Право на жизнь, глава 3⁠⁠

Ужин в Гильдии подавали поздно, когда за единственным окошком под потолком окончательно стемнело. Нам с Львом достались две деревянные миски и две ложки — щербатые, с тёмными черенками. Купец не скупился, но и не шиковал. На ужин была тюря — хлеб, покрошенный в квас, с луком и постным маслом.

Я взял ложку, зачерпнул. Квас был холодный, лук горчил во рту. Желудок принял пищу с подозрением, но не взбунтовался. Лев ел быстро — привычными, отработанными движениями человека, который часто голодал и не знал, когда придётся есть в следующий раз. Ложка мелькала, миска пустела на глазах.

Где-то далеко прогудел поезд. Гудок пролетел над крышами, проник сквозь стены и затих где-то в глубине подвала.

Я оглянулся. Вокруг нас сидели ещё человек десять — все при своих тарелках, никто не смотрел в нашу сторону, но я чувствовал: каждое слово, каждый взгляд здесь учитывается. Атмосфера конспирации и недоверия висела в воздухе плотнее, чем запах табака.

Лев пододвинул ко мне миску с гречневой кашей. Масло уже растеклось жёлтыми лунками.

— Ешь, — сказал он. — Завтра, может, и этого не будет.

Я попробовал кашу. Крупа была рассыпчатой, чуть пересоленной, масло — тёмное, с запахом льна. Пища непривычная, грубоватая, но желудок на этот раз не спорил.

— Какие у меня перспективы, после побега? — спросил я, стараясь говорить как можно тише. — Всю жизнь скрываться от полиции?

Лев отставил миску, вытер ложку о хлебную корку.

— Из обрывков, что я слышал от охраны, ты кого-то убил. — Он понизил голос. — Так что да, если не сможешь снять с себя обвинение, будешь бегать до конца дней.

— А как снять обвинение? Подать в суд?

Лев усмехнулся — невесело, краешком рта.

— Можно подать апелляцию, если тебя осудил мировой судья, — он помолчал, будто припоминая, — а если окружной — приговор окончательный. Тогда только можно найти новые улики, доказательства невиновности. Подать прошение по вновь открывшимся обстоятельствам.

Я отложил ложку.

— Шансы есть?

— Невелики. — Лев пожал плечами. — Но лучше, чем ничего.

Кивнул, делая в уме заметку: узнать детали дела, найти опровержение. Что бы там ни наговорили свидетели — бумага не терпит лжи. Если будут противоречия, можно зацепиться.

— Ты выглядишь как аристократ, — неожиданно сказал Лев. — По манерам, по рукам. Не из рабочих.

— Какое это имеет значение?

Лев оглянулся на соседний стол, убедился, что никто не слушает.

— У дворян больше шансов. — Он кивнул куда-то в сторону улицы. — Горский, например, может делать всё что угодно, и ему ничего не будет.

— Горский? Кто это?

Лев недоумённо посмотрел на меня.

— Удельный князь этого города. Владелец всей здешней земли. — Он помолчал. — Ты что, не знаешь?

— Голова болит, — уклончиво ответил я. — Многое забыл.

Похоже, что Лев не поверил, но допытываться не стал.

— Нам придётся платить Купцу, — сменил он тему. — Укрытие не бесплатное, даже для старых знакомых.

— А платить нечем.

— Знаю, — Лев огляделся, затем наклонился ко мне почти вплотную. — В штабе, где меня взяли, могли остаться деньги в тайниках. Надо проверить.

Я помолчал секунду.

— А Купец?

— Купцу скажем, что ищем работу. — Лев усмехнулся. — Он любит тех, кто сам добывает себе хлеб.

— А если там ничего нет?

— Тогда будем думать дальше. — Лев встал из-за стола, поправил сюртук. — Идём?

Я поднялся следом. Ноги ныли, голова гудела, но выбора не было.

— Далеко?

— Не очень, задами пройдём. — Лев кивнул на выход. — Темнота нас спрячет.

Мы прошли мимо стола Купца. Тот поднял голову, щели маски блеснули в полумраке.

— Надолго?

— К утру вернёмся, — ответил Лев. — Дело есть.

Купец не спросил, какое, только кивнул и снова уткнулся в бумаги.

***

Ночь в этом мире оказалась чернее, чем я ожидал. На больших улицах ещё горели керосиновые лампы, разбрасывая жёлтые круги на брусчатку, но стоило свернуть в переулок — и свет исчезал. Только тусклое свечение из окон да слабое сияние Луны.

Я вспомнил электрические фонари. Ровный, белый свет, который не заливал пространство пятнами, а заполнял его целиком. В моём мире фонари горели всю ночь, здесь — тьма дышала из каждого угла.

Лев шёл впереди, держась теневой стороны. Я за ним, стараясь ступать бесшумно. Сапоги скрипели на песке — и каждый скрип казался выстрелом.

— Стой, — шепнул Лев.

Я замер. Впереди, метрах в тридцати, мелькнули три фигуры. Фуражки, винтовки наперевес. Патруль. Лев прижался к стене, я сделал то же самое.

— Ищут нас, — прошептал он. — Обойдём переулками.

— В переулках вообще ничего не видно, — ответил я. — Можешь зажечь магический светильник?

— Луна даёт немного света, — возразил Лев. — Хватит, чтобы не врезаться в стену.

Он свернул в проход между домами. Я пошёл следом.

В переулке было ещё темнее. Луна пряталась за крышами, оставляя лишь узкую полосу серого света на мостовой. Мы шли почти на ощупь, выставив вперёд руки. Я старался не споткнуться о выступы и не налететь на бочку. Лев двигался увереннее — его ноги знали дорогу.

И тут я услышал царапанье когтей по камню. Скрежет — металлический, противный, от которого сводило зубы. И ещё один звук, похожий на шипение. Я слышал его на площади, когда твари вылезли из портала, только там он тонул в криках и выстрелах.

Лев обернулся. Я прижал палец к губам, затем показал рукой — опасность рядом. Он кивнул. Его лицо в полумраке казалось серым.

— Обойдём, — шепнул он, оглядываясь в поисках прохода.

Но глаза уже привыкли к темноте. В тупике, у щели между стеной дома и дощатым сараем, стояла тварь. Та самая — безголовая, с бутоном-пастью. Она запустила одну лапу в узкий промежуток и скребла, царапала, пыталась что-то достать. Вторая лапа висела плетью, одна нога подволакивалась.

Мы бы прошли мимо, но из щели донёсся плач. Ребёнок, влез туда, где взрослый не поместился бы. И теперь он сидел, забившись, пока тварь пыталась выковырять его оттуда.

Лев потянул меня за рукав — чего встал? Я не сдвинулся с места.

— Её надо убить, — шепнул я.

— Ты с ума сошёл? — Лев стиснул мой локоть. — У нас нет оружия. Тварь убьёт нас.

— Она ранена, — я кивнул на тварь. — Видишь? Орудует одной лапой, еле стоит.

— И что? Мы безоружны!

— Оружие есть, но не у нас. — Я посмотрел в сторону большой улицы, где светили керосиновые фонари. — Там патруль.

Лев понял мгновенно и замотал головой.

— Она тебя разорвёт, прежде чем ты добежишь.

— Ты готов смотреть, как тварь сожрёт ребёнка? — Я оглядел землю. Рядом валялся обломок доски — гнилой, но тяжёлый. — Ты вытащишь его, когда я отведу тварь.

Лев хотел возразить. Я не дал, схватил доску, шагнул вперёд, размахнулся и ударил тварь по спине. Доска разлетелась в щепки.

Тварь дёрнулась. Бутон-пасть развернулся в мою сторону, из чёрной глотки вырвалось шипение.

— За мной, гадина! — крикнул я и рванул к освещённой улице.

Тварь, прихрамывая, пошла за мной. Когти скрежетали по булыжнику. Я не оглядывался, только вперёд — туда, где жёлтые круги фонарей, где патруль.

— Помогите! — закричал я, вылетая на большую улицу. — Там чудовище!

Городовые обернулись. Усатый выхватил револьвер, остальные вскинули винтовки. Я успел метнуться в сторону, в спасительную темноту подворотни.

Грянули выстрелы. Один, второй, третий. Тварь взвизгнула и замолкла. Я стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и ловил ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле.

Убедившись, что тварь не двигается, я не стал ждать, пока полицейские её проверят, а крадучись двинулся обратно в переулок.

Лев сидел на корточках у стены, прижимая к себе девочку. Худая, лет десяти, в разорванном платьице, в руке зажат небольшой узелок. Левая нога была разодрана — три глубоких царапины, из которых сочилась кровь. Лев гладил её по голове и что-то тихо говорил. Она уже не плакала, только всхлипывала, уткнувшись ему в плечо.

— Тихо, тихо, — бормотал он. — Всё прошло.

— Нога болит, — прошептала она, глядя на Льва. — Там, эта… тварь. Она меня достала. Я глубоко залезла, но она зацепила.

У стены, в углу переулка, темнела бочка с водой — наверное, для поливки или тушения пожаров. Я подошёл, нащупал край, пошарил внутри, нашёл ковшик — железный, с длинной ручкой.

— Держи её, — сказал я Льву.

Вернулся с полным ковшиком. Лев придерживал девочку за плечи, она тихо поскуливала.

— Потерпи, сейчас промою.

Лил воду на рану тонкой струйкой, стараясь не касаться руками. Кровь смешивалась с водой и стекала на булыжник. Даже тряпки чистой нет — хоть рукавом вытирай.

— Надо наложить повязку, — сказал я. — Чем-то замотать, чтобы грязь не попала. Но у нас ничего нет.

— Дома есть, — неожиданно спокойно сказала девочка. Она уже почти не плакала, только шмыгала носом. — Мамка всегда чистые тряпки держит.

Лев переглянулся со мной.

— Далеко до дома?

— На Покровской, у сапожной мастерской.

— Веди, — кивнул я. — Только осторожно, ногу береги.

Девочка попыталась встать, охнула и сразу осела — нога не держала.

— Не надо, — сказал я. — Сама не дойдёшь.

Я подхватил её на руки. Девочка оказалась лёгкой, как связка сухих дров. Она прижалась ко мне, обхватила за шею и затихла.

— Пойдём, — кивнул Лев, взяв узелок из рук девочки.

Дом на Покровской оказался покосившейся избой с одним окном. Из двери выбежала худая женщина в потрёпанном платке, увидев дочь на моих руках, бросилась к нам с криком.

— Варя! Что с тобой? Где ты была? Я послала тебя в лавку за хлебом, а ты… Я уж думала…

— Всё хорошо, — остановил я её. — На неё напала тварь, мы отогнали. Она жива, слегка ранена.

Женщина прижала девочку к себе, запричитала, потом спохватилась.

— Проходите, я вас хоть чаем напою. Вы спасители наши.

Лев хотел отказаться — некогда, мол, но я перебил:

— Чай — это хорошо. Нам не помешает передохнуть.

Войдя в избу, в нос ударил запах кислой капусты. Я посадил девочку на лавку у печи, протянул ей тряпку, которую она принялась наматывать на ногу.

Мать усадила нас на лавку, поставила на стол глиняные чашки.

— Спасибо вам, добрые люди, — сказала женщина, наливая чай из закопчённого чайника. — Я бы с это тварью не справилась. Муж-то на рудниках, приедет только на Рождество.

Лев молча дул на чай, стараясь не смотреть на меня. Я же оглядывал комнату. На полке, над печью, стояло несколько книг. Старых, в потрёпанных переплётах.

— Вы грамотная? — осторожно спросил я.

— Нет, — вздохнула женщина. — Это мужа книги. Он у меня из писарей был, пока на рудники не сослали.

— Можно посмотреть?

Она кивнула. Я встал, снял самую толстую — псалтырь на церковнославянском, перелистал. Жёлтые страницы, на полях — пометки карандашом.

На одной из страниц я замер. Между листами лежал сложенный вчетверо листок пергамента. Тонкий, почти прозрачный от времени. Я осторожно развернул его.

Это была молитва на арамейском — я узнал бабушкины буквы. Не вся, часть текста стёрлась, но общий смысл угадывался.

— Что там? — спросил Лев, заметив моё напряжение.

— Не знаю, — ответил я. — Похоже, старый свиток. Вложен между страницами.

Женщина подошла, взглянула.

— А, это муж нашёл, в старом здании церкви, когда его сносили. Думал, ценное, а там ничего не понятно. Лежит без дела. Заберите, если надо. Вы мою дочь спасли — чем богаты, тем и рады.

Я сунул свиток за пазуху.

— Спасибо, может пригодиться.

Лев допил чай, поставил чашку.

— Нам пора. Спасибо за угощение.

Мы вышли на улицу. Ночь уже отступала — на востоке серело.

— Что там? — спросил Лев, кивая в мою сторону.

— Молитва на арамейском, — ответил я. — Не знаю, от чего, потом проверим. Если сработает — будет у нас козырь против тварей.

Лев хмыкнул.

— Ты, Данила, странный. То молитвой портал открываешь, то тварей на полицию наводишь. Откуда в тебе столько... непонятного?

Я не ответил. Потому что сам не знал.

***

Мы вышли из переулка и свернули на тихую улицу. Дома здесь стояли плотно, окнами в сады, заборами к мостовой. Никаких вывесок, никаких фонарей — только темнота и лужи под ногами.

Лев остановился у третьего дома. Обычный, ничем не отличался от соседей. Такая же облупившаяся штукатурка, такие же закрытые ставни.

— Здесь, — шепнул он. 

Он опустился на корточки у крыльца, пошарил рукой под досками, извлёк ключ. Замок щёлкнул, дверь скрипнула.

Лев зажёг керосиновую лампу. Жёлтый свет выхватил из темноты комнату с перевёрнутыми стульями, сорванными со стен картами. На полу валялись бумаги, разбитая чернильница, её содержимое засохло тёмной лужицей.

— Ну и бардак, — сказал я. — Они что-то искали.

— И ничего не нашли, — ответил Лев. Он прошёл к печке, нажал на кирпич, тот подался. — А то, что искали, здесь.

В тайнике оказалось пусто. Лев выпрямился, выругался сквозь зубы.

— Опередили. Полиция или свои же. Деньги забрали.

Я прошёлся по комнате. В углу, у стены, стояли три ящика. Один — с книгами, другой — с инструментами. Открыл третий. Внутри были банки, свёртки, бутыли с мутной жидкостью.

— А это что?

— Химикаты, — подошёл Лев. — Серу собирали, селитру, порох.

— Зачем?

— Думали бомбы сделать, — усмехнулся он. — Для обороны. Или нападения — уж как пойдёт.

Я присел на корточки, рассматривая содержимое. Селитра в бумажных кульках, сера в комках, крупицы пороха в жестяной коробке, порошок, похожий на магний. Сердце ёкнуло. Сапёрская душа признала родное.

— Можно взять?

Лев поднял бровь.

— Ты знаешь, что с этим делать?

— Догадываюсь, — ответил я.

— Бери. — Лев кивнул на мешок, валявшийся у двери. — Сложи сюда.

Я взял мешок, вытряхнул содержимое на пол — в таком бардаке хуже не будет. Сложил банки и свёртки, перевязал горловину.

Лев тем временем шарил по другим тайникам. В щели под половицей нашёл старый, но ухоженный револьвер и коробку с патронами.

— Теперь мы при оружии, — сказал он, засовывая револьвер за пояс.

— А я при взрывчатке, — ответил я, поднимая мешок.

Мы вышли, закрыли дверь, ключ бросили в щель крыльца. Обратный путь прошёл без приключений — ни полиции, ни тварей, только тихие переулки и лай собак.

В Гильдии было тихо. Купец спал в своём углу, остальные разбрелись по нарам. Лев бросил револьвер под подушку, я поставил мешок с химикатами в ноги. Усталость навалилась сразу — как только голова коснулась тряпья, провалился в темноту.

***

Утром я проснулся от запаха каши. Лев уже сидел на лавке, пил чай.

— Сегодня надо проверить молитву, — сказал я, садясь и потирая лицо. — Но нужна подстраховка. У тебя теперь есть револьвер.

— Думаешь, опять портал откроется? — спросил Лев.

— Не знаю, — ответил я. — Но лучше быть готовым.

Мы вышли после завтрака. Купец не спросил, куда идём — только кивнул.

Лев привёл меня на пустырь за скотобойней. Место глухое, земля вытоптана, посторонних нет.

— Здесь, — сказал он. — Читай.

Я достал свиток, развернул. Буквы прыгали перед глазами, но смысл проступал. Я узнал корни, догадался о пропущенных словах.

— Шалом… нафаш… бара… — начал я.

Свиток говорил о тишине, которая опускается на душу после бури. О сне без сновидений.

Я прочитал до конца. Ничего не случилось. Земля не разверзлась, портал не открылся, только лёгкая усталость разлилась по телу — будто пробежал километров пять.

— Похоже, это молитва о спокойствии, — сказал я Льву. — Чтобы всё утихло.

Он кивнул, потом вдруг побледнел:

— Стой! 

Он закрыл глаза, поднял руку, щёлкнул пальцами.

— Магия пропала, — выдохнул он.

Я замер.

— В смысле?

— В прямом. Я не чувствую энергии, ничего не могу сделать. — Он побледнел. — Ты отключил магию.

— Но я не хотел…

— Ты прочитал молитву о спокойствии, — Лев тяжело дышал. — И моя магия успокоилась. Уснула.

Несколько минут мы стояли молча. Лев силился сделать хотя бы искру — ничего. Через несколько минут он чихнул, и из пальцев вырвался слабый огонёк.

— Вернулась, — сказал он, вытирая пот со лба.

— Надолго пропадала?

— Минуты три. — Лев посмотрел на меня с новым выражением. — Не читай вслух всё, что найдёшь. Особенно древние свитки. Ты можешь не только магию отключать — ты можешь кого-нибудь убить. Или себя.

Я спрятал свиток за пазуху.

— Понял. Но молитву выучу наизусть.

— Зачем?

— Чтобы при случае лишать врагов магии. — Я повернулся к нему. — Ты видел, что твари делают с людьми. А если на нас нападут маги? Не из солдат, а настоящие колдуны?

Лев помолчал, потом кивнул.

— Может, ты и прав. Но будь осторожен. Можно я попробую?

Он взял свиток, попробовал прочитать. Слова спотыкались, язык не слушался.

— Бесполезно, — он покачал головой, возвращая пергамент. — Я не знаю этого языка. Запомнить не смогу.

— Арамейский, — ответил я. — Язык молитв. Меня ему в детстве учили.

Лев посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты, Данила, полон сюрпризов. Ладно, идём. У нас ещё есть дела.

Я спрятал свиток. Надо будет выучить его наизусть. Да, это может быть опасно, но лучше иметь такой козырь в рукаве, чем молить о пощаде.