Мистика

Утром Артём проснулся на полу. Он не помнил, когда заснул. Тело болело, пальцы распухли, глаза слезились. Он попытался сесть — голова закружилась, и он уперся руками в доски.

Пол был холодным. Слишком холодным для лета.

Рядом, на старом диване, спала Настя. Она поджала ноги, обхватила себя руками — ей было холодно. Артём встал, нашел в шкафу старое бабкино одеяло и укрыл ее. Потом подошел к окну.

Улица была серой. Небо — низким, затянутым тучами, хотя вчера, когда они въезжали, было ясно. Тучи висели слишком низко. Они почти касались крыш.

Он смотрел на мир новыми глазами. Все было пронизано нитями. Дома, деревья, земля — все держалось на этих тонких золотых и серебряных струнах. Но некоторые нити были черными. Густыми, маслянистыми. Они тянулись от домов к башне.

Водонапорная башня виднелась из каждого окна. Где бы он ни стоял — она была там. Серая, старая, с ржавой лестницей. Но он видел, что внутри — черное свечение.

Артём отошел от окна, подошел к печи. Угли остыли. Он заглянул внутрь — ничего. Только зола. Но он чувствовал присутствие. Слабое, как будто Берегиня уже не здесь. Она вернулась в стены.

Он провел рукой по кирпичам. Они были теплыми.

В дверь постучали.

Три коротких. Один длинный.

Артём застыл. Сердце ухнуло вниз.

Потом он услышал голос — женский, старческий, с ласковыми нотами:

— Внучек? Вы там живы?

Он не ответил. Настя проснулась, села на диване, испуганно посмотрела на дверь.

— Кто это? — прошептала она.

Артём жестом велел ей молчать. Он подошел к двери, приоткрыл.

На пороге стояла старуха. Маленькая, сутулая, в выцветшем платке и длинной юбке. Лицо ее было покрыто морщинами, губы тонкие, беззубые. Она улыбалась — широко, но во рту было черно. Артём заметил, что ее глаза — голубые, ясные, как у ребенка. Слишком ясные для старухи.

— Здравствуй, родной, — сказала она. — Я тетя Галя. Соседка ваша. Шла мимо, вижу — дым из печи. Подумала, вдруг вы приехали... А ты, никак, внучек Агафьи?

Артём кивнул.

— Да, я Артём. Мы приехали ночью.

— Ночью! — всплеснула руками тетя Галя. — Ох, беда. Ночью-то здесь и ездить нельзя. Леший дороги путает. Ты, поди, плутал?

— У меня навигатор был.

— Навигатор, — усмехнулась старуха, и в голосе ее послышалась хрипота. — У нас здесь навигаторы не работают. Сама видишь. Церкви нет, знаков нет. Только башня. Всё на башню ориентируйся. Куда башня, туда и езжай.

Она заглянула внутрь, увидела Настю. Настя сжалась, натянула одеяло до подбородка.

— С девушкой приехал, — одобрительно кивнула тетя Галя. — Хорошо. Дом без женской руки — сирота. А вы, небось, голодные? Я вам похлебки принесла.

Она протянула Артёму кастрюльку, завязанную в полотенце. Оттуда шел пар. Теплый, мясной запах.

Артём взял. И чуть не выронил — он увидел.

Кастрюлька была опутана тонкими черными нитями. Они тянулись от нее к рукам старухи, а от рук — к башне. Он открыл крышку. Внутри — суп. Жирный, с кусками мяса. Мясо плавало, и Артём заметил, что куски были одинаковой формы. Как будто их вырезали трафаретом. Слишком ровные.

— Спасибо, — сказал он, стараясь не смотреть на суп. — Мы позавтракаем.

— Ешьте, ешьте, — старуха кивнула. — Глухово — место бедное. Хлеба у нас нет, магазин сгорел два года назад. Но суп — всегда есть. Мы тут мясом запасаемся.

Она посмотрела на него. Глаза ее стали другими. Они потемнели, и внутри них мелькнуло что-то — черное, змеиное.

— Ты, внучек, ночью в печь не заглядывай, — сказала она, и голос стал ниже. — В печи жарко. Обожжешься.

Она улыбнулась и пошла обратно, прихрамывая. Когда она проходила мимо машины, Артём заметил: ее тень падала не в ту сторону. Солнце было слева, а тень падала направо.

Она ушла в свой дом, хлопнула дверью.

Артём закрыл дверь, положил кастрюлю на стол. Настя встала, подошла, заглянула внутрь.

— Это мясо, — сказала она. — Обычное мясо.

— У него нет нитей, — ответил Артём. — Мясо есть. Животное. Но оно слишком ровное. Смотри.

Он указал на куски. Они были идеально прямоугольными. Как будто их нарезали станком.

— Ты думаешь, это... — Настя не договорила.

— Не знаю, — перебил ее Артём. — Но это суп ее мужа.

— Что?!

— Я вижу нити. От этой кастрюли нити ведут к ней. И к башне. Но там, внутри супа, нет нитей. Значит, мясо — мертвое. Оно было живым когда-то, но сейчас — нет. И она его сварила. Ты будешь это есть?

Настя побелела. Она отошла от стола и выбежала на улицу. Ее стошнило у забора.

Артём остался в доме. Он смотрел на суп. Он смотрел на черные нити, которые тянулись от кастрюли к дому соседки.

Он понял: тетя Галя не просто соседка. Внутри нее — кто-то. Кто-то, кого заперли в теле, как в клетку. И этот кто-то — не человек. Он видел истинную суть старухи: в центре ее груди, там, где должно быть сердце, бился узел. Черный, маслянистый. Он сжимал ее тело, как удав.

Если он развяжет этот узел — тетя Галя умрет. А дух, запертый внутри, вырвется.

Но если не развяжет — она будет носить в себе это чудовище до самой смерти.

Артём сжал кулаки. Пальцы хрустнули.

— Твою мать, — прошептал он.

---

Днем он решил осмотреть поселок.

Настя осталась в доме. Она боялась выходить — боялась встретить кого-то из местных. Артём не настаивал. Он пошел один.

Улица была пустой. Трава — желтой, сухой. Она хрустела под ногами. Он шел и смотрел. В каждом доме — запертые духи. В каждом окне — лица, которые смотрели на него. У них были пустые глаза, и он знал: они тоже видели. Они видели его раньше, чем он их.

Он подошел к колодцу в центре поселка. Старый, с железной ручкой и сгнившим ведром. Он заглянул внутрь. Там не было воды.

Там лежал платок.

Женский, с вышитыми узорами. Мокрый.

Артём потянулся за ним. И когда его пальцы коснулись ткани — он увидел башню изнутри.

Темнота. Влажность. Запах железа и старой крови. В центре — шар. Он пульсировал, и на его поверхности были лица. Десятки лиц — застывших, немых, искаженных страхом. И в центре шаров — огромный глаз. Желтый, с вертикальным зрачком.

Глаз смотрел на Артёма.

И улыбнулся.

Артём отдернул руку. Отскочил от колодца. Сердце билось где-то в горле.

Он повернулся и увидел его.

Степан Ильич стоял в двадцати метрах от него. Огромный, грузный, в белой рубашке, застегнутой на все пуговицы. Но пуговицы не держались. Они были втянуты в складки его тела.

Он стоял на крыльце администрации и улыбался.

— Доброе утро, — сказал он. Голос — низкий, густой, как патока. — Вы, я смотрю, новые у нас? Из города?

Артём не ответил. Он видел.

Он видел, что Степан Ильич — это не человек. Это оболочка. Внутри его тела копошилась масса черных струн, которые собирались в тугой узел в области живота. Узел был размером с арбуз. Он пульсировал, двигался, жил. И от этого узла тянулись нити ко всем домам поселка.

Он был центром. Он был ключом.

— Я Артём, — выдавил он. — Внук Агафьи.

— Агафьи! — Степан Ильич развел руки в стороны, изображая радушие. — Как же, помню, помню... Царствие ей небесное. Она хорошая была. Тихая. Никогда не шумела. Мы, бывало, соберемся в клубе, а она сидит у себя. Молчит. Я зайду, спрошу: "Агафья, что ж ты не идешь?" А она молчит. Только на печь смотрит.

Он сделал шаг вперед. Тяжелый, медленный. Земля под ним слегка проседала.

— Ты уж извини, — продолжал Степан Ильич. — Запустили мы тут всё. Дороги нет, магазина нет. Живем по-старинке. Но ты не бойся. Я — местная власть. Помогу, если что.

Он протянул руку.

Артём смотрел на его ладонь. Она была огромной, мокрой, блестящей. Он видел, как из нее тянутся черные нити к его собственному телу. Как они пытаются проникнуть под кожу, обвить суставы.

Он не взял руку.

— Я сам справлюсь, — ответил он.

Степан Ильич убрал ладонь. Улыбка не померкла. Она стала шире. И Артём заметил — у него не было зубов. Во рту — чернота. Глубокая, бесконечная.

— Конечно, — сказал демон. — Конечно, сам. Молодые всегда сами. Ты, главное, в башню не лезь. Там опасно. Ржавая она. Ветхая. Я её, бедную, никак закрыть не могу. А она — сквозит. Оттуда холод идет.

Он развернулся и пошел обратно в здание.

Артём смотрел ему вслед. Нити, тянувшиеся от него к домам, пульсировали чаще. Они становились темнее.

— Степан Ильич, — окликнул он.

Демон обернулся.

— Что, сынок?

Артём сжал кулак. Пальцы хрустнули, и он почти застонал от боли.

— Ничего, — ответил он. — Просто хотел сказать. Вкусный суп у ваших соседей.

Демон улыбнулся. На этот раз улыбка была волчьей.

— Ешь, — сказал он. — На здоровье.

Он скрылся за дверью.

Артём стоял на улице. Ветер поднялся, но он был теплым, липким. Он пах болотом.

Он понял: Степан Ильич знает. Он знает, что Артём видит. Он знает, что Берегиня дала ему дар.

И он уже начал войну.

Войну, в которой Артём даже не знал правил.

Черный блок»

Москва, 14 июля. 2:47 ночи.

Он не спал третьи сутки.

Монитор горел в темноте, единственный источник света в комнате. На экране — зеленая строка кода, которая бежала бесконечной рекой. Артём сидел в кресле, сгорбленный, с красными глазами, и смотрел, как цифры складываются в невозможную последовательность.

0.0000000001... 0.0000000002... 0.0000000003...

Числа росли. Но не так, как должны. Не по законам математики. Они росли вбок, как будто время текло в другую сторону. Артём сглотнул. В горле пересохло. Он не пил двое суток, не ел, не ходил в туалет. Он просто сидел и смотрел.

— Ты чего не спишь?

Голос из дверного проема. Настя. Она стояла в майке, сонная, с растрепанными волосами. Опиралась на косяк и щурилась от синевы монитора.

Артём не обернулся.

— Насть, иди сюда. Посмотри на это.

Она нехотя подошла, зевая. Обняла его за плечи, заглянула в экран. Секунду молчала. Потом нахмурилась.

— Что это?

— Я не знаю, — ответил он, и голос его дрогнул. — Это... это не блокчейн. Это что-то другое. Это как будто... как будто кто-то пишет код поверх системы.

Настя провела пальцем по экрану.

— Артём, там просто буквы. Ты устал. Ты не ел два дня, да?

— Насть, посмотри внимательно. Видишь, как они складываются?

Она всмотрелась. Строка кода на экране внезапно сломалась. Буквы распались, собрались заново. И сложились в предложение. На русском.

«ОН ВИДИТ»

Настя отдернула руку.

— Это шутка?

— Я не писал этого.

— Кто-то взломал...

— Насть, никто не взламывал. Я сам это написал. Я не знал, что я это пишу. Но я это написал. Каждую ночь. В течение трех недель. Я думал, это майнинг, я думал, я нашел лазейку в алгоритме... А это... — он замолчал. — Это похоже на откровение.

Она хотела сказать что-то успокаивающее, но не успела.

В этот момент в дверь позвонили.

Три коротких. Один длинный.

Артём побледнел. Он не заказывал еду. Он никого не ждал. Время — 2:53 ночи. Кто звонит в дверь в 2:53?

— Не открывай, — прошептал он.

Настя нахмурилась.

— Артём, это наверное соседи...

— Настя. Я сказал. Не открывай.

Она посмотрела на него. В первый раз за три недели она увидела в его глазах не бессонницу. Она увидела страх. Настоящий. Звериный.

Звонок повторился. Три коротких. Один длинный.

И потом — удар.

Такой, что дверь прогнулась внутрь. Петли затрещали. Артём вскочил, оттолкнул Настю в сторону. Она упала на диван, закричала. Он метнулся к тумбочке, достал стартовый пистолет, который купил когда-то для съемок — черный, пластиковый, бесполезный.

Удар повторился. Раз — щепки полетели. Второй — дверь сорвалась с петель и с грохотом упала на пол.

В проеме стояли трое.

Первое, что увидел Артём — глаза. Желтые. Без белков. Как у зверей, у которых бешенство. Они не были человеческими. Они были пустыми, но внутри них что-то копошилось, что-то живое, что-то черное.

— Артём Швецов, — произнес передний. Голос низкий, без интонаций. Механический. — Ты держишь у себя то, что нам нужно.

— У меня ничего нет, — проговорил Артём, поднимая пистолет. Руки тряслись. — Убирайтесь нахуй.

Передний ухмыльнулся. Рот открылся шире, чем должен был. Внутри — чернота. И запах. Тяжелый, сладковато-гнилостный, как от тухлого мяса, перемешанного с цветами.

— Ты написал его, — сказал бандит. — Ты создал узел. Ты не понимаешь, что это такое. Отдай нам файлы. И мы оставим тебя в покое.

— Пошли нахуй, — повторил Артём. Он нажал на курок. Щелчок.

Смех. Низкий, похожий на рык.

Бандит сделал шаг вперед. И в этот момент Настя закричала. Пронзительно, по-детски, как кричат в кошмаре.

Артём обернулся.

Второй бандит стоял рядом с ней. Он держал ее за волосы, откинув голову назад. Она не могла дышать. Лицо посинело, глаза закатились.

— Отпусти ее!

— Файлы, — сказал передний. — Ты знаешь, о чем я. Покажи нам путь. Покажи нам узел.

Артём не знал, о чем он говорит. Он не понимал. Он просто смотрел на Настю. На то, как она хрипит, как по ее щекам текут слезы, как пальцы сжимаются в кулаки, пытаясь оторвать чужую ладонь.

И в этот момент что-то внутри него щелкнуло.

Зрение плыло. Он увидел не мир. Он увидел нить. Тонкую, золотую, которая тянулась от Насти к бандиту. Она пульсировала. Она была живой. Это была связь. Это была воля одного над другой.

Артём не понимал, что делает. Его пальцы дернулись, как будто кто-то управлял ими. Он схватил эту нить. Ухватился за нее, как за канат.

И рванул на себя.

Нить лопнула с звуком, похожим на разорванную струну гитары. Бандит, который держал Настю, закричал — коротко, хрипло, и отлетел назад, ударившись головой о стену с мокрым звуком. Его пальцы разжались. Настя рухнула на пол, хватая ртом воздух.

Артём не знал, что произошло. Он смотрел на свои руки, которые горели. В прямом смысле — дымились. На пальцах вздулись волдыри. Он чувствовал запах паленой плоти.

— Ты... — прошептал передний бандит. Желтые глаза расширились. — Ты открыл его. Ты развязал узел. Ты не знаешь, что наделал...

Он сделал шаг назад.

— Мы не тронем тебя сегодня. Ты стал отмеченным. Теперь ты видишь. И другие тоже увидят тебя. Ты не сможешь спрятаться.

Они ушли так же внезапно, как пришли. Исчезли в темноте коридора. Артём слышал, как хлопнула входная дверь подъезда.

Он стоял в центре комнаты и смотрел на свои руки. Они кровоточили. На пальцах не было кожи. Он сжег ее, когда рвал ту нить. Он не понимал, что это было. Он не понимал, что происходит.

Настя кашляла на полу, хрипела, пыталась встать.

Артём подбежал к ней. Поднял. Помог дышать.

Она смотрела на него с ужасом, какой он никогда не видел в ее глазах.

— Артём... Твои руки... они светятся... — прошептала она. — Что ты сделал?

Он не знал.

Он вытащил ее из квартиры. Схватил ключи, телефон, ноутбук, всё, что мог унести. Они выбежали на лестницу. На улицу. Погрузились в старую «Шкоду», которая стояла во дворе.

Артём дрожащими руками завел двигатель.

Выехал за ворота.

Он не знал, куда едет. Он просто ехал. Прочь от города. Прочь от желтых глаз. Прочь от того, что он увидел в своих руках.

Настя сидела рядом, вся в слезах, дышала тяжело, молчала.

Она смотрела на его руки.

Руки уже не светились. Но на них остались узоры. Тонкие линии, похожие на татуировки, которые пульсировали в такт его сердцебиению. Он не знал, что это.

Они выехали на трассу. Впереди — темнота, и только одна мысль в голове, повторяющаяся, как мантра:

Бабка. Дом в Глухово. Там есть ответ.

Артём нажал на газ.

---

ГЛАВА 1

«Глухово»

Дорога длилась семь часов.

Они ехали молча. Настя закрыла глаза, но не спала — она всхлипывала, иногда вздрагивала, сжимала его руку. Ее пальцы были холодными.

Он смотрел на дорогу. Она менялась. Сначала асфальт был гладким — трасса М8, с разметкой и знаками. Потом — хуже. Трещины, ямы, грязь. С каждым километром дорога становилась уже, темнее. Фонарей не было вообще. Встречных машин тоже.

Артём включил дальний свет — и увидел, что лес по сторонам слишком близко. Как будто деревья наклонялись над трассой, смыкаясь в тоннель.

Он тряхнул головой. Ему казалось, что он видит в темноте нити. Они тянулись от деревьев к небу, тонкие, серебряные, как паутина. Но когда он смотрел прямо — они исчезали. Только по краям зрения, там, где фокуса нет.

— Артём, — голос Насти был тихим, хриплым. — Как ты думаешь, они нас найдут?

— Нет.

— Ты не знаешь этого.

Он промолчал. Она была права.

Навигатор вырубился примерно в час ночи. Экран погас, и на нем на секунду появилась надпись, которую Артём успел прочитать до того, как он отключился:

«ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ НА ТЕРРИТОРИЮ, КОТОРАЯ НЕ ОТМЕЧЕНА НА КАРТАХ»

Артём выругался. Трассы были перекрыты — бетонные блоки, которые выглядели так, будто их поставили вчера. Но он объехал по проселочной дороге.

И вскоре увидел указатель.

«ГЛУХОВО — 3 КМ»

Странный указатель. Он стоял на ржавом столбе, и надпись была вырезана вручную, на доске, как в прошлом веке. И еще кое-что: на доске были зубы. Аккуратные, острые, вырезанные по краям.

Артём притормозил.

— Что это? — спросила Настя, выглядывая в окно.

— Не знаю, — ответил он. — Но это то место, где жила бабка.

— Ты не говорил, что у тебя есть бабка.

— Была. Она умерла два года назад. Я не был на похоронах.

Он тронулся дальше.

---

Глухово встретил их тишиной.

По-настоящему злой тишиной. Такой, когда даже ветер не колышет листья. Деревья стояли как мертвые, и листья на них были желтыми, хотя на календаре — июль.

Поселок был маленьким. Около тридцати домов, разбросанных по обе стороны одной дороги. Улица — грунтовая, размокшая от росы. Никакого освещения, только свет в некоторых окнах — оранжевый, густой, как варенье.

Артём заглушил мотор. Тишина стала полной.

Они вышли из машины. Ноги затекли. Настя поежилась — было холодно. Июльская ночь, но холодно, как в октябре.

Дом бабки стоял в конце улицы, у самого леса. Старая изба с резными наличниками. И, как и на указателе, на наличниках — зубы. Вырезанные. Рядами.

Артём заметил это сразу. Настя — нет.

— У тебя есть ключи? — спросила она, дрожа.

— Я думаю, он открыт.

Он подошел к двери. Ручка была старой, металлической, холодной. Он повернул ее — дверь поддалась со скрипом, который эхом разнесся по улице.

Они вошли внутрь.

Запах. Дом пах жизнью, хотя бабка умерла. Не пылью, не запустением — жизнью. Пахло пирогами, сухими травами, яблоками. На столе стояла тарелка, накрытая полотенцем. Артём подошел, приподнял край.

Пирожки. Теплые. Как будто их только что достали из печи.

— Кто здесь живет? — прошептала Настя.

Артём не ответил. Он смотрел в угол комнаты, где стояла старая печь, сложенная из красного кирпича. Печь была неправильной. В ней горел огонь. Слабый, но живой.

Они не зажигали огонь.

— Настя, — сказал он, не поворачиваясь. — Сядь. В углу. Не вставай, пока я не скажу.

— Артём, что...

— Сядь.

Она села. Она видела в его глазах что-то новое. Что-то, что она не узнавала.

Артём подошел к печи. Огонь внутри был синим, с багровыми прожилками. Он горел странно — медленно, как будто пламя было тяжелым. Он протянул руки к огню. Руки горели — волдыри уже вскрылись, и кожа слезала клочьями. Но он не чувствовал боли.

Он чувствовал зов.

— Ты боишься огня, Артём, — раздался голос из печи.

Настя вскрикнула.

Артём не отшатнулся. Он стоял на месте, вглядываясь в пламя. Он видел там нить. Толстую, золотую, которая тянулась из центра огня куда-то вверх, сквозь крышу, в небо, к той самой водонапорной башне, которую он заметил на въезде.

— Кто ты? — спросил он. Голос был ровным, хотя сердце колотилось как бешеное.

— Я та, кто не ушла, — ответил голос. Старческий, женский, с хрипом. — Я та, кто осталась в доме. Я — твоя прабабка. Я — земля. Я — берег. Я — Берегиня.

Пламя взметнулось вверх. Искры разлетелись по комнате, но не жгли — они застывали в воздухе, мерцая, как светлячки. Из огня вышла она.

Настя закричала громче — но крик застрял у нее в горле, превратившись в хрип.

Артём смотрел.

Она была огромной. Сгорбленной. Ее тело состояло из слоев сухой бересты, которая отслаивалась и висела лохмотьями. Под корой — не плоть, а волосы. Длинные, седые, черные, они шевелились, как змеи, переплетаясь между собой. Лицо — маска с пустыми глазницами, в которых горели два уголька. Руки — ветки, корявые, скрюченные, с пальцами, на которых вместо ногтей торчали осколки стекла.

Она пахла сырой землей и грибами. Но сквозь этот запах — мед. Капля старого, забытого тепла.

— Ты не умерла, — проговорил Артём. — Ты... ты была в печи? Все это время?

— Я была в стенах, — ответила Берегиня, и в ее голосе послышалась боль. — Я была закована. Он запер меня в кирпичах. Двести лет. Я не могла уйти. Я не могла дышать. Я стала плесенью. Я стала стеной. Только сегодня, когда ты пришел, твой страх... твоя кровь... они размягчили замок. Я вырвалась. На секунду.

Она сделала шаг вперед. Ее ветки-руки потянулись к нему.

— Он отнял у меня зрение, — сказала она, и голос ее стал тише, почти шепотом. — Он забрал мои глаза. Чтобы я не видела узлов. Чтобы я не могла развязать его цепи. Но сейчас... я отдам их тебе.

Она коснулась его висков.

Артём почувствовал, как стеклянные ногти входят в кожу. Как кровь течет по лицу. Как что-то внутри его головы ломается, перестраивается, распускается, как цветок, как паук, раскрывающий лапки.

Он упал на колени.

Боль. Нечеловеческая, бесконечная, как будто его череп раскалывали изнутри. Он видел всё одновременно: стены дома, которые на самом деле были решеткой из черных струн; жителей поселка, внутри которых дышали существа, запертые в теле, как в клетке; водонапорную башню, черную, пульсирующую, из которой торчали руки и лица; и в центре башни — шар, который спал, но его ресницы подрагивали.

— Видишь? — услышал он голос Берегини. Он был уже далеким. — Видишь узлы? Теперь ты — мой глаз. Ты — моя рука. Не иди в башню, пока не научишься плести. Научись терпеть. Научись не ломать пальцы. И помни: Степан Ильич — не враг. Он — ворота. Пройди через него — и встретишь Бездну.

Искры погасли. Огонь в печи потух, превратившись в серые угли. Берегиня исчезла.

Артём лежал на полу, лицом вниз. Из ушей, глаз, носа текла черная кровь. Пальцы были сведены судорогой, выкручены неестественно.

Он не мог пошевелиться.

Но он видел.

Даже с закрытыми глазами — он видел струны. Тонкие, пульсирующие, они пронизывали все пространство. Он видел, как они соединяют его и Настю. Как они тянутся от его тела к башне. Как вокруг него, медленно, но верно, сплетается черный кокон.

— Артём, — услышал он голос Насти. Она подбежала к нему, упала на колени, взяла его за голову. — Артём, очнись! Что она с тобой сделала?!

Он открыл глаза. Один глаз был черным, другой — белым. Он смотрел на Настю. На ее лицо. На тонкую золотую нить, которая тянулась от ее шеи куда-то вверх, к башне. Он сжал зубы.

— Я в порядке, — прохрипел он. — Настя... не бойся меня.

Она не ответила. Она смотрела на его глаза. И в ее взгляде был не только страх.

Там было отвращение.

Артём медленно поднялся на ноги. Руки дрожали. Он посмотрел на них — пальцы были выкручены, обожжены, но он чувствовал, как внутри что-то восстанавливается. Медленно. С болью.

— Нам нужно поесть, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Там пирожки на столе.

— Ты видел, что внутри них? — спросила она. Голос дрожал.

— Не думай об этом.

Она замотала головой, но не стала спорить. Ей нужно было что-то съесть. Ей нужно было сохранить силы.

Она взяла пирожок, откусила.

Капуста была теплой, мягкой. Она жевала и смотрела в окно. На соседний дом. Там горел свет.

Она не знала, что внутри пирожка — личинки. Он не сказал ей.

Артём стоял у окна и смотрел на улицу. Он видел нити, тянущиеся от каждого дома к башне. И он знал: бандиты не оставят его. Они уже близко. Они чувствуют его, как звери чувствуют кровь.

Он сжал кулак. Пальцы хрустнули, и он поморщился от боли.

Но он улыбнулся.

— Развяжем, — прошептал он.

Кострома задыхалась в июльском зное. Воздух над Волгой стоял плотный, как кисель, и пахнул гнилой рыбой. Шестнадцатилетний Кирюха Смирнов ненавидел это лето. Ненавидел липкую духоту своей комнаты в хрущёвке на улице Ленина, ненавидел скрип половиц и запах старой штукатурки. Но больше всего он ненавидел сны.

Каждую ночь, ровно в три часа, его накрывала одна и та же темнота. Он стоял на пустынной набережной, где вместо привычной беседки-ротонды зиял провал, а Волга была не водой, а густым, маслянистым серебром, неподвижным и тяжёлым. Из этого серебра к нему тянулись руки. Длинные, тощие, с неестественно длинными пальцами, они скользили по поверхности, не оставляя ряби.

— Август уже близко, — шелестел голос из реки. Он был одновременно повсюду и нигде. — Мы идём. Открой окно.

Кирюха просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем. Окно в его комнате было наглухо заклеено на зиму и так и не открылось. Он смотрел на мутное стекло и клялся себе, что больше не уснёт. Но сон сбивал его с ног, как тяжёлый мешок, ровно в три ночи.

Сегодня было двадцать девятое июля.

Кирюха брёл по раскалённому асфальту к Ипатьевскому монастырю, где его ждала компания. Солнце слепило, но в глазах у него стояла та самая серебряная муть из сна. Он чувствовал себя высушенным, будто из него выкачали все соки. Проходя мимо старого торгового ряда, он заметил нищего. Старик сидел у стены, закрыв лицо руками, и тихо, монотонно выл.

— Уйди, парень, — прохрипел нищий, не поднимая головы. — Не ходи к реке. Август уже близко. Они чувствуют тепло.

Кирюха вздрогнул. Откуда старик знает эти слова? Он хотел спросить, но нищий вдруг резко вскинул голову. Глаз у него не было. Только два тёмных, влажных провала, в которых копошилась какая-то мелкая мошкара.

Кирюха побежал. Он бежал мимо расплавленных куполов, мимо нахохлившихся голубей, мимо женщин с тяжёлыми сумками, не разбирая дороги. Он влетел в свой подъезд, взлетел на третий этаж и захлопнул за собой дверь. В квартире было душно. Пахло нагретыми обоями. Он запер все замки. Он проверил окно — заклеено намертво.

В три часа ночи он проснулся от звука. Это было не шипение из реки. Это был скрежет. Кто-то скрёбся по стеклу снаружи. Кирюха замер. Сердце пропустило удар. Скрежет повторился. Медленно, настойчиво. Он подошёл к окну. Заклеенная бумагой поверхность начала темнеть, будто с обратной стороны её заливало чем-то чёрным.

— Открой, — донеслось из-за стекла. Это был голос его матери. Но мать была в командировке. — Кирюша, открой, здесь жарко.

Рука сама потянулась к бумаге. Ледяной страх сковал тело, но пальцы уже рвали мокрую от испарины полосу. Он отклеил её. И увидел. С той стороны стекла, прилипнув к нему, как пиявка, лежало лицо. Оно было белым, как речное серебро, с глазами-щелками, из которых сочилась та же маслянистая муть. Губы, тонкие и синие, шевелились беззвучно. А за спиной этого лица, там, где должен быть двор с качелями, стояла Волга. Она поднялась. Она дышала. Она была прямо за стеклом, на уровне третьего этажа, и её гладкая, зеркальная поверхность простиралась до самого горизонта.

— Август, — выдохнуло лицо. — Уже сегодня.

Стекло треснуло. Тонкая паутина побежала от лица, и в неё, как в вену, втянулась серебряная влага. Кирюха хотел закричать, но рот ему заполнила тишина. Он попятился. Ноги приросли к полу. Он смотрел, как трещина растёт, превращаясь в пропасть, как в комнату сочится холодный, нечеловеческий свет. Он понял, что это не сон. Это была явь. И она пришла за ним из реки, из города, который стоял на ней, из самой Костромы, которая была лишь приманкой.

Когда утром тридцать первого июля соседи вызвали полицию из-за странного запаха, в комнате Кирюхи никого не было. Окно было целым. На полу лежал лишь влажный отпечаток тела. И маленькая, с ладонь, чешуйка, переливающаяся, как рыбья. А за окном, в мутном небе, кружили чайки, которых в Костроме раньше никогда не водилось. Август наступал.