голову.

Ольга, видимо от обиды, совсем растерялась... Она вышла из университета, села на скамейку и заплакала. Ей казалось, что Надя теперь останется в городе, а она, Ольга, вернётся в деревню с позором... От этой мысли ей стало так горько, что она решила уехать сразу, не дожидаясь Нади.

На остановке почти сразу наткнулась на односельчан, что приехали по делам. Те подвезли её до деревни.

А Надя так и стояла в коридоре, глядя на закрывшуюся дверь.

Она осталась.

Первое время в городе было страшно и голодно.

Надя жила в общежитии на пятерых, спала на кровати с дырявой сеткой. Стипендия была копеечная. Она подрабатывала уборщицей в библиотеке, переписывала лекции за деньги. Платье, которое родители Ольги подарили ей в базарный день, она носила три года, ставила заплатки на заплатки, стирала в холодной воде, чтобы сильно не линяло.

На третьем курсе её заметил преподаватель, Анатолий Петрович, что вёл у них методику. Он был старше на двадцать лет, с сединой в висках и добрыми, усталыми глазами. Преподаватель помогал ей с курсовыми, оставлял после занятий объяснять сложные темы.

Однажды Анатолий Петрович пригласил Надю на чай в свою маленькую комнатку в том же общежитии.

-Надежда, вы самая... умная студентка, которую я встречал. Потрясающе - как в этом хрупком, почти прозрачном теле, умещается столько ума...

Надя смутилась, не зная, куда деть руки. Ей показалось, что он назвал её самой лучшей девушкой на свете... От наплыва чувств, она рассказала ему про всё - как отец сбежал из-за неё, как мамка ругала, как братья считали её виноватой... Как они с Ольгой придумали хитрый план...

Анатолий то грустил, то улыбался, пока Надя говорила, а затем встал и просто обнял её, по доброму, заботливо...

Так они и стали жить вместе. На пятом курсе расписались. Ей было двадцать два, ему сорок три.

Детей у них не получилось. Пара не ходила по врачам, не выясняла подробностей...Кажется, Анатолий считал её своим детищем - учил её, радовался успехам...

Надя стала профессором, как он. Преподавала в том же университете, вела свой курс. Студенты её любили, за строгость, за доброту, за то, что очень любила свой предмет. Слушали её, раскрыв рты. Иногда она смотрела на некоторых из них и вспоминала себя, ту девочку в дырявых ботинках, которая боялась, что никогда не выберется.

В деревню Надя больше так и не возвращалась - хорошо помогла старшему брату перебраться в город, он среднего чуть ли не силой перетащил к себе. Средний в бизнес ударился неплохо, частный дом отстроил в черте города, мать из деревни забрал..

А Ольга, вернувшись в деревню, вышла замуж за Володьку. Тот давно за ней ухаживал, терпеливо ждал, пока она опомнится.

Ольга сначала страдала, думала, что все смеяться станут, пальцем показывать. Думала, что жизнь её кончена, что всё самое лучшее упущено. Но Володька приносил ей яблоки, чинил забор, молчал рядышком, когда она плакала. Она пыталась его прогонять.

-Ты чего привязался? Сейчас как кину в тебя тарелкой. Чего эты мне притащил?

-Погоди, сначала поешь пирог, что мамка моя испекла, затем кидайся тарелками!

Она вдоволь наплакалась, наелась от души пирогов, что он стащил из дома для неё, Ольга вдруг подумала - а чего это она слёзы льёт попусту? И чего еще в городе забыла, когда тут хорошо так - банька топится, батя пристрой к дому делает, мамка обещала пошить юбку новую...

А еще парень такой улыбчивый рядом сидит, не налюбуется на неё, опухшую от слёз...

Через год родилась у них первая дочь, через два вторая. Ольга с радостью окунулась в семейную жизнь, Володька во всём помогал. Свекровь души в ней не чаяла, всё хвалила за то, что в доме чисто, что дети ухоженные...

-Ольга, ты у нас красавица настоящая!

Строили дом, сажали сад. Растили, учили дочерей, в город определили, продав двух бычков.

Когда первая внучка родилась, Ольга совсем растаяла. А когда, через год, поняла, что снова в положении, накинулась на мужа, что уже лет десять как талдычил, что сына хотел..

- Накаркал, старый! Мне сорок четыре! Люди засмеют, завтра же поеду в больничку районную....

Пацанёнок уродился шебутной, как в молодости Надя, дал жару "молодым" родителям. Спал плохо, ел много, а когда улыбался, Ольга забывала обо всём и словно молодела в два раза.

А вот сегодня Володька привёз её в город отметить рождение...Уж очень ей захотелось в нормальный магазин зайти. Вот здесь, в огромном центре, и встретила она Надюху, подругу своей несбывшейся студенческой жизни.

- А Лёшка-то, так и не женился?

Надя, спросила у Ольги с любопытством, отщипывая кусочек пирожного.

Оля усмехнулась.

-Женился. Прибрали и такое добро.

-Да ладно! И не спугнуло никого, что по пьяни без штанов ходил?

-Наши кумушки местные, сама знаешь, ушлые... Жена у него чуть старше, Анютка, помнишь, что славилась лёгким нравом? Так вот она и подобрала сокровище. Теперь Анютка говорит, что он никогда-то Лёшка без штанов и не ходил. Якобы просто во двор по нужде вышел, а болтливый народ уже додумал. Видишь, как бывает... К слову сказать, пить он меньше стал, двоих народили, худо бедно живут, не тужат...

Ольга покачала головой, улыбнулась.

-Эх, Надюха... А я ведь тебя из деревни вытащила. А сама осталась. Может там-то тебе полегше было бы...

Надя поднесла чашку к губам, задержалась. Вспомнила еще молодого Анатолия, как он сидел напротив неё за таким же столиком в кафе, читал её диссертацию и улыбался только ей, поправляя очки.

-Чего уж сейчас гадать, Оль. Мужа я люблю. Вот, собираемся в санаторий с ним, суставы подлечить. В свои семьдесят он у меня очень даже бодрый мужчина. А еще, у меня студенты мои есть. Многие из них в люди выбились. Вот на днях приглашали в кафе, цветы подарили... Благодарили за билет в жизнь... Это ли не счастье?

Ольга согласно кивнула, допила чай и взглянула на задремавшего Володьку.

-Ну что, Надюха, мне пора. Володька устал, да и нам ехать три часа до дому... Сегодня баня еще, свёкры натопили, пока с маленьким сидят...

Она вдруг резко шагнула и обняла Надю. Крепко, так что та охнула.

-Обязательно приезжай к нам. И Анатолия своего привози, вместо того, чтобы по санаториям шататься. Я тебя как самую дорогую гостью буду смотреть. Пироги напеку, шашлык пожарим, в бане вас напарим... А молоко какое вкусное у нас, сразу все болезни отступят!

Она развернулась, взяла мужа под руку, и они пошли к эскалатору - цветастое платье, клетчатая рубашка, его надёжная ладонь на её плече. Надя улыбнулась, взглянула на часы.

-Ну и я пойду. Там уже Толя наверное заждался... Вроде всё купила к поездке.

На душе у неё было светло и грустно одновременно, как после хорошего сна, от которого не хочется просыпаться.

"Мама, у нас всё хорошо. Привет от Наташи. Целуем".

И всё. Обидно до слёз. Растила она его, выхаживала, от каждой болячки ночами отмаливала, женихов всех справных отваживала, чтоб парню никто не мешал, умный рос, сразу знал, что в институт пойдёт мальчик... Выкормила змею на своей груди. Теперь вот едва время находит, чтобы письмо черкнуть или через почту позвонить, когда соединят, когда нет.

И соседки, конечно, языки точат.

-Дарья, что ж ты одна-то маешься? Мужика бы себе какого взяла, глядишь, и веселее жить станет.

-Да кому я нужна. Не весенняя роза уже... Да и как к мужику пойдешь? Что скажу ему?

Соседка Фрося не сдавалась, учила Дашу премудростям.

- А ты приворот попробуй. Есть тут у нас одна старуха, в Заречье. Она знает наговор на мужскую любовь. Мне её свекровь кж больно нахваливала.

Дарья Петровна поначалу только рукой махнула.

-Глупости, Фрося, не говори. В жизни я такой ерундой не баловалась. Не угодно это богу.

А ночью лежит, на потолок смотрит. В окно месяц светит, на стене тени пляшут. Слышно, как Зорька во сне жвачку перетирает. Тишина. Звуки страшные, отчего сон совсем пропал. И подступает к сердцу тоска такая, липкая, душу выворачивающая.

Вспоминает она молодость свою.

Муж был гулящий, ни одной юбки не пропускал, все нервы ей измотал. Ушёл, как Славка в восьмой класс пошёл, к молодой бабёнке в город. Сгинул где-то. Одна Даша сына поднимала, одна его на ноги ставила, а теперь и тот её забыл.

"А что, может, и правда? Может, старуха та чего знает? Мне ж не принца, мне бы просто человека, пусть с изъянами своими, кто из нас святой?...Мне же просто, чтоб вечером тепло было, чтоб поговорить с кем, чтоб чай пить не одной...Чать уж хуже не станет".

И махнула рукой на все сомнения. Собралась, пошла в Заречье.

Старушка мелкая оказалась, в платочке чёрном, глаза словно в душу глядят, головой покивала, покашляла. В мешочек трав наклала сухих, вонючих. Узелок завязала и наказала:

-Как вечер настанет, завари всё это в чугунке. Пороги все в доме трижды облей с молитвой. Потом пучок из трав свяжи, избу окури и говори слова такие, пока дым не разойдётся "Приди, суженый-ряженый, чей бы ты ни был, как свет в оконце, как тепло в печи. Тот, кто мне нужен, тот и приди. Аминь"

Дарья Петровна домой вернулась, весь день в себя приходила. То травы отложит на завалинку, решит выкинуть утром, то обратно занесёт. А вечером, когда солнце село и в думе темнеть стало, взяла чугунок, травы заварила. Пар пошёл горький, аж голова закружилась. Обошла Даша избу кругом, пороги все облила, в сенях, на кухне, в передней. Руки трясутся, ноги дрожат, но шепчет слова, сама не своя. Пучок трав подожгла - дым по всей избе разошёлся, дышать нечем.

-Приди, суженый-ряженый... Как свет в оконце...

Уж к полночи накурилась, нашепталась, спать легла. Устала так, что сразу провалилась. И снится ей сон - будто стоит она на дороге, а навстречу кто-то идёт. Тёмный, огромный. Видит, мужик. Крепкий, плечистый, в хорошей одежде. В руках то ли тулуп какой, то ли кафтан. Остановился, посмотрел на неё и усмехнулся.

-Дашка, ты что ж, звала меня? Небось замерзла? Держи кафтан...

Проснулась Дарья от того, что в калитку кто-то ломится. Со всего маху. Так, что доски трещат.

Вскочила она, сердце в пятки ушло. В окно глянула, а на дворе уже светать начало. Дым весь выветрился, в избе свежо. А за калиткой грохот и матерщина, прямо как с базара. Хриплый мужик надрывается.

-Открывай, стерва! Возвращай деньги мои и часы дедовы! Живо, кому говорю!

Дарья Петровна аж похолодела. Ноги ватные, руки трясутся. И тут на неё страх такой напал, что слёзы пошли из глаз. А мужик-то за калиткой уже не ломится, перемахнул через неё. Тяжёлыми сапогами по двору топает. Дарья слышит, как он на крыльцо взошел, стучит кулачищами по двери. Дверь аж ходуном ходит.

-Открывай, тварь!

Даша вжалась в угол, схватилась за грудь. Слёзы градом катятся, ноги подкашиваются."Господи, кого ж это я себе наворожила? Бестолковая моя голова! Видно, не так слова приговаривала, не те травы бабка подсунула.."

А мужик уже лом нашел во дворе, думает, как лучше его приспособить. Слышно, как шпингалет трещит.

Тут Дашка спохватилась - чего еще она в своём доме бояться должна? Собрала силы в кулак, подскочила к окну, распахнула створку. Закричала на всю округу.

- Эй, ты, окаянный! Что тебе надо? Чего ты тут забыл?

Мужик от двери отшатнулся, замер. Стоит, сопит, щурится в темноте, пытается разглядеть её лицо. Шатается.

-Ты... Ты меня обворовала! Часы сняла дедовы! Деньги взяла!

-Да бог с тобой, дурень! Я тебя впервые вижу!

Она вышла на крыльцо в старой ночной рубахе, босая, растрёпанная, с мокрыми от слёз глазами. Мужик присмотрелся, шагнул ближе. Дарья Петровна разглядела его - ровесник её, лет под пятьдесят, жилистый. Лицо красное, глаза пьяные, но будто добрые. Хороший мужик, видать, только набрался по самые уши.

Он постоял, помолчал. Потом сел на крыльцо, прямо там, где стоял, обхватил голову руками, затих.

- И верно... Не ты... Та чернявая была, худая, как жердь. А ты... А ты красивая... Круглая. Как булка.

Мужик глядел на неё с мальчишеским задором, с интересом. Дарья Петровна так и замерла. Сто лет её так никто не называл.

Потом спохватилась, ушла в дом, принесла ковшик холодной воды.

-На. выпей. Протрезвеешь маленько.

Мужик жадно припал к ковшу, напился, вытер рот рукавом. И начал рассказывать.

-Я с соседней деревушки, из Глуховки. Сегодня на лесопилке получку дали. Жена мне утром наказала -"Иди сразу домой, не пей". А я... ослушался. С мужиками на радостях отметил. Там для путников, при дороге стол возле леса стоит, скамейки. Откуда-то баба взялась, худая, черная вся, в платье нарядном. Спьяну она нам приятной показалась. Вино принесла, напоила нас. Я уже под стол скатился, когда уходила, по пути мои часы сняла и карманы проверила. За юбку её цап, а она мне на ухо шепнула "Я живу в Комаровке, в третьей избе с краю... Приходи, милый, я тебя жду..." Ну я, дурак, и пришёл.

Дарья покачала головой.

-Вот дуралей... Неужто вор настоящий свой адрес скажет? Стащила ваши денежки и адрес указала, где её искать...

Мужик покивал, вздохнул тяжело.

-Эх...А что я жене скажу? Как пить дать, прогонит метлой, по башке настучит. Мало того что бабу чужую привечал, дак ещё и без денег остался, и без часов...

Он помолчал. Потом взглянул на Дарью с интересом, прищурился.

-А может, я у тебя останусь? А? Ты ведь безмужняя, видать, раз сама на шум вышла. Чаю бы выпили с мёдом, погрелись б... Я так-то мужик крепкий, мировой... Федя меня зовут. Тебя-то как, красавица?

Дарья Петровна замерла. Сердце у неё ёкнуло, как в молодости. Мужик-то и правда видный, кряжистый, лицо усталое, но приятное, глаза карие, не злые. И голос такой густой, как мёд.

-Дарья я...

"Господи, может, так и правда сбылось? Может, это он тот самый, кого я себе намолила?"

И тут же вспомнила, как жила с мужем. Как тот ни одной юбки не пропустил. Как по ночам домой не приходил, а она сидела у окна, ждала, плакала. Как он ушёл к другой, и сын маленький на улицу выбегал, кричал -"папка, папка!", а тот даже не обернулся.

И будто в груди у неё что-то обломилось.

Схватила она тряпку, что на завалинке висела, мокрую, тяжёлую и как огрела мужика по плечу, по голове, по спине! Кричала так, что голос сорвался.

-Домой! Иди домой, бестолковый! Нечего с чужими бабами чаи гонять! Ещё не хватало, чтобы я горе кому доставила! У тебя жена есть, понял? Жена!

Мужик от неожиданности вскочил, руками заслонился, даже отбежать не успел, отмахивался от тряпки.

-Ты чего, сдурела?!

-Может и так. Не твоего ума дело. А ты домой иди.

Дарья Петровна заговорила уже спокойнее, опустила тряпку, перевела дух.

-И жене скажи, что ограбили тебя по пути, отлупили. Скажи, мол, на дороге лихие люди напали, деньги и часы отобрали и ещё в лесу продержали. Приголубит она тебя с жалости, накормит, в баньке попарит. И не вздумай ей про бабу чужую рассказывать, а то и правда метлой прогонит. Иди, иди. И не возвращайся.

Мужик постоял, поправил рубаху. Посмотрел на Дарью Петровну и потопал домой. А сама даша прислонилась к косяку, закрыла глаза. Сердце колотилось, в ушах слышно было. В избе всё же ещё пахло травами, горько, тоскливо.

Она постояла, потом пошла на кухню. Открыла чугунок с остывшим отваром, вылила всё в умывальник, пучок трав, что висел над печкой, сняла и выбросила в печь.

-Прости меня, Господи. Прости, дуру старую. Не надо мне колдовства твоего. Как есть жить буду.

Наутро, когда она вышла доить Зорьку, за воротами, в заборе между досками, был воткнут букет - простые полевые ромашки и немного мятых васильков.

Дарья Петровна оглянулась, никого нет кругом. Только дорога слегка пылит вдалеке..

Прошло две недели. Дарья уже и думать забыла про мужика того,мало ли их, пьяных, по дорогам шастает. Сегодня базарный день - она уже вернулась, купила пряников себе, сахару. Все дела успела сделать и корову подоила, кур покормила, огород полила.

Сидит на лавке перед воротами, отдыхает в тени яблони, смотрит кто- мимо идёт, развлекается по-своему. И вдруг видит - по улице идут двое. Мужик тот самый, что к ней стучал, двери ломал и баба с ним, плотная, румяная, в цветастом платке, тяжелой походкой, но с улыбкой во всё лицо.

Дарья аж вскочила. Сердце ёкнуло. Думает в дом забежать на всякий случай...."Ну вот, доигралась! Сейчас мне от его жены достанется на орехи... За чаи, что не выпили, за поцелуи несостоявшиеся...»

А они идут. Мужик виновато так мнется, глаза в землю прячет. А баба прямо к воротам зашла, с ходу выпалила.

-Дарья, здравствуйте! Не ждали? А мы вот вас проведать решили, после базара. Хоть и не близко, да ноги сами принесли. Федька, да поставь ты сумки пудовые, не убегут.

Дарья Петровна рот раскрыла, слова вымолвить не может. А Лизавета уже в калитку заходит, в руках что-то несёт, большое, пухлое.

-Вы уж простите, что без приглашения. Да куда ж я теперь, коли мне мой дурень всё уши прожужжал про вас! Сто раз ему говорю, язык бы свой укоротил, нет, всё выболтал, простофиля!

И она глянула на мужа с такой смесью любви и строгости, что тот аж ссутулился.

-Пришёл, говорит, к одной бабе в Комаровку, хотел остаться, а она меня мокрой тряпкой огрела да выгнала, да так по-доброму, говорит, с теплом шлёпала. Вот, мол, какая попалась, не то что ты, Лиза, злыдня. А та, говорит, добрая, заботливая, и рука у неё тяжёлая, хозяйская...

Дарья Петровна поперхнулась воздухом.

-Так он вам рассказал всё...

-Всё, всё! Как есть всё! Я его, дурня, сначала калошей по спине и огрела, чтоб неповадно было по чужим бабам шастать. А потом думаю - нет, Лиза, погоди. Какая ж это баба, коли такого видного, хоть и пьяного мужика не приютила, а тряпкой выгнала? Значит, порядочная. Вот мы и решили вас проведать, спасибо сказать.

Она развязала узелок и достала платок пуховый, мягкий, с вышитыми по краям узорами.

-И подарок принести. Сама вязала, для сестры. Три месяца сидела, не вставала. Носите на здоровье, а сестре я новый свяжу, всё одно она ближе к зиме приедет. От нас, от чистого сердца, и от этого дуралея.

Федя стоял рядом, переминался, уши красные, затылок чешет. По трезвости уже не такой боевой да смелый.

-Вы уж простите меня, Дарья. Я тогда... ну... совесть потерял. А вы меня вразумлили. Спасибо.

Дарья взяла платок, прижала к груди. Слезы вдруг навернулись, как-то нежданно, сами собой.

-Да что вы..Я ж ничего такого не сделала...

Лиза перебила её.

-Дарья, а вы заезжайте в субботу к нам в Глуховку. Тут недалеко, километров десять от вас. Пирогов напеку, самогоночки поставим, посидим по-соседски. Брата своего позову. Чего будете одна вечер коротать?

-Неловко мне, Лизавета...

-И не спорьте! Приедете, и всё. Я в субботу жду. Если не приедете, сама за вами приеду на лошади.

И ушли. Фёдор сумки поднял, на прощанье обернулся, кивнул, губы сжал, то ли извинялся, то ли прощался. А Лизавета его под локоть тащила, и слышно было, как она ласково ворчит.

-Эх ты, горе луковое... Хорошо, хоть у бабы этой ума хватило...

Дарья Петровна три дня ходила сама не своя. Платок перебирала, в зеркало глядела, морщины есть конечно, и волосы сединой тронуты, но ничего, ещё о-го-го. К субботе собралась, платье выходное достала, что десять лет в шкафу висело, волосы уложила.

И поехала.

В Глуховке её встретили как дорогую гостью. Лизавета на стол такого наставила и соленья, и пироги с капустой, и курица жареная, и самогонка ядрёная. Брат её, Анатолий, всё это время сидел напротив, как сыч нахохлившийся, поглядывал на Дарью. Видно Лиза силком его к себе назвала. Небось, даром ему Даша старая не нужна...

Мужик, надо сказать, видный - высокий, плечи широкие, руки в мозолях, но взгляд мягкий, внимательный. Волосы русые, с сединой на висках, и усы такие же, аккуратные, глаз не оторвать. Первый час на Дашу глядел обиженно, а потом заметил, что чашка пустая у ней. Подошел неловко, кипятку налил, сверху заварки капнул.

-Пирог с виней берите. Я его притащил. Токо он подгорел чуток...

Оставшийся вечер он только и делал, что чай ей подливал. Как только кружка пустела,тут же подхватывался, наливал свежего. Даша уже наизусть дорогу до нужника выучила. Пока она ходила, он пироги перед ней ставил, а ей сам выбирал куски получше, с мясом, с яйцом. Дарья Петровна смущалась, отмахивалась, с непривычки.

-Да что вы, Анатолий, я ж не голодная...

-Ешьте, Дарья. Вон вы какая ладная, но худоватая... Надо поправляться.

К вечеру, когда гости разошлись и в избе остались только Лизавета, Фёдор да Дарья Петровна с Анатолием, стало прохладно. Дарья Петровна поёжилась, рукавом прикрыла плечи, да виду не подала.

А Анатолий, глядь, уже встал, ушёл в сени, и через минуту вернулся с кафтаном тяжёлым, суконным, на овчине подбитым. Подошёл к Дарье Петровне сзади и смущаясь, накинул ей на плечи.

-А то холодно вечером, Дашенька. Застудишься. Сквозняки тут у нас гуляют, речка рядом.

Дарья Петровна от неожиданности обернулась, впервые её так по имени-то, ласково, Дашенька назвал. А он стоит, смотрит с теплотой, с заботой.

-Да я уж привыкшая... У меня в доме тоже сквозняки гуляют, знаете, через щели...

Анатолий вдруг словно рад был, что дом у Дарьи совсем худой, глаза у него загорелись, и он хлопнул ладонью по столу.

-Как же хорошо! Ох, простите...А вот это непорядок! Завтра же приеду, погляжу, что можно сделать. У меня и инструмент есть, и руки не из того самого места, а откуда нужно. Если позволите, конечно...

Дарья сидела, укутанная, и чувствовала, как внутри разливается тепло, не от самогона, а от его слов, от его взгляда. Голос её стал совсем тихий.

-Отчего же не позволить? Позволю...

Анатолий улыбнулся.

Всю дорогу обратно, в Комаровку, она сидела на телеге и прижимала к груди кафтан. Улыбка не сходила с её лицаю

Дома Зорька замычала в хлеву, ждала, соскучилась. Дарья Петровна зашла в избу, повесила кафтан на гвоздь у печи. Вышла во двор, сладко потянулась, взяла пустое ведро.

-Иду, иду Зорька. Припозднилась я... Будет у нас, видать, завтра гость. Надо порядок навести, оладушек нажарить, грибочков с погреба достать...

На гвозде, висел кафтан. На крыше что-то шуршало, под полом скребла мышь. Но в груди у Дарьи, впервые за долгие годы, было тепло и спокойно, а завтрашний день совсем не пугал, обещал что-то новое, радостное...

Но всё же мысль про собаку портила ему настроение. Не сильно, но так, напоминала о себе. Это же надо кормить его, пусть даже кашей - вари, кости покупай. Потом убирать двор. А эта будка? Стоит тут ни к селу ни к городу. А он хотел просто чистенький газон, без лишних элементов.

В первый день переезда Саша вынес ему остатки своего плова, положил перед будкой. Пёс понюхал, как-то странно посмотрел на него и зашёл обратно. Саша развёл руками.

-Ну знаете... Тут и мясо есть, и рис хороший. Ничего, как проголодаешься, поешь.

На второе утро он вышел и увидел, что пёс к плову его приготовления даже не притронулся, только воды попил из ведра, что стояло возле ворот. Хотел махнуть рукой, мол, что за капризы, я на работу опаздываю. Но что-то его остановило. Вернулся домой и заварил овсянку, которую купил себе для быстрого завтрака. Кинул туда пару яичек, залил молоком.

- Вот, держи. Я такое и сам бы поел с радостью.

Пёс разочарованно поглядел куда-то в сторону.

-Наглый какой, ты погляди!

Вечером он купил собачий корм сухой и несколько пакетов желе. Пёс не ел. Просто с каждым днём всё меньше обращал внимание на Сашу и смотрел куда-то вдаль.

На пятый день пёс завыл. Утробно, жалобно так. Он не был на цепи и не убегал. Но выл. Особенно ночами. Саша бесился. Ругал пса, а одним вечером не выдержал, позвонил хозяину дома с возмущением. Пожилой мужчина его выслушал. А затем сказал, что пёс не его, а его сына.

Сын взял его щенком, вроде даже любил очень сильно. Два года носился с ним как с писанной торбой - и будка первоклассная, и прививки, и игрушки лучшие. А потом взял и уехал за границу на ПМЖ. Разом резко. Даже отцу сказал только в день отъезда, наспех собрал сумки. Пса даже не погладил на прощание, так торопился.

- Я же потому и продал дом. Когда с сыном там жили, было как-то весело, хорошо, думал внуков увижу... А сейчас... Мне проще в квартире. Собака мне только о нём напоминает. Уповаю на вашу добрую душу...

Саша горько усмехнулся - хорошо, конечно, придумал, на него свои заботы спихнуть...

- Как его хоть зовут?

- Лёвка.

Он скинул вызов, вышел во двор. Пёс снова выл, не обращая внимания ни на мужчину, ни на еду около себя. Он похудел и немного подрагивал.

Саша, который до этого со злостью кидал в него то тапок, то раздраженно кричал, сегодня просто сел рядом. Молча, не умоляя замолчать. Сел новыми джинсами прямо на землю, прислонился спиной к будке.

- Ну чего ты, чего, Лёв... Простить не можешь? Да уж... такие вещи не прощаются. Ты прямо как я.

Саша сорвал пару травинок, сложил их в несколько раз. Пёс удивлённый близостью нового жильца, стал выть чуть тише.

- Я же тоже думаешь, почему один тут, в сорок пять лет кукую? А потому, что тоже, простить не могу. Жену. За то, что она предала меня.

Лёва перестал выть, посмотрел на Сашу, зашёл в будку, высунул голову и положил на бортик. Саша замахал рукой, словно говорил со своим другом.

-Что ты! Нет, ты не думай. Она не изменила мне. Хотя я даже не знаю, что хуже. Она тайком от меня от ребёнка избавилась. Работу видите-ли не хотела бросать. Говорит, что страшно стало... Её подруга проболталась. Ох как мы ругались, ты бы слышал... Она мне высказала, в сердцах, когда я сумку стал сбирать, мол, или и найди себе молодую... А я ответил, что так и сделаю....

Саша поднял голову наверх на звук пролетающих мимо голубей. Кинул смятые травинки на землю.

-А я же так сына хотел. Она знала. Я не смог простить, хотя она плакала, умоляла потом всё вернуть. У меня сердце болело. Но не простил. Вот уже два года прошло, а я отпустить не могу... Она могла бы мне просто сказать, всё как есть...

Пёс поднял голову и склонил её набок. Саша впервые потрепал его по голове. Легонько так.

- Так что, брат... Надо уметь прощать. Тяжело, конечно, понимаю. Но ты своего хозяина тоже пойми. Может, он не мог по-другому? Может нельзя было по-другому? Прости, так лучше будет.

Лёва снова положил голову на бортик будки, когда-то заботливо сделанной его любимым хозяином, и демонстративно отвернул голову в сторону. Саша молча покивал, мол, понимаю тебя.

- Вот такие мы с тобой упрямцы. А если бы я простил, я бы, наверное, сейчас с женой тут сидел на крыльце и думал, где беседку ставить. Пойду я, Лёва. Джинсы промокли от травы, пока я с тобой тут сидел.

Саша зашёл в дом и вдруг замер - сквозь открытое окно услышал, как гремит по по тротуарной плитке кастрюля, куда он недавно налил свежего супа для Лёвы. Сам того не ведая, он улыбнулся. В душе что-то щелкнуло с такой силой, что он, словно подросток, немного присел, и подняв руку, сжал кулак.

-Йе-е-ес!

А вечером, за чаем, Саша на всякий случай, посчитал, когда у жены будет выходной. Так, между делом.

-Жила бы в деревне, нашли бы тебе тут хорошего жениха с большим домом. А продавцом ты и тут могла бы работать.

-Мам, ну хватит. Я люблю жить в городе, тут... Тут так хорошо...

И тут как нельзя кстати появился Максим.

Он пришёл в салон выбирать шкаф-купе. Высокий, улыбчивый. Говорил негромко, чуть в нос, и когда смеялся, прикрывал рот ладонью, будто стеснялся собственных зубов. И у него была привычка поправлять воротник рубашки, хотя он сидел идеально. Спросил, как её зовут, и через полчаса уже знал где она живёт, что любит и почему до сих пор не замужем.

Лера смущалась, краснела и чувствовала себя шестнадцатилетней девочкой. Когда она подписывала товарный чек, он позвал её на свидание.

- Слушай, а может, поужинаем сегодня? Я знаю одно место, там такие хинкали...

Они как-то быстро начали встречаться.

Максим был идеальным. Дарил цветы, открывал двери, помогал ей с пакетами и всегда находил нужные слова. Он говорил, что она красивая, умная и что ему с ней легко.

- Лер, ты такая необычная. Не то что эти современные, которые только по клубам шатаются да селфи делают на каждом шагу. Всем деньги подавай....

Лера чувствовала себя спасённой. Ей было тридцать, и внутри уже зрела паника - пора, пора, пока не поздно. Часики тикают... А тут такой мужчина...

Через два месяца Максим заговорил про семью.

-Лер, слушай, а давай съедемся? Не до пенсии же по свиданкам бегать. Снимем квартиру. Будешь моей женой.

Она чуть не заплакала от счастья. Представила, как уходит наконец-то из этой комнатушки. Как у них будет своя собственная кухня, где они будут пить кофе по утрам. Как она наконец выдохнет и сможет ходить в одной тонкой ночнушке...

-Только, Лер, квартиру пока платить будем пополам. Так честнее. Ты же за свою комнату платишь, а тут будет целая квартира. С мамой я жить не хочу.

Лера согласилась. Конечно, пополам - это справедливо. И она рада, что он не предлагает идти к его маме. Отдельная квартира, даже съёмная - это уже счастье.

А уж как её мама радовалась за дочь, словами не передать!

-Ну вот, как хорошо! Я приеду в вашу новую квартиру, когда переедешь, там и познакомимся.

Они искали квартиру долго. Объездили полгорода. То дорого, то далеко от работы, то подвал затоплен... Шутили, смеялись...

Наконец нашли. Второй этаж, спальный район, от работы обоим по полчаса на маршрутке. Цена приемлемая.

Лера стояла в полупустой квартире и не верила. Обои светлые. Окна большие. И отдельная ванная! Она почти плакала от радости.

- Макс, это же мечта...

-Да... Сейчас вещи завезём, и заживём.

Они начали таскать вещи. Заносили коробки, вешали шторы, раскладывали посуду. Лера уже представляла, как поставит свой крохотный фикус на подоконник. Как они будут по вечерам смотреть сериалы.

Она вышла на балкон сложит ненужные банки, чтобы потом отвезти маме в деревню. И замерла.

В углу балкона, за старой коробкой, было гнездо. Из веток, травинок и кусочков газет. А в нём сидела голубка. Серенькая, незаметная. Она прикрывала собой двух крошечных птенцов. Плешивенькие серые комочки с тонкими шейками. Они дрожали, но тыкались клювиками в мать.

Голубка испугалась, но не улетела. Она замерла, вытянула шею и уставилась на Леру. Её было очень страшно за своих голубят.

-Макс!

Он подошёл, глянул и поморщился.

-О, боже. Ещё этой грязи не хватало. Погоди, сейчас я их прогоню.

Он шагнул на балкон. Лера думала что он удивится, обрадуется такому доброму знаку, ну уж никак не разозлится... Она решительно встала между голубем и Максимом.

-Стой! Ты что, выгонишь их? Они же маленькие. Они умрут.

- И что? Теперь я должен этих летучих крыс терпеть? Они загадят весь балкон. У нас будут вши, помёт кругом, запах. Мы же только заехали!

Он хотел обойти её, но она встала в проёме, расставив руки.

- Нет. Не позволю.

-Ты серьёзно?

Он смотрел на неё с недоумением, почти со злостью.

-Они же не выживут, голубята еще не умеют летать...

-Выбирай, или я, или эти вонючие голуби.

Лера молчала. Внутри всё похолодело. Она смотрела на него и не узнавала. Тот самый галантный Максим, который дарил цветы, сейчас стоял с перекошенным лицом и требовал, чтобы она выкинула с балкона птенцов...

-Голуби останутся тут.

Максим засмеялся. Коротко, безрадостно.

- Тогда плати за квартиру сама. Я съезжаю сегодня же.

Он кинул ключи на комодик, хлопнул дверью и ушёл.

Лера сидела за столом и пила чай до вечера.

Голубка улетела и вернулась с веточкой. Потом с букашкой в клюве. Птенцы тянули головы, пищали, толкались. Было видно, как мать кормит их, как укрывает от ветра, который временами задувал на незастеклённый балкон.

Лера смотрела на них и в какой-то момент заплакала.

Она не знала, как будет жить в этой квартире одна. Сможет ли платить за неё. Простит ли Максим. Но она знала одно -она поступила правильно.

Поздно вечером она взяла телефон. Набрала номер мамы для обычного вечернего звонка.

- Мам, я квартиру сняла... Приезжай в гости. Но, кажется, я снова одна.

-Что случилось, Лера?

Лера улыбнулась сквозь слёзы.

- Ничего. Я просто хочу, чтобы ты знала - у меня есть красивый балкон. И представляешь, на нём живут голуби!