Двое. Рассказ.
Двое.
В светлой палате в дальнем крыле госпиталя Святого Иоанна, под самым потолком витали сиреневые тени приближающихся сумерек. Их лёгкие словно перо, и почти невесомые крылья едва касались старика, одиноко лежащего в этой палате. Под двумя одеялами, кожа истончилась, бледные нитки вен слабо пульсировали под ней, напоминая больше разломы в земле, чем кровеносные сосуды. Глаза старика были закрыты, голова сильно откинута назад. Он словно спал очень глубоким сном, только вместо ярких картинок в его сне царила темнота, наполняя его сознание непрерывным гулом, который впрочем, уже не особо его тревожил. Тишину в палате нарушало ритмичное попискивание приборов, к которым старик был подключён. Толстые трубки тянулись от изголовья кровати, спутывая всё его тело, словно древние путы, мерно нашёптывал аппарат искусственного дыхания то вздымая, то тяжело опуская меха. Хрупкие пальцы старика, как ветки засыхающего дерева, безжизненно свисали с края кровати. Его собственного дыхания и вовсе нельзя было увидеть, и вряд ли кто бы отважился возложить на всё это окружение хоть какую-то надежду на возвращение старика в мир за пределы этих стен. На тумбочке по правую руку от пациента в высокой вазе стоял букет завядших цветов в перестоялой и почерневшей воде, над которым уже кружилась орда мелкой тли.
— Ты только взгляни на него, — сказал тот, что стоял у двери, весь сияющий будто охваченного лучами восходящего солнца, — в нём совсем ничего не осталось от человека, которого мы знали.
— Ну, — сипло протянул второй, с головы до ног покрытый тёмной мантией, — скажем, ты его знал лучше, да и подольше моего. Мне его только несколько конов назад представили. А ты с ним практически всё время, что он жил.
Тёмный силуэт проплыл мимо кровати старика, не касаясь пола и встал у окна, закрыв собой свет. Они оба смотрели на умирающего человека, не решаясь больше произнести ни слова. Воздух в палате вдруг наполнился мелкими кристаллами льда, они звенели при каждом неосторожном движении и вот-вот сковали бы всё пространство вокруг старика, лежащего под аппаратами, если бы с той стороны, с которой теперь стояла фигура в чёрном не исходила плотная дымка из тумана и пепла.
— Ты не оставляешь мне шанса, — сказал светлый. — Я должен на сей раз разнеси тебя в пух и прах.
— Про прах это ты вовремя упомянул. Думаю, самое время продолжить наш спор. Чур, сегодня правила придумываю я.
— Уж это вряд ли, — улыбнулся первый. — Мы в прошлый раз играли по твоим правилам. Прости, но сегодня моя очередь.
Тёмный расхохотался.
— Да что ты! Скажешь тоже. Вспомни, неделю назад, девочка с пороком сердца. Вспомнил? Кто тогда установил это дурацкое правило, каждый второй козырь бьёт весь кон? Я?
Светлый почесал лоб и громко хмыкнул.
— Это было в прошлый раз? Разве?
— Конечно, — ответила мантия.
Светлый поморщил нос, будто что-то усердно вспоминая, прищурился и, тяжело вздохнув, сдался.
— Хорошо. Будь по-твоему. Сколько тебя знаю, вечно ты всё уравниваешь. Тебе будто и заняться больше нечем, как считать кто сколько раз, какие устанавливал правила.
Они замолчали и снова уставились на старика. Каждый думал о том, как бы полегче на этот раз обойти соперника и при этом не оказаться мошенником. Они столько раз обманывали друг друга, что оба уже не могли вспомнить, когда выигрыш каждого из них был достаточно справедлив и честен.
— Но учти, — сказал тёмный, — больше поблажек не будет. Если я тебя поймаю на шулерстве, весь ход игры аннулируется.
Светлый нехотя кивнул. Это было первым правилом. Всего допускалось не больше трёх основных правил на игру.
— Чья колода? — спросил светлый.
— Давай твоей, мне без разницы. Я просто нутром чую, что сегодня моя возьмёт. Уж сегодня-то мы должны решить, кому он достанется.
— Согласен. Уж слишком долго он висит на мне. Цепкий, зараза.
Они терпеть не могли, когда у них случалась ничья. С этим стариком было именно так. Три раза к ряду.
— Ну ничего, не переживай. Скоро я приберу его к рукам.
— Это мы ещё посмотрим, — криво улыбнулся светлый и бросил на одеяло старика колоду новых, ещё пахнущих небесной типографией карт. — Пусть решит удача, правильно ли он делает, что держится за меня или нет. Начинай.
Тёмный с нетерпением потёр руки, отчего пепел разлетелся по палате чуть дальше своих пределов. Светлый закашлял, отгоняя пепел от себя рукой. Затем они оба опустились на колени у кровати больного.
— Играем до трёх побед, — объявил тёмный, завершая раздачу.
— Так, — светлый сгрёб свои карты.
— И последнее — дама крестей бьёт любой козырь.
— О, батенька, да вы никак решили соригинальничать. Всегда была дама пик.
Тёмный стёр улыбку со своего лица — дабы скрыть удовлетворение от удачно пришедшей карты — и положил на еле заметно вздымающуюся грудь старика козырную карту. Бубновый туз.
— Так надо, — ответил он.
Они ещё раз бросили взгляд на человека, лежащего между ними, совсем как спортсмены на вожделенный кубок перед началом матча и приступили к игре.
Светлый, как обычно, ходил с мелких карт. Шестёрка черви. Тёмный с лёгкостью побил её десяткой, но был бит ещё одной десяткой, против которой тут же выкинул козырного валета. Светлый немного поразмыслил и скинул в биту. Тёмный же начал с козырного короля и не без удовольствия смотрел, как противник, кривя носом, забирает карту себе. Ещё один козырь. И снова Светлый забрал карту.
— Рискуешь? — спросил он.
Тёмный не ответил. Дальше он скинул всю мелочь, что была у него на руках и в эти несколько ходов они разошлись мирно. Однако следующим своим ходом Светлый совершил непростительную ошибку бросив на одеяло сразу две карты. Две дамы, одна из которых была дама крестей. И только, когда его оппонент с довольной усмешкой сгрёб карты к себе, он вспомнил одно из установленных недавно правил и понял, как сильно он поторопился.
— Вот же кара небесная! — в сердцах процедил он, хлопая по одеяло.
— Тише-тише, — успокаивал его Тёмный, косясь на приборы.
В колоде оставалось всего несколько карт, и зелёная линия на кардиомониторе стала заметно ровнее. Писк участился, меха аппарата искусственного дыхания замедлились.
— Внимательнее надо быть, — корил себя Светлый, стуча себя кулаком по лбу.
— Ещё не всё потеряно, мой друг. Мы только завершаем первую игру.
И, как уже стало понятно, первую игру взяла фигура в тёмной мантии. Пепел покрыл собой треть палаты, туман стал плотнее. Послышался совсем слабый, еле слышный стон старика, как будто он пытался что-то сказать сквозь тяжеленую завесу сна. Грудь его под одеялом стала прерывисто подниматься, как если бы его наполняли воздухом изнутри, и со свистом, потом медленно опустилась. Так повторилось раз три-четыре, затем он задышал ровнее. Следившие за этим двое, спокойно вернулись к игре. Тёмный раздал карты и зашёл с восьмёрки пик. Затем Светлый несколько раз его атаковал более сильной картой, тот с силой отбивался, два раз брал себе почти все карты, что ему кидал Светлый и в итоге с треском сдал этот кон. Теперь, когда силы сравнялись и в палате тени снова уступили место свету, приборы стали работать исправно, будто их кто-то быстро и незаметно починил. Старик дёрнул веком и чуть не открыл глаза, но Светлый, увидев это, приглушил свет, исходящий от него самого и зачем-то перешёл на шёпот.
— Вот теперь всё по-честному. Теперь есть все шансы наконец отыграться и дать этому бедолаге ещё один шанс.
— Никаких шансов, — отрезал Тёмный, перетасовывая колоду. — Остался последний кон и всё решится.
— Может, как в прошлый раз, — упрашающим голосом предложил Светлый, — до трёх побед подряд?
— Ещё чего? Хочешь опять доиграться до ничьей? Нет уж, давай, как договорились изначально. И потом, правила установил я и даже не думай просить меня, чтобы я их пересмотрел.
— Да и ладно. Что это я, в самом деле, не уверен своих силах что ли? Ты прав, прав. Пора уже окончательно решить, кому он достанется. Я, конечно, держусь за каждого из них, но не до такой же степени, в конце-то концов. Всё должно быть по-честному.
— К тому же, нужно уметь проигрывать, старина, — прохрипел Тёмный.
— Да-да, безусловно. Безусловно. Давай продолжим уже.
И первая карта нового кона упала на грудь старика. Светлый озадаченно посмотрел на неё, потом посмотрел в свои карты, нахмурил брови и недовольно хмыкнул. Подумал ещё несколько секунд и сделал ход. Тёмный рассмеялся.
— Тише ты, — стыдливо глядя на соперника, попросил Светлый.
— Да ты явно обезумел, старина, — давясь хохотом, Тёмный указал на карту, вброшенную соперником. — Кто ж так играет?
— А что не так-то?
— Смотри, — сказал Тёмный, — я зашёл с самой мелкой карты. Ты бьёшь её одной из самых сильных карт, а игра только началась. При этом ты совсем не думаешь наперёд. И ты знаешь, что я знаю, что у тебя нет почти козырей. Да, собственно, у тебя совсем мало хороших карт, и ты….
— Постой-постой. Но ведь ты сам говорил, что дама крестей бьёт любую карту, даже козырь.
— Я дам тебе один совет, — вместо ответа произнёс Тёмный, и его глаза сверкнули хитрым огнём. — Никогда не спорь с тем, кто придумывает правила. Тем более, если у него тёмная душа. А если сел играть по его правилам, то не удивляйся, если что-то вдруг идёт не так.
Светлый на минуту задумался. Сначала ему показалось, что он не так понял слова Тёмного, но потом он всё же нерешительно спросил:
— То есть, ты хочешь сказать, что тот, кто придумывает правила, имеет полное право жульничать?
Тёмный вздохнул.
— И как часто ты так делал?
— Ну, — протянула фигура в тёмной мантии меняя позу и подкладывая под себя другую ногу, — не то, чтобы слишком часто.
— И почему ты решил признаться в этом только сейчас?
— Ты хотел сказать, именно сейчас?
— Неважно, — голос Светлого стал резче и требовательней. — Отвечай.
Его свет стал тускнеть.
Тёмный улыбнулся.
— Да брось. Ну сколько можно бороться за жизнь старика? Я лишь хочу ускорить процесс. Поддайся и всё. Чего тебе стоит?
— Поддаться? Тебе?
— Да. Одним больше, одним меньше. Какая разница? Ты же сам прекрасно видишь, что он уже не жилец. Ну, выиграешь ты сейчас, и что с того? Всё равно он долго не протянет и уже через пару недель мы опять сюда вернёмся, а того хуже придёт кто-нибудь другой вместо нас и старика ждёт мучительная смерть. Ты же знаешь, как это бывает: какие-нибудь новички решат позабавиться и подойдут к этому вопросу жестче. Просто так, смеху ради.
С каждым словом произнесённым Тёмным, у Светлого глаза наливались кровью. Он то сжимал, то разжимал кулак руки, в которой не держал кары.
— Да кем ты себя возомнил, чёртов бес! — взорвался он.
— Успокойся, старина. Это всего лишь наша служба.
— Просто служба? Просто служба? — Светлый уже ревел от гнева. Он вскочил на ноги, резко махнул рукой и швырнул все свои карты в лицо товарища. Тот даже не вздрогнул. — А для кого-то это вся жизнь. Их жизнь. И жребий должен быть предельно честным. Честным, ты слышишь меня? Господи! Да скольких ты уже так, а?
— Не богохульствуй, дурак, — спокойно ответил Тёмный, поднимая карты с пола.
— А девочка? Та девочка с пороком сердца неделю назад. Ты?...
— Хочешь спросить, честно ли я играл?
Светлый кивнул, он не сводил глаз с Тёмного. Молчание Тёмного ответило за него.
— Ты и там мухлевал?
— Зачем сразу мухлевал? Я просто тебе поддался.
— Почему?
Тёмный снова вздохнул, как будто ему не хотелось этого говорить. Как будто он собирался объяснять что-то очевидное кому-то очень глупому.
— Потому что она молода и она ещё может пожить. А ты взгляни на него, — он рукой с картами указал на больного. — Зачем ему дальше так лежать тут? Разве не проще освободить его? Здесь и сейчас. Уйдёт мирно, как я и предлагаю. Без мук, во сне.
Он выдержал паузу, затем тоже поднялся.
— Я понимаю, ты к каждому из них привязываешься, тебе жалко расставаться с ними. Но такова наша работа. И иногда в этой работе просто необходимо нарушать какие-то правила, чтобы сделать лучше для них.
— Но как? Ты..?
— Ты мыслишь стереотипами, друг мой. Впрочем, как и все вы, Светлые. Думаете, что раз мы на стороне смерти, то нам чужды такие чувства как жалость и сострадания. Не все мы такие.
— Тогда в чём смысл? Смысл этого всего.
— А кто сказал, что он должен быть? Вот, например, этот старик. Сколько он прожил? Восемьдесят шесть?
— Восемьдесят семь, — поправил Тёмный, тяжело дыша. Он ещё не успокоился.
— И сколько раз за всё то время, что мы за него боремся, ты видел в этой палате его родных? Хоть одного из них?
Светлый не ответил.
— Правильно. Ни разу. Ты и в этом будешь искать смысл? Нет никакого смысла, дружище! Нет. Есть только жизнь, которая стоит того, чтобы за неё цепляться и жизнь, которая не стоит ничего. Пустота, понимаешь? И вот в его восемьдесят семь у него нет никого, кто бы его действительно любил. Никого, кто бы даже в таком его состоянии хоть раз бы его навестил. Ты только посмотри на эти жалкие цветы. И ты действительно думаешь, что он сам будет рад своему выздоровлению?
— Думаю, что нет.
— Вот и я о том же.
Светлый всё ещё тяжело дышал.
— Ну что, мир? Мы можем наконец закончить с ним?
— Ты заставляешь меня идти против собственной совести.
— Ой, да я тебя умоляю. Кто действительно и идёт против своей совести, так это его дети. Совести нет у них. Ты же знаешь, у него были дети?
— Были. Трое сыновей.
Тёмный улыбнулся, услышав именно это слово. «Были».
— Обещаю, — сказал он, протягивая Светлому свою тёмную руку. Пепел заполнял собой уже всё пространство палаты. — Когда через несколько лет кто-нибудь из его сыновей попадётся нам, я буду играть так честно, как только могу. Возможно, даже дам тебе право выбирать правила. И тогда ты сам решишь, выиграть тебе или проиграть. Кара или прощение. Идёт?
Светлый прищурился. Эта идея ему явно пришлась по душе. Отыграться за старика на его же неблагодарных детях, а почему бы и нет.
— Обещаешь?
— Вот тебе моё наитемнейшее честное слово.
Слабая улыбка тронула губы слуги жизни. Он медленно поднял свою руку, и какое-то время ещё колебался.
— Ну не знаю, не знаю, — его голос снова стал мягче. — Стоит ли мне доверять тебе.
— Слушай, если между жизнью и смертью всегда будет только полное понимание и безоговорочное доверие, в нашей работе, как ты говоришь, и в самом деле не будет никакого смысла.
Светлый сдерживался как мог, но в самый последний момент его разобрал смех. Он смеялся над последними словами своего напарника и пожимал его руку. Затем они оба бросили последний взгляд на предмет своего спора, старика, увидели, что его дыхание становится всё слабее и слабее, увидели, как выпрямилась зелёная линия на кардиомониторе, как закатились под закрытыми веками глаза старика и вышли из палаты.
(С) Ренат Тажеев