Холодный костер⁠⁠

За далекими лесами, за синими реками, за Медной горой и Калиновым мостом есть место, которого нет на карте. Там - Тот Свет. И нет там ни рая, ни ада. А есть поле, поросшее ковылем, и у края - река. И на берегу - костер. Холодный. Свет даёт, а тепла - ни на грош.

Вот у этого костра и сидят те, кто ушёл до срока.

Сидит Мальчиш-Кибальчиш.

Буденовка - набекрень. Ремень - на гимнастерке затянут. Сапоги - гармошкой. А на груди, наискосок, через всю гимнастерку - три рваные дыры. Пулеметная очередь. Суконные края вывернулись наружу, и из-под них - тишина. Не кровь уже, не рана - а черная щель, сквозь которую видно тот самый костер насквозь. Мальчиш сидит смирно, только иногда руку поднимет - поправить воротник, и тогда видно, как дыры эти не затягиваются. Так и остались. Потому что на том свету раны не заживают. Они только болят по-другому - не телом, а памятью.

Лицо у Мальчиша не по-мальчишечьи серьезное, как у человека, который приказ отдал, а доклада об исполнении еще не дождался.

А напротив - человек в очках. Пиджак, рубашка без галстука. Руки - тонкие, белые. Книжные. Такими руками не винтовку - перо тяжело держать.

Вошёл в свет костра. Остановился.

- Садись, - сказал Мальчиш тихо. - Костер у нас не горячий, но свет дает.

Человек сел. Взял сухую ветку. Поворошил угли.

Молчали долго.

- Знаешь, кто я? - спросил Мальчиш.

- Знаю, - ответил человек. - Мальчиш-Кибальчиш. Имя, которое гремело на весь мир.

- Гремело, - кивнул Мальчиш. - А потом стихло. Не потому, что забыли, а потому, что страна, для которой я приказ отдавал «В ружье!» - взяла и кончилась.

Он помолчал. Глянул в огонь. Сказал негромко, будто про себя:

- Нет той державы. Братья мои теперь по разные стороны колючей проволоки. И граница - как нож.

Он кашлянул. Прижал ладонь к груди - к этим трем черным дырам, будто проверил, не разошлись ли края. Не разошлись. Так и зияют.

- Смотри, - сказал он негромко. - Меня скосило в бою. Я не дошел до Берлина, не увидел салюта. А ты - дошел до власти. И до того, что страну ту, за которую меня убили, разобрали по цифрам. По статьям. По ваучерам.

Человек голову опустил.

- Я в экономике ни бельмеса, - продолжал Мальчиш без зла, а с тоской. - Меня учили другому: враг у ворот - бери винтовку. А тут пришли люди с цифрами. Сказали: старая крепость негодная. Надо ломать. Начали ломать - и рухнуло всё. Не только стены - и земля под ногами.

Он вскинулся, глянул прямо в глаза человеку - и на груди его дыры раскрылись шире, будто гимнастерка вздохнула:

- Ты правда верил, что можно страну перекроить, как избу, - и чтобы дети при этом не плакали? Что закон подпишешь - и войн не будет? Что цифры сойдутся - и у людей душа не вывернется наизнанку? Что сытость без совести - это не звериное?

Человек промолчал.

- А народ, - сказал Мальчиш, - он другим стал. Сначала ждал. Потом выживал. А потом пошли такие, кто учил: «бери своё». И многие мальчиши стали не Кибальчишами - просто мальчишками у ларьков. С ножом в кармане. Без совести.

Человек поднял голову. Сказал глухо:

- Мы не хотели голода.

- А получилось, - ответил Мальчиш жестко, - что хлеба не стало вовсе. И по радио учили печь лебеду. И заводы ушли в металлолом. И учителя в школах вместо чести и отваги учили наших детей, что мы жили зря.

Мальчиш стиснул пальцы. Костер метнул синий язычок. И тут - странное дело - пламя проскочило сквозь дыры на его груди, и Мальчиш даже не вздрогнул. Потому что сквозь огонь проходить не страшно, когда тебя уже прошило свинцом.

- Скажи мне, книжный человек: Мальчиши в буденовках - за что погибали? За то, чтобы их внуки лебеду пекли? Или за то, чтобы страна была?

Человек долго молчал. Потом сказал тихо, будто выдохнул:

- Я ошибся. В масштабе. В цене. В том, что можно перестроить державу как дом - вынести все из комнаты, а потом занести новое. Только пока комната пустая, там живут не люди. Ветер и звери.

Мальчиш хлестнул себя рукавицей по голенищу.

- Эх, - сказал он. - Там ты говорил - реформы неизбежны. А здесь - ошибся. И цена тех ошибок?

- Знаю, - сказал человек.

- То-то.

Костер угасал. За рекой, на той стороне, кто-то тихо затянул старую солдатскую песню. «Там вдали за рекой зажигались огни. В небе ясном заря догорала...» - и оборвал. Не допел.

Мальчиш встал.

И тут только стало видно, как тяжело ему подниматься. Гимнастерка спереди и сзади была в черных рваных метках, и когда он выпрямился во весь рост, сквозь него стало видно ковыльное поле. И костер. И реку.

Он поправил буденовку. Подтянул ремень.

- Ладно, - сказал он сурово и по-мальчишечьи прямо. - Мы здесь не судьи. Мы - часовые у холодного костра. Главный Буржуин мне был не страшен. А ты - не Буржуин. Ты книжный человек, который взял топор, а плотником не был.

Он помолчал. Добавил тише:

- Если плотник рубит по живому - это уже не стройка.

Человек глянул на него. Сказал одними губами:

- Прости.

- Не у меня проси, - ответил Мальчиш. И провел ладонью по груди - по этим трем дырам. - У матерей проси. У тех, кто лег в землю сырую не от пули врага, а от того, что страна, которую защищать учили, исчезла по щелчку счетов. Иди. Вон там твой костер - у реки. Не говори им там про деньги. Они, - Мальчиш усмехнулся, и сквозь усмешку его, сквозь дырявую грудь, проглянул огонь, - они про деньги не поймут. Они за правду умирали.

Человек встал, сделал шаг. Обернулся.

А Мальчиш-Кибальчиш уже не смотрел на него. Смотрел в огонь. И три дыры на его гимнастерке чуть светились красным - не кровью, а тем самым далеким заревом, которое он не дожил увидеть, но которое так и не погасло.

И тихо так, по-своему, по-мальчишечьи, будто рапорт отдавал будущему:

- А всё же, если завтра война - найдутся новые Кибальчиши. Только бы страна была. За которую стоять до конца. До последнего патрона. И пока сквозь простреленную грудь душа не вышла.

И погас костер.

Осталось поле. Ковыль. И тишина - как после боя, когда уже непонятно: кто победил, а кто остался помнить.

А ветер шевелил волосы на голове Кибальчиша. Сквозь три дыры в гимнастерке просвечивало небо - и никуда от него не деться.