AzazelSport

Маша хочет встречаться с Егором. Он ей нравится, она считает его сексуальным, и, хотя они просто друзья, ни о чём кроме секса она не может думать. Ей начинает казаться, что он тоже на неё подзалип, особенно сильно ей начинает казаться это, когда он её обнимает — больно уж нежно. Ей даже кажется, что он её вот-вот поцелует. Но он не целует никак. Негодяй.

Масла в огонь подливает то, что он временами говорит с ней о сексе, и даже иногда делает комплименты её заднице. А ещё то, что она знает, что если она опоздает на метро, то может остаться у него на диване, он предлагал это даже как-то.

Маше страшно самой сделать шаг вперёд, ну или хотя бы поговорить об этом. А вдруг откажет? Как же мы после этого дружить будем? Маша боится выглядеть глупо.

И тут Маша придумывает себе Игру. Называется «Ты меня соблазняешь».

Маша говорит: «Ну, здравствуй ДРУГ Егор», с таким мощнецким акцентом на слове «друг». Намекает как бы.

Маша начинает рассказывать подругам, что он за ней ухаживает, и сама начинает в это верить. Вместе с подругами они делают вывод, что он тормоз — это на самом деле он её хочет, она вот тут вся такая готовая, а он никак не рискнёт уже.

Маша говорит ему по-телефону «забери меня» или «встреть меня», а когда они выпили кофе — «отвези меня», а потом «приезжай ко мне». И обижается, что он этого не делает.

Ну и так далее. В эту Игру она играет в одно лицо, безуспешно пытаясь вовлечь в неё Егора. А он ни сном ни духом. Ему и в голову не приходит, что она что-то задумала. Он тоже в кого-то там влюблён, и поэтому встречается с ней такой окрылённый. А она думает, что это про неё. А иногда он встречается с ней уставшим, а она начинает переживать — «Что я не так сделала? Почему он больше не рад меня видеть?»

Когда-то в детстве я играл с бабушкой в карточную игру на троих. Но так как нас было только двое — третьим был «дурак». Мы сдавали карты на троих, и карты третьего просто клали на стол рубашкой вверх. Когда был его ход, мы просто брали верхнюю карту.

Странно было обижаться на дурака, что он неправильно походил. Но Маша обижается на Егора.

Маша — дура.

А в кого влюблён Егор? Егор влюблён в Дашу. Даша однажды просто пришла и сказала: «Ты мне нравишься. Моё дело — предупредить. Я не знаю, что из этого выйдет, я от тебя ничего не ожидаю. Может быть, ты сейчас развернёшься и поедешь к другой, но это не помешает мне любить тебя. Я уже благодарна тебе за чувство влюблённости, окрылённости и бабочек в животе, которых ты подарил мне своим появлением.»

А к какой другой он после этого поедет? К Маше-дуре? Пффф...

– Проводишь меня? – спрашивает Настя.
Я пытаюсь открыть глаза. Ресницы склеены, так что мне надо протереть глаза. Открываю глаза. Надо мной тонкий Настин силуэт. Тело ломит, мозг разрушен. Где я? Сушняк жескарёвый.
– А?
– Ты меня проводишь? – повторяет она.
Хриплю:
– Ща, погодь.
Встал, пошатнулся, добрёл до стола. Хы, из всех напитков осталось только шампанское. Приложился. Горлу стало легче, откашлялся и закурил, постепенно припоминая свою биографию в последние два дня.
Новый год вспоминается без труда. Встречали у Михи. Хорошо отметили, это точно. Потом поехали с Настей ко мне. Первое. Отмечали уже вдвоём, но потом завалились друзья. Ага, точно. Потом… Потом я, кажется, отключился. Я дома.
– Сколько время? Где все?
– Пятый час, скоро утро, все уже разошлись, мне тоже пора – мама беспокоится. Так ты меня проводишь?
При мысли о том, что мне надо одеваться, выходить в морозную ночь и переться куда-то в другой конец города мне становится хреново. Я сажусь на диван, голову на подушку, прикрываю глаза. Мне становится очень хорошо.
– Да, Настён, конечно. Сейчас, минут пять подожди.
Считаю про себя до трёхсот, очень медленно, чтобы не нарушить сонный кайф и покой в теле. Мне хорошо…



Звонит телефон. В сознание вкрадчиво проникает незатейливая мелодия – ощущение, что она разъедает мозг. Мне вскрыли череп и поливают мозги кислотой, разъедающей извилины. Просыпаюсь. Голова переживает серию ядерных взрывов. Встаю – в глазах темнеет.
На ощупь нахожу трубку. Моё «алло» слышится как «кхло».
– Андрей! – слышу голос Настиной матери. – Андрей! Ну наконец-то! Весь день звоню! Что случилось? Где Настя? С ней все в порядке? Мобильный не отвечает! Ни твой, ни её! Дай ей трубку!
Настя! Озираюсь, но её нигде не видно. Похоже, в туалете. На том конце надрывается тетя Юля.
Прокашливаюсь и отвечаю.
– Тетя Юля, все нормально, я как раз собирался её проводить. Сейчас дам ей трубку.
Обхожу квартиру, заглядываю в ванную и туалет, осматриваю кухню – Насти нигде нет. Психанула и ушла сама?
– Теть Юль, видимо пока я дремал, она взяла такси и уехала сама. Не переживайте, скоро приедет.
– Ты её посадил в такси? Во сколько это было?
– Ээ… – вспоминаю Настино «пятый час, скоро утро…». – Часов в пять.
– В пять? Пять? Уже одиннадцатый час!
– Дня? – на автомате уточняю я.
– Ночи!!! Да что же это такое! – захлебывается трубка. – Ааа!
Тетя Юля рыдает. Я резко трезвею…



Когда тухнут мечты, а реальность перестает раздражать, когда делаешь не потому что хочешь, а потому что надо, когда в душе вакуум, а температура сердца достигает абсолютного нуля, надо выпить. И пусть водка пьется как вода, а пиво ты глотаешь не с наслаждением, а огромными частыми глотками, главного – алкогольного опьянения – ты добьешься.
Настю, вернее её синий вздутый труп нашли какие-то рыбаки. Ёе долго насиловали, потом ещё дольше били монтировкой по голове. А потом сбросили в озеро.
Мечты именно тухнут, распространяя гнилостно-сладкий запах недостигнутой цели: жизнь с самой лучшей девушкой из всех, которые встречались тебе. Жизнь с девушкой, в которую ты влюбился сразу и бесповоротно. Жизнь с девушкой, во всем тебя понимающей и мечтающей родить тебе детей.
Прощаясь с мечтами, ты заливаешь в себя всё больше и больше. Алкоголь ураганным ветром развевает внутреннюю вонь, и наступает пробуждение разума, очищенного от горечи и обиды на себя, её, того таксиста, жизнь. А мечты и цели, только что бывшие в последней стадии разложения, воскресают, и снова ярки и прекрасны, и, очень важно, близки.
И я воскрешаюсь вместе с ними. Воскрешаюсь от её голоса:
– Проводишь меня?
Я пытаюсь открыть глаза, но они не открываются. И тогда я вытягиваю руки, нахожу Настю, обнимаю её, и тащу на себя. Пытаюсь поцеловать, но она уклоняется и повторяет вопрос:
– Ты меня проводишь?
– Да, любимая. Будешь моей женой?

- Ирочка, солнце, проснись! Проснись! – в отчаянии шептал Игорь дрожащим голосом.

Ира не просыпалась. Широко открытые глаза застыли, руки раскинулись по полу. Игорь целовал Иру, её лицо, губы, глаза, шептал её имя, пытаясь разбудить, но Ира не просыпалась. Из её пробитого черепа вытекла небольшая лужица крови. Кровь уже застыла.

- Ирочка, солнышко моё, я сейчас тебе голову помою, - обезумев от горя, решил Игорь и бережно поднял её тело.

Её волосы, прилипшие к полу, с сухим треском оторвались. На паркете остался клок волос в черной застывшей луже. Кругом видны осколки посуды.

- Ничего страшного, Ирочка, - успокаивал жену Игорь, - новые отрастут, еще лучше.

Забыв, что хотел сделать, Игорь перенёс тело Ирины на диван. Долго гладил ее по голове, потом сел рядом и отрешенно уставился в пол.

В кроватке надрывался от крика их с Ирой маленький малыш. Уже был полдень, но его так никто и не покормил. В крике отчетливо слышалось «Ммаа-ммаа!».

Ира бы обрадовалась этому. Они с Игорем часто спорили, каким будет первое слово их сына.

Но сейчас Игорю было не до сына. В расколовшееся похмельное сознание стала возвращаться память.



- Солнце, а ты кого больше хочешь? Мальчика или девочку? – спросил Игорь.
- Я? Конечно мальчика, - уверенно ответила Ира. – Он будет старшим братом для Насти.
- Какой Насти? – не понял Игорь.
- У нас после Андрюшки будет дочка. Настенька. А Андрюшка будет её защищать. Понятно, дурачок? – улыбаясь, спросила она.
- Понятно, - счастливо ответил он. – Я люблю тебя!
- И я тебя люблю, - засмеялась она и повалила его на кровать.

Никого и никогда Игорь так не любил, как Иру. Ирочку. Игорь как-то проводил локальную сеть в одном офисе. Там он с ней и познакомился. В кои-то веки решился и пригласил её на свидание.

К его удивлению, она не стала отшучиваться, а просто согласилась. Повстречались полгода, да и решили жить вместе. Родители их гражданский брак не одобрили, но прошел год, и Игорь женился на Ире. А еще через год на свет появился Андрюшка.

Жили душа в душу. Игорь взял на свои плечи немало: стирал пеленки, ночами вставал к пробудившемуся сыну, часами гулял с ним в парке, готовил молочные смеси. В общем, помогал Иринке как мог.

Зарабатывали они немного, но на жизнь хватало. Родители помогали, опять же.

Молодая счастливая ячейка общества.



- Ты где был? Четыре часа ночи!
- П-пиво п-пил, - заплетающимся языком вымолвил Игорь.

Ирина поморщилась. От Игоря сильно разило перегаром. Он еле стоял на ногах и если бы не закрытая дверь, об которую он оперся, рухнул бы на пол. Игорь стоял с закрытыми глазами, сжимая в руке недопитую бутылку пива. Его мутило от выпитого. Куртка была вымазана штукатуркой, а штаны украшали брызги рвотной массы.

- Ты позвонить хотя бы мог? Я ждала, мучалась, всех друзей твоих обзвонила! Дома денег нет, а он идет пьянствовать! Рожа твоя бесстыжая! – постепенно закипая, тихо, чтобы не разбудить ребенка, выговаривала Ира, одновременно раздевая мужа.

Ира принялась за ботинки. Развязывая шнурки и бормоча проклятия и ругательства в адрес провинившегося мужа, она не заметила, как Игорь открыл глаза. Он аккуратно поставил бутылку пива на пол, полез за сигаретами, вытащил одну и закурил.

Ира от удивления перестала говорить. Игорь никогда не позволял себе курить дома, зная что табачный дым очень вреден для малыша.

- Сейчас же погаси! – потребовала она.
- С-слы-ышь… ты… с-стерва… ум-молкни! – слова Игорю давались тяжело. – Я в доме хозяин, и что хочу, то и делаю!
- О ребенке подумай! – воскликнула Ира. – Своло…

Корявый, но сильный удар кулаком в челюсть заставил Иру замолчать. Никогда Игорь не позволял себе не то что бить жену, но и повышать на неё голос.

- Знай, с-сука, с кем разговариваешь! Еще х-хочешь? – показав для убедительности кулак, спросил Игорь.

Ира подняла глаза. Из уголка рта потекла тонкая струйка крови. Не говоря ни слова, Ира влепила ему пощечину. И получила в ответ от мужа удар коленом в живот. Потом левой рукой в грудь, а правой – снова по лицу.

Сквозь стекающую из рассеченной брови кровь Ира видела ухмыляющееся лицо Игоря, сигарету в его зубах и злые прищуренные глаза. За окном был слышен смех соседей – еще одной семейной пары, которая возвращалась домой с какой-то вечеринки. В кроватке обеспокоено завозился малыш.

Скрючившись от боли, Ира побежала в ванную. Скорее, скорее закрыться там от обезумевшего Игорёчка, а потом он проспится, протрезвеет и все будет хорошо. Ему еще стыдно будет. Да, он извинится, а потом они все вместе поедут к родителям, где будут пить пахучий ароматный мятный…

У Иры потемнело в глазах, и ее тело беззвучно рухнуло на пол.

Сзади стоял Игорь и удивленно крутил в руке окровавленное горлышко от бутылки с пивом. Постояв, Игорь пошел на кухню и выкинул горлышко в ведро с мусором. После чего со спокойной душой пошел спать.



- Вот ты, Игорян, не обижайся, но ты самый настоящий подкаблучник! – безапелляционно заявил Костя.
- С чего ты взял? – с недоумением спросил Игорь.

Костя вытащил его в этот бар прямо с работы. Игорь долго отнекивался, но в итоге не сумел отказать лучшему другу, которого он не видел уже с полгода. Да, точно полгода. Последний раз они виделись, когда вместе пьяные и счастливые орали в три часа ночи под стенами роддома песни. Потом они всю ночь пили водку у Игоря дома, празднуя рождение его первенца.

Иру Игорь предупредить о своей задержке не сумел, поскольку их домашний телефон был постоянно занят. Видимо, Ирина болтала с кем-то из подружек.

- Раньше мы часто виделись? – спросил Костя.
- Каждый день практически, - ответил Игорь.
- Вот! – удовлетворенный ответом друга, сказал Костя. – А сейчас?
- У меня же ребенок, Костя. Семья и работа отнимают все время, не высыпаюсь периодически, какие уж тут пьянки, - попытался объяснить Игорь.
- Так какой же ты мужик тогда? А жена на что? Еще скажи, что ты пеленки стираешь, посуду моешь…
- Стираю, мою, - подтвердил Игорь.
- Не стыдно? Это же прямые женские обязанности! Ты зарплату домой приносишь?
- Всю до копейки Иринке отдаю.
- Вот и все! Ты – добытчик, твое дело деньги зарабатывать, а все остальное – хозяйство, ребенок - должно быть на жене твоей.
- Костя, честно говоря, ты прав. Устаю я жутко, не помню даже, когда вот так вот последний раз сидел и пил пиво. Но с Иркой ссориться не хочу, иначе запилит. У нее язык знаешь какой острый, - пожаловался Игорь.
- Язык острый? А кулаки тебе на что? – спросил Костя и покрутил кулаком под носом друга. – Слово вякнет, бей в табло. И весь базар. В следующий раз будет умнее и язычок свой заткнет поглубже. Или ты всю жизнь хочешь у неё под каблуком пробыть?

Слова Кости запали Игорю в душу, найдя благодатную почву. Игорь давно уже был недоволен своей жизнью и с тоской смотрел в будущее. И, как начало новой жизни, решил Иринке не звонить. «Пусть поревнует, поволнуется», - злорадно подумал Игорь.

- Может водки? – усмехаясь, спросил Костя. – Или жены боишься?
- После пива… - задумался Игорь. – А, давай!



- Ты позвонить хотя бы мог? Я ждала, мучалась, всех друзей твоих обзвонила! Дома денег нет, а он идет пьянствовать! Рожа твоя бесстыжая! – постепенно закипая, тихо, чтобы не разбудить ребенка, выговаривала Ира, одновременно раздевая мужа.

Игорь открыл глаза. Ира сидела на корточках и пыталась расшнуровать его ботинки. Живая! Это всего лишь сон, слава Богу! Но какой реальный! При мысли, что было бы, если бы все это оказалось правдой, Игоря покрыла испарина. Надрывающийся в крике Андрюшка, убитая им Ирочка, суд, длительный срок заключения, вдребезги разбитая жизнь. Кошмар какой-то.

- Милая, любимая, солнышко мое! Прости меня, прости меня, дурака, не смог я дозвониться и предупредить, а потом запамятовал. Любимая!

Игорь присел и обнял жену. Покрывая её лицо поцелуями, он гладил ее по волосам и шептал нежности.

Игорь сам снял ботинки, взял на руки Иринку, и не переставая целовать, понес ее в кровать.

- Сумасшедший!
- Люблю тебя!
- И я тебя люблю, Игорёчек, – прошептала счастливая Ира.

Они долго занимались любовью, а потом, обнявшись, уснули. Руки любимой жены крепко обвили его шею, так туго, что Игорь чуть не задохнулся. А потом ушел в небытие, погрузившись в сладкий сон.

*

Проснувшийся Валёк заорал на всю камеру:

- Новенький повесился!
- Да и хрен с ним! Кто он такой вообще? – поинтересовался урка с худыми жилистыми руками.
- По сто пятой шел, вроде, - вспомнил рассказ новенького Валёк. - Жену по пьяни бутылкой по голове огрел. Та и скопытилась…

Игорь был мертв. Но в последние мгновения жизни он был счастлив, это точно.

Зима в этом году выдалась тёплой. Старик и не помнил, когда раньше было такое, чтобы поздней осенью стояла плюсовая температура, а дети во дворе играли не в снежки, а классики. В ноябре-то. Всех признаков зимы – короткий день да длинная ночь. А так – всё как летом. Вон мужики в беседке у гаражей в шахматы играют; Олька, Маруськина дочка (а не внучка ли?) с мячиком у стенки играет; молодёжь пиво пьёт у подъезда.

Старик окинул взглядом двор. Метрах в двадцати что-то усердно вынюхивает Гиссар, стариковский пёс. Чуть дальше виднеется старый забор. Забор настолько ветхий, что даже совсем мелкие ребятишки с легкостью отрывают от него очередную доску для каких-то своих новых, непонятных старику игр, после чего местный председатель, размахивая клюкой, гонялся за ними, грозясь вступить в половые отношения не только с виновниками, но и с их родителями.

Гиссар вальяжно подходит к дереву и задирает ногу. Деревья во дворе высокие, выше дома вымахали. Спасибо им, летом даже в полуденное знойное солнце дома прохладно. Старик помнит, как они всем двором сажали эти деревья. Анька с Машенькой были маленькими, а Ваньки даже в планах не было. Было им с женой чуть за тридцать, и жизнь-то вся ещё впереди была, чего они, молодые не особо-то и понимали, думая, что вот оно, всё, молодость прошла, а с нею вместе и жизнь закончилась, а впереди только дети, работа, «Столичная» с оливье по праздникам, да мандарины с «Советским» шампанским в Новый год. Да, ещё они коммунизм строили, а впереди было светлое будущее. Вот оно будущее, самое настоящее будущее. Беспросветное.

Обнюхав сделанное, Гиссар бежит к песочнице. В песочных россыпях копошится детвора. Присматривает за ней свора никчемных старух, обсуждающих представительниц первой древнейшей, коими, на их взгляд, являются все соседи женского пола. Старик вздохнул. Сплетни и пустопорожние разговоры он считал занятием злобным, от безделья и не от хорошей жизни, но вступать в споры с бабками не решался, не хватало ещё, чтоб и ему на старости начали косточки перемывать. Одного раза хватило. «Курицы вы, и мозги ваши куриные», - как-то не сдержался старик. С тех пор весь двор знал, что в войну Александр Никитич Прохоров служил в гестапо. И даже вынесенные во двор советские ордена и медали не всех убедили. «Нет дыма без огня», - твёрдо верили в народную поговорку одни. «Сергеевна-то зря говорить не будет», - шептались с уверенностью в непогрешимости Фаины Сергеевны другие.

- Здравствуйте, Сан Никитич, - поздоровалась Алевтина, проходя мимо с корзиной свежевыстиранного белья.
- Здравствуй, здравствуй, - ответил старик. – Всё модничаешь?
- А то ж! – воскликнула Алевтина. – Да только кто на меня смотрит?

«Посмотрят, Алевтина, обязательно посмотрят», - подумал Прохоров. И, правда. «О, пошла, шалава!», - зашептались курицы. – «Ишь ты, вырядилась как на блядки!».

Алевтина и в сорок лет имеет неисправимую привычку тщательно готовиться к каждому выходу в свет. Пятиминутный выход во двор для развешивания белья тоже приравнивался к выходу в свет. Никитич помнит время, когда Алевтина с его Анькой местных пацанов с ума сводили. Анька сейчас в Канаде, присылает на Рождество открытки, а Алевтина вот она, три раза замужем, в поисках четвёртого. Дома – сын-балбес, великовозрастный Эдик: работы нет, да не надо, зачем, и так хорошо живется. Перебивался Эдик какими-то смутными заработками, а чаще размышлял: где, как, да за чей счет.

Старику уже под восемьдесят. Гиссара, туркменского алабая, старику подарили бывшие сослуживцы на семидесятилетний юбилей. Никто не думал, как такую собаку будет содержать старик, живущий на пенсию. Просто кому-то из милицейского начальства это показалось удачной идеей. Но пёс не привередничал, ел то, что покупал старик на выкроенное из пенсии, да и в столовой, находящейся неподалеку, подкидывали, что оставалось.

Из-за густых, подёрнутых сединой бровей, взгляд Никитича всегда хмурый и насупившийся. Спина прямая, несгибаемая, такая, какую должно иметь офицеру милиции, да не в той, что сейчас, где боровы жирные верховодят, а той, где за честь, за совесть, где «вор должен сидеть в тюрьме», а «человек человеку брат».

Пёс похож на хозяина. Такой же взгляд исподлобья, та же молчаливость. От Гиссара не добиться бесполезного лая. Зачем тратить время на лай, если можно просто вцепиться, вырвать кусок мяса и куснуть ещё? Алабаи не боятся никого. Предки Гиссара, случалось, вступали в неравную схватку с медведем или барсом. Одним словом – волкодавы. Но волкодавами кличут не потому, что могут в одиночку справиться с волком или других хищником. Отсутствие страха перед дикими волками, барсами, медведями, вот что делает собаку волкодавом.

Подобным волкодавом в годы службы был и Прохоров. Не робел ни перед ворами кавказскими, ни перед руководством партийным, тем более не гнулись коленки при виде заточки иль ствола направленного в лицо.

Так и жил. Чужого не брал, подонков не боялся, не врал, не подличал, по совести жил, по совести и умирать собирался.



- Гиссар, ко мне!

Пёс подбежал к старику, язык наружу: «Что, хозяин?».

- Пойдем, пройдёмся! Рядом.

Старик гладит пса, тяжело поднимается - ноги не те. Гиссар прижимается к ноге, позволяя Александру Никитичу опереться о загривок. Неторопливо шагая, оба движутся со двора – в сторону аллеи, «подышать». Гиссар сосредоточен: не торопится, не забегает вперёд, не отстаёт – страхует.

Бывало, во время таких прогулок старик падал, а пёс подкладывался под него, чтобы смягчить падение. Каждые пять-семь минут Никитич останавливается отдышаться. Пёс садится рядом, смотрит в глаза, спрашивая: «Ну что, старичок, совсем форму растерял?». «На себя посмотри, язык до асфальта!», - отвечает Прохоров, и они идут дальше.

Так, разговаривая, отдыхая, дошли до аллеи, отсиделись на лавочке и направились назад к дому. По дороге старику стало совсем плохо, и путь занял больше часа. На лестнице Гиссар обеспокоился, заволновался, стал торопить старика: «Дома что-то не так, поторопись, старый ты пень!». Собирая последние силы, Александр Никитич послушал пса и, не слушая сердце, которое стучало «стоп-стоп-стоп», стал подниматься быстрее.

Дверь не заперта. Свет, который старик всегда выключал, сберегая электроэнергию, включен. Гиссар, убедившись, что хозяин зашел, рванулся в спальную комнату. Старик услышал чей-то вскрик, возню, сдавленное рычание Гиссара. Громкий крик: «Ах, сука, тварь, отпусти!». Прохоров спешит в спальню. Ящики открыты, белье из шкафов выброшено на пол, кое-где раскиданы ордена, медали. В углу на полу скрючившийся мужской силуэт, над которым, рыча, нависает Гиссар.

- Фу! – кричит старик.

Подрагивая от возбуждения, Гиссар нехотя отпускает вора и садится рядом. Прохоров прищуривается и узнает в незваном госте соседского Эдика, сына Алевтины.

- Эдька? Ты какого рожна влез сюда? Чего надобно? – тут старик замечает напиханные по карманам ордена с медалями и вскипает. – Ах, ты, подлец, твою мать, ты чего надумал? Кровью полученные ордена воровать? Мы ж за тебя, за будущее твое кровь проливали, гаденыш! Да я тебя за такое…
- Пошел на хуй, дед! За собаку свою еще ответишь! – орет опомнившийся от первого шока Эдик, встает, пихает старика и убегает.



- Слыхали, слыхали? Прохоров-то копыта отбросил.
- Да ты что? Это после того случая что ли?
- Ну да, когда он на Алевтинкиного Эдика пса своего натравил. Она ж это так не оставила, заявление в милицию написала.
- И чего?
- Приняли. Штраф деду влепили, и пса усыпили.
- Эту страхолюдину-то? Ну, слава Богу, есть справедливость на свете! А то у нас тут дети малые по двору шастают, и псина прохоровская туда же! Я ему сколько раз говорила, что заявление на него напишем, что собаку свою без поводка выгуливает? А он все посмеивался, старый хрыч. Вот и досмеялся!
- Не говори. А то, что сам упокоился – с сердцем у него что-то было – так давно пора, засиделся Никитич на этом свете.
- И то верно. Да так ему и надо, гестаповцу этому. Заслужил.
- Конечно, заслужил. Боженька, он ведь все видит…

Фаина Сергеевна перекрестилась.

– Бабушка, а к нам придёт Дед Мороз?
– Нет, Вадик, не придет. Дед Мороз приходит только к хорошим деткам, – ответила бабушка.

Вадик насупился. Вадику шесть лет, и он никогда не видел настоящего Деда Мороза. На утренник в садик к ним приходили какие-то дяденьки с искусственной бородой из мочалки, но то, что они ненастоящие Деды Морозы, было ясно всем, даже самым маленьким.

– Бабушка, а к Пашке в прошлом году Дед Мороз приходил, а ты говорила, что он хулиган.
– У твоего Пашки родители воры и бандиты. У них денег много.
– Значит и подарка не будет? – окончательно расстроился Вадик.
– Не будет. Ты, Вадик, не мешай мне, иди, посиди телевизор посмотри. Мамка-то твоя с хахалем своим гулять ушла, а мне тут с тобой маяться.
– Бабуля, а ты не майся, садись и тоже смотри телевизор.
– Вот ещё! Ты думаешь, у меня время есть? Готовить надо! Завтра гости придут, мамка твоя сама-то ленится, всё устала она, да времени у неё нет. Так что же, позориться теперь? А потом будут говорить, что у Сельяновых дома шаром покати, гольный чай да конфеты на столе. Это в Новый год-то!..

Бабушка продолжает ворчать, но Вадик её не слушает, погружённый в собственные мысли. Как же так несправедливо получается на свете? Вот Пашка – хулиган, воспитателей не слушается, всё ломает, вечно капризничает, но к нему и Дед Мороз приходит, и подарки ему дарят. Да какие подарки! Дорога железная, вертолёт радиоуправляемый, костюм робота, геймбой… Да много всего. А вот Вадик – спокойный, послушный, не балуется, а ему – ничего. Бабушка говорит, что денег нет. А зачем деньги Деду Морозу? Он же добрый дедушка, подарки не за деньги дарит, а просто так, в крайнем случае, за стишок или песенку. На всякий случай Вадик выучил несколько стихотворений из детской книжки, но после разговора с бабушкой понял, что это была пустая трата сил.

В углу грустно стоит маленькая искусственная ёлочка, скупо наряженная гирляндой из цветной бумаги, дождиком и несколькими потускневшими от времени советских времён игрушками. Дядя Миша, мамин хахаль, с гордостью принёс её после прошлого Нового года и со словами «гля, какой-то урод выкинул, почти новая» вручил маме. Ёлку эту они наряжали вместе с бабушкой.

Вадик вообще почти всё время проводил с бабушкой, маминой мамой. В садик ведёт бабушка, из садика – бабушка, к врачу – бабушка, на прогулку – с бабушкой. «Вадик, немедленно слезь!», «Вадик, не трожь собаку, она вшивая!», «Вадик, живо сюда!», «Никаких шоколадок, Вадик, от них зубы портятся!». Угрозу для Вадика, по мнению бабушки, представлял весь мир, и даже доктора «с их купленными дипломами» знали куда меньше бабушки в отношении вирусов и бактерий, единственной целью существования которых было нанести вред Вадику.

Дядя Миша к мальчику относился более, чем прохладно, предпочитая обществу Вадика общество друзей. Друзей у дяди Миши много, намного больше, чем у Вадика. Они часто собираются у них на кухне, пьют и шумят. Мама сидит с ними, потом друзья уходят, а папа с мамой ругаются. В такие вечера бабушка запирается в их с внуком комнате, шепчет проклятия и беззвучно плачет…

В дверь позвонили. Вадик встрепенулся. Может это мама с дядей Мишей всё-таки решили встретить Новый год с ним и бабушкой и вернулись?

– Вадик, спроси, кто это, – кричит с кухни бабушка.

Вадик подошёл к двери.

– Кто? – спрашивает он.

Ещё звонок.

– Кто? – громче спрашивает Вадик.
– Дедушка Мороз, – слышится из-за двери.
– Кто это, Вадик? – кричит бабушка.
– Бабушка, бабушка, это Дедушка Мороз, – возбуждённо кричит Вадик и быстро отпирает дверь.
– Какой ещё дедушка… – непонимающе вопрошает она, выбегая в прихожую и на ходу вытирая руки о передник.

Но Дед Мороз уже вошёл, громогласно здороваясь. Вадик восхищён. Длиннющая широкая борода, большой красный мешок с подарками за спиной – это настоящий Дед Мороз.

– Ура! Ура! – кричит Вадик, прыгая вокруг Деда Мороза. – Ура!
– Постойте, гражданин! – вмешивается бабушка. – Это какая-то ошибка! Мы не заказывали Деда Мороза! Вы ошиблись квартирой, немедленно уходите!
– Ошибка? – удивляется Дед Мороз. – Не может быть! Нет никакой ошибки.
– Ошибка… – шепчет переставший прыгать Вадик.
– Точно вам говорю, ошибка, – продолжает бабушка, – не вызывали мы никакого Деда Мороза, да и денег у нас нет.
– Это какая квартира?
– Двести восемнадцатая, – отвечает бабушка.
– Всё правильно, – говорит Дедушка Мороз, вытаскивает какую-то бумажку из кармана и вчитывается. – Квартира Сельяновых?
– Сельяновых, – в растерянности повторяет бабушка, и на секундочку сердце Вадика перестаёт колотиться.
– Значит, всё верно! Ну что, с Новым годом что ли?
– С Новым…, – шепчет бабушка.
– С Новым годом! – не скрывая радости, кричит Вадик.
– Ну, так что, дадите дедушке присесть? Издалека дедушка приехал, подустал маленько.

Вадик несётся на кухню за стулом для Дедушки Мороза. По дороге он слышит, как бабушка что-то тихо спрашивает, а Дед Мороз отвечает. Единственное, что улавливает Вадик, это «…только попробуй». Что должна попробовать бабушка, он так и не понял. Не став задумываться, Вадик поставил стул около Деда Мороза. Бабушка как стояла у стенки, так и осталась стоять.

– Ну что, малыш, давай знакомиться?
– Давайте, – отвечает Вадик.
– Дед Мороз, – серьезно представляется Дед Мороз и протягивает руку.
– Вадик, – говорит мальчик и протягивает руку в ответ.
– Сколько же лет Вадику?
– Шесть.
– Ух, какой большой уже! – удивляется Дед Мороз. – Папу с мамой слушаешься?
– Нет у него отца, – вмешивается бабушка, – кому нужен такой бездельник и алкаш?

Дед Мороз смущается. Хочет задать другой вопрос, но тут Вадик отвечает, выпаливает как из пушки, быстро, скороговоркой:

– Маму слушаюсь! А дядю Мишу не хочу слушаться, он плохой! А папа у меня не бездельник, он умер, – Вадик затихает, но потом тихонько добавляет, – …на войне.
– Говорила я Верке, чтоб не лгала сыну! – возмущается бабушка. – Твердит свое ребёнку – умер да умер.
– Умер папка-то? – Дед Мороз, казалось, не обратил внимания на бабушкину реплику. – Да не может быть! Вчера только видел папку-то твоего, живой, здоровый, скучает по тебе сильно!
– Скучает? – недоверчиво переспрашивает мальчик. – А это точно мой папа?
– Твой, твой! Ещё как скучает! Вот твоего папу как зовут?
– Коля… То есть Николай.
– Ну вот, точно, Николай и есть. Да что я, совсем забыл, вот он тебе передал как раз подарок, – Дед Мороз стал рыться в мешке. – Держи!

Вадик берёт большую красивую коробку, не веря счастью.

– Он как меня увидел, сразу говорит: «Дедушка Мороз, у меня сынок есть, Вадиком зовут, передай ему, пожалуйста, подарок». А я что? Отчего же не передать? Взял. Нравится?
– Очень!
– Так это ещё не всё! Скажи мне, малыш, как ты провёл год? Не баловался?
– Ещё как баловался! – не выдерживает бабушка. – Нечего ребёнка баловать, удержу на него нет! Другие дети как дети, а этот, поганец, весь в отца-бездельника, всё с книжками своими! То на дерево залезет, то кошку бродячую домой приволочёт!

Едва не плача, Вадик замечает, как у Деда Мороза дёрнулось лицо. А бабушка, накручивая себя всё больше, продолжает:

– И тащит, и тащит зверей вшивых. Давеча заявил – рыбок хочу, мол, завести! Рыбок! Тут самим жрать нечего, а он «рыбок»! Ходит по двору и всем напропалую рассказывает байки, как отец в Чечне погиб! В Чечне! А? Какая балаболка растёт, вся в отца! А вчера…
– Закрой рот, старая карга, – сказал Дед Мороз.

Бабушка замолкла. Вадик заплакал, заплакал тихо, потому что за громкий плач от бабушки можно получить подзатыльник. Заплакал он от несправедливости слов бабушки, самого близкого для него человека, даже ближе мамы, оттого, что Дед Мороз позволяет себе так разговаривать с его бабушкой, оттого, что мама в Новый год ушла куда-то, что папа оказывается, жив, но видимо не любит его, Вадика, раз не навещает и не живёт с ним, и ещё много отчего.

Бабушка, ворча, ушла на кухню и гремит там посудой.

– Малыш, не плачь. Папа твой не бездельник, а директор крупной компании, и он тебя будет навещать. Ты – большая умничка с большим сердцем. Не слушай бабушку, она не во всём права. Давай лучше посмотрим другие подарки.
– Дедушка Мороз, а почему папа ко мне не приходит?
– Видишь ли, малыш, когда-то мама с папой очень сильно любили друг друга. Тогда они ещё были студентами и не переживали, что едят хлеб с маслом, а не с икрой. Потом родился ты, и папе с мамой стало сложно. Понимаешь?
– Нет.
– Твой папа тогда работал над диссертацией и не мог дать маме то, что она хотела. И она ушла к другому дяде. Дяде, который тогда мог ей дать то, что она хотела. А папе запретила с тобой общаться. Понятно?
– Почему?
– А вот это уже, как говорится, Бог его знает.

Что такое «Бог его знает», Вадик понимает. Бабушка так говорила, когда не знала ответа. Вадик потихоньку успокоился. Дед Мороз вытащил ещё несколько коробок с подарками.

– Это всё мне? – удивился Вадик.
– Конечно! Вот этот конструктор – от меня, автомат…
– Ух ты, как настоящий!
– Да, как настоящий, только игрушечный – от меня. И вот ещё несколько подарков от папы и мамы, – Дед Мороз выложил все подарки и встал.
– От мамы?
– И от мамы. А сейчас мне пора, Вадик. Меня ждут другие детишки. Будь хорошим мальчиком. И не грусти!

Дед Мороз встал, взъерошил Вадику волосы и открыл дверь.

– Счастливо, малыш!
– До свидания, Дедушка Мороз!

Дед Мороз вышел на площадку и вызвал лифт. Тут Вадик вспоминает, что выучил стихи для него.

– Дедушка Мороз, а стихи?

Дед оборачивается, улыбается и говорит:

– Расскажешь папе, хорошо?
– А он придёт?
– Придёт. Обязательно придёт. Завтра.

Потом заходит в лифт и уезжает. «Это – точно настоящий Дед Мороз», - думает Вадик. – «Значит, и папа завтра придёт!». Сильно взволнованный, он запирает дверь.

Он счастлив.

Уходя, мать всегда захлопывает дверь аккуратно, так, чтобы меня не разбудить. Но я всё равно просыпаюсь - металлическую дверь бесшумно не закроешь. Лязг замка и тишина. Тишина в квартире, безмолвие в душе. Безмолвие, ненависть и опустошение.

Нахожу под подушкой пульт и включаю телевизор. Комната заполняется нереально бодрым диалогом ведущих утренней программы. На душе, как на улице, всё так же тоскливо и пасмурно. Мастурбирую, вытираю руки о простыню. Хватаю руками смятую перекрученную подушку под головой и, не убирая рук, сажусь. Нормально, с зарядкой покончено.

Иду в ванную комнату. Из зеркала за мной наблюдает какой-то урод. Пол-лица искорежено плохо заживающими шрамами, левое веко оттянуто в сторону и вниз. От уголка рта тянется шрам к уху. Слева верхняя губа обнажает металлические зубы. «Отвернись!», - говорю я ему и открываю кран. Вяло мою руки, умываюсь ледяной водой. Бриться лениво. Зубы тоже не чищу – зачем? Кариес мне не грозит, а плохой запах изо рта… Мне нет до него дела.

Иду на кухню. По дороге спотыкаюсь, это наша кошка Дести вьётся под ногами. Она мяукает и трётся головой об мою ногу. Беру её на руки и продолжаю свой путь.

На кухонном столе в накрытых тарелках мой завтрак: еще теплые гренки, котлеты, картофельное пюре, вареные яйца, бутерброды с сыром и колбасой. На плите дожидаются своей очереди борщ и свежезаваренный чай. В последнее время я люблю вкусно и обильно поесть, ничто другое меня не радует.

Наливаю чай в самую большую кружку. Шесть ложек сахара нехотя растворяются и оседают на дне, заливаю в чай молоко и мешаю.

Тяжело опускаюсь, стул подо мной жалобно скрипит. Восемнадцать килограмм лишнего веса за пять месяцев – это не только скрип стула под задом. Это одышка при подъеме на любой этаж выше третьего, это лопающийся ремень при попытке завязать шнурки. А еще это «зеркальная» болезнь. Помню, как смеялся, впервые услышав о симптомах этой болезни, как думал, что уж мне это никогда не грозит. Я всегда ел вволю, но весил не больше положенных восьмидесяти пяти при росте в сто восемьдесят пять сантиметров.

Сейчас я вешу больше центнера и без зеркала не могу увидеть свой член. Я ненавижу себя.



Мы ехали по вечернему проспекту за Янкой.

Я не вписался в поворот. Друг, сидевший рядом, сильно ушибся. Его жене повезло больше. Она и нашла меня метрах в семи от машины. Я протаранил половиной лица асфальт и очнулся только через трое суток.

Потом несколько дней лежал неподвижно, борясь с болью. Хотя физическая боль была не самым страшным испытанием. Страшнее было то, что я чуть позже увидел в зеркале – я стал уродом. Беззубым уродом с половиной лица и кривым глазом. А потом случилось самое страшное.

Яна не пришла навестить меня в больницу, но я мысленно оправдывал её. Ведь я всё равно был без сознания, верно? Тем более, у неё на носу была защита дипломной. Но почему она не звонит? Почему у неё отключен сотовый? И почему, когда я звоню ей домой, родители чужим голосом сообщают, что её нет? Я давно нашел один ответ на все эти вопросы, но продолжал малодушно цепляться за выдуманное. Логика окончательно капитулировала, а потому я каждый день спрашивал своих родителей и друзей о Яне. Что с ней? Как она? Почему не приходит? Они отводили глаза и переводили разговор в другое русло.

Прозрев, я проникся жалостью к себе. И чем больше я себя жалел, тем больше ненавидел её. И в аварии никто, кроме неё, виноват не был. Ведь мы ехали к ней. А она не пришла.

Я был красивым, уважаемым и обеспеченным двадцативосьмилетним молодым человеком. У меня были многочисленные друзья, горячо любимая невеста-красавица и престижная руководящая должность в преуспевающей компании.

Теперь я бесперспективный безработный урод, спящий со своей правой рукой. А друзей у меня оказалось не так уж и много. Практически ни одного.

Всё, что у меня осталось, это ненависть к этой суке.



В тот вечер я хотел сделать Яне предложение. Мы встретились в том самом китайском ресторане, где когда-то познакомились. Столик на двоих, мягкий рассеянный свет фонарей, улыбчивые официантки. Всё как обычно, только это должен был быть не обычный вечер.

Янка со свойственной ей непосредственностью поглощала любимого карпа под томатным соусом. Я как-то спросил, почему она всегда заказывает одно и тоже блюдо. Оказалось, ей просто нравится название – «танцуюй». Она и сама словно танцует по жизни, легко и с улыбкой. Её улыбка обезоруживает всех, будь то строгий преподаватель в ВУЗе или я, в приступе ревности решивший выяснить отношения. Мне кажется, что я влюбился в неё с первого взгляда, только вот понял не сразу. А потому воспринимал Яну только как очередную девушку, которая рано или поздно надоест, и мы расстанемся. Но со временем пришло и понимание – люблю. Люблю больше жизни и хочу быть с ней всегда.

Мы болтали на отвлечённые темы, а я всё тянул со своим предложением, желая окончательно определиться. Что её во мне привлекает? Действительно ли она меня любит, или я для неё просто удобный во всех отношениях любовник? Верной ли она мне будет женой?

Червь сомнения, поселившийся во мне, мучил меня весь вечер, и в итоге я так и не решился сказать Янке то, что должен был. Она, по-моему, догадывалась об этом, ждала чего-то, и лёгкая тень разочарования промелькнула в её глазах, когда я попросил счёт.

С бутылкой шампанского мы гуляли по набережной, держась за руки. Нам стоило о многом друг другу рассказать, но мы лишь молча гуляли, пили шампанское из бутылки и думали о своём.

- Шампанское закончилось! – торжественно объявила Янка. - Дуй в бутылку и загадывай желание!

«Я бы всё отдал, чтобы узнать, насколько крепки её чувства», - прочитал месяц в моих глазах.

*

Покончив с завтраком, я вернулся в свою комнату. Посуду мыть не стал – скоро обедать, зачем же лишний раз напрягаться? Лёг в постель и под что-то бормочущий телевизор задремал.

Сквозь сон почувствовал, как на грудь улеглась Дести, устроилась поудобнее и заурчала. Урчание набирает обороты, становится навязчивым, и я просыпаюсь.

Во рту неприятный привкус, и я думаю, а не почистить ли мне зубы? Иду в ванную, чищу зубы, а заодно, раз уж зашел, бреюсь.

Потягиваюсь и слышу, как трещат мои кости. «Совсем форму потерял», - мысленно укоряю я себя, - «Пора бы заняться собой!».

Одеваюсь и выхожу на улицу. Идёт дождь, и люди тоже спешат по делам.

Шаг, второй, третий – я начинаю свой бег. Бегу по лужам навстречу дождю и удивленно оглядывающимся людям. Ноги становятся ватными, саднит горло и болит бок. Я всё равно бегу. Ноги заплетаются, в глаза течёт пот, а вместе с ним безмолвие в душе уступает место уличному шуму. Бежать становится легче, и я чувствую, как по капле выдавливаю из себя злобу. Я перестаю злиться на себя, я чувствую, что я всё еще молод. Во мне просыпается жажда. Мне хочется пить, но еще больше мне хочется жить. Я бегу.

Пришедшая жажда жизни преподносит сюрприз. Я начинаю понимать Янку. Нет, не оправдывать, а лишь понимать. С пониманием приходит прощение. А простив её, я перестаю о ней думать. Она мне безразлична.

Дождь заканчивается. Сквозь тучи пробивается лучик солнца. Улыбаюсь ему и продолжаю бег.

Бег навстречу новой жизни.