Книга первая Берегиня Глава вторая Соседи⁠⁠

Утром Артём проснулся на полу. Он не помнил, когда заснул. Тело болело, пальцы распухли, глаза слезились. Он попытался сесть — голова закружилась, и он уперся руками в доски.

Пол был холодным. Слишком холодным для лета.

Рядом, на старом диване, спала Настя. Она поджала ноги, обхватила себя руками — ей было холодно. Артём встал, нашел в шкафу старое бабкино одеяло и укрыл ее. Потом подошел к окну.

Улица была серой. Небо — низким, затянутым тучами, хотя вчера, когда они въезжали, было ясно. Тучи висели слишком низко. Они почти касались крыш.

Он смотрел на мир новыми глазами. Все было пронизано нитями. Дома, деревья, земля — все держалось на этих тонких золотых и серебряных струнах. Но некоторые нити были черными. Густыми, маслянистыми. Они тянулись от домов к башне.

Водонапорная башня виднелась из каждого окна. Где бы он ни стоял — она была там. Серая, старая, с ржавой лестницей. Но он видел, что внутри — черное свечение.

Артём отошел от окна, подошел к печи. Угли остыли. Он заглянул внутрь — ничего. Только зола. Но он чувствовал присутствие. Слабое, как будто Берегиня уже не здесь. Она вернулась в стены.

Он провел рукой по кирпичам. Они были теплыми.

В дверь постучали.

Три коротких. Один длинный.

Артём застыл. Сердце ухнуло вниз.

Потом он услышал голос — женский, старческий, с ласковыми нотами:

— Внучек? Вы там живы?

Он не ответил. Настя проснулась, села на диване, испуганно посмотрела на дверь.

— Кто это? — прошептала она.

Артём жестом велел ей молчать. Он подошел к двери, приоткрыл.

На пороге стояла старуха. Маленькая, сутулая, в выцветшем платке и длинной юбке. Лицо ее было покрыто морщинами, губы тонкие, беззубые. Она улыбалась — широко, но во рту было черно. Артём заметил, что ее глаза — голубые, ясные, как у ребенка. Слишком ясные для старухи.

— Здравствуй, родной, — сказала она. — Я тетя Галя. Соседка ваша. Шла мимо, вижу — дым из печи. Подумала, вдруг вы приехали... А ты, никак, внучек Агафьи?

Артём кивнул.

— Да, я Артём. Мы приехали ночью.

— Ночью! — всплеснула руками тетя Галя. — Ох, беда. Ночью-то здесь и ездить нельзя. Леший дороги путает. Ты, поди, плутал?

— У меня навигатор был.

— Навигатор, — усмехнулась старуха, и в голосе ее послышалась хрипота. — У нас здесь навигаторы не работают. Сама видишь. Церкви нет, знаков нет. Только башня. Всё на башню ориентируйся. Куда башня, туда и езжай.

Она заглянула внутрь, увидела Настю. Настя сжалась, натянула одеяло до подбородка.

— С девушкой приехал, — одобрительно кивнула тетя Галя. — Хорошо. Дом без женской руки — сирота. А вы, небось, голодные? Я вам похлебки принесла.

Она протянула Артёму кастрюльку, завязанную в полотенце. Оттуда шел пар. Теплый, мясной запах.

Артём взял. И чуть не выронил — он увидел.

Кастрюлька была опутана тонкими черными нитями. Они тянулись от нее к рукам старухи, а от рук — к башне. Он открыл крышку. Внутри — суп. Жирный, с кусками мяса. Мясо плавало, и Артём заметил, что куски были одинаковой формы. Как будто их вырезали трафаретом. Слишком ровные.

— Спасибо, — сказал он, стараясь не смотреть на суп. — Мы позавтракаем.

— Ешьте, ешьте, — старуха кивнула. — Глухово — место бедное. Хлеба у нас нет, магазин сгорел два года назад. Но суп — всегда есть. Мы тут мясом запасаемся.

Она посмотрела на него. Глаза ее стали другими. Они потемнели, и внутри них мелькнуло что-то — черное, змеиное.

— Ты, внучек, ночью в печь не заглядывай, — сказала она, и голос стал ниже. — В печи жарко. Обожжешься.

Она улыбнулась и пошла обратно, прихрамывая. Когда она проходила мимо машины, Артём заметил: ее тень падала не в ту сторону. Солнце было слева, а тень падала направо.

Она ушла в свой дом, хлопнула дверью.

Артём закрыл дверь, положил кастрюлю на стол. Настя встала, подошла, заглянула внутрь.

— Это мясо, — сказала она. — Обычное мясо.

— У него нет нитей, — ответил Артём. — Мясо есть. Животное. Но оно слишком ровное. Смотри.

Он указал на куски. Они были идеально прямоугольными. Как будто их нарезали станком.

— Ты думаешь, это... — Настя не договорила.

— Не знаю, — перебил ее Артём. — Но это суп ее мужа.

— Что?!

— Я вижу нити. От этой кастрюли нити ведут к ней. И к башне. Но там, внутри супа, нет нитей. Значит, мясо — мертвое. Оно было живым когда-то, но сейчас — нет. И она его сварила. Ты будешь это есть?

Настя побелела. Она отошла от стола и выбежала на улицу. Ее стошнило у забора.

Артём остался в доме. Он смотрел на суп. Он смотрел на черные нити, которые тянулись от кастрюли к дому соседки.

Он понял: тетя Галя не просто соседка. Внутри нее — кто-то. Кто-то, кого заперли в теле, как в клетку. И этот кто-то — не человек. Он видел истинную суть старухи: в центре ее груди, там, где должно быть сердце, бился узел. Черный, маслянистый. Он сжимал ее тело, как удав.

Если он развяжет этот узел — тетя Галя умрет. А дух, запертый внутри, вырвется.

Но если не развяжет — она будет носить в себе это чудовище до самой смерти.

Артём сжал кулаки. Пальцы хрустнули.

— Твою мать, — прошептал он.

---

Днем он решил осмотреть поселок.

Настя осталась в доме. Она боялась выходить — боялась встретить кого-то из местных. Артём не настаивал. Он пошел один.

Улица была пустой. Трава — желтой, сухой. Она хрустела под ногами. Он шел и смотрел. В каждом доме — запертые духи. В каждом окне — лица, которые смотрели на него. У них были пустые глаза, и он знал: они тоже видели. Они видели его раньше, чем он их.

Он подошел к колодцу в центре поселка. Старый, с железной ручкой и сгнившим ведром. Он заглянул внутрь. Там не было воды.

Там лежал платок.

Женский, с вышитыми узорами. Мокрый.

Артём потянулся за ним. И когда его пальцы коснулись ткани — он увидел башню изнутри.

Темнота. Влажность. Запах железа и старой крови. В центре — шар. Он пульсировал, и на его поверхности были лица. Десятки лиц — застывших, немых, искаженных страхом. И в центре шаров — огромный глаз. Желтый, с вертикальным зрачком.

Глаз смотрел на Артёма.

И улыбнулся.

Артём отдернул руку. Отскочил от колодца. Сердце билось где-то в горле.

Он повернулся и увидел его.

Степан Ильич стоял в двадцати метрах от него. Огромный, грузный, в белой рубашке, застегнутой на все пуговицы. Но пуговицы не держались. Они были втянуты в складки его тела.

Он стоял на крыльце администрации и улыбался.

— Доброе утро, — сказал он. Голос — низкий, густой, как патока. — Вы, я смотрю, новые у нас? Из города?

Артём не ответил. Он видел.

Он видел, что Степан Ильич — это не человек. Это оболочка. Внутри его тела копошилась масса черных струн, которые собирались в тугой узел в области живота. Узел был размером с арбуз. Он пульсировал, двигался, жил. И от этого узла тянулись нити ко всем домам поселка.

Он был центром. Он был ключом.

— Я Артём, — выдавил он. — Внук Агафьи.

— Агафьи! — Степан Ильич развел руки в стороны, изображая радушие. — Как же, помню, помню... Царствие ей небесное. Она хорошая была. Тихая. Никогда не шумела. Мы, бывало, соберемся в клубе, а она сидит у себя. Молчит. Я зайду, спрошу: "Агафья, что ж ты не идешь?" А она молчит. Только на печь смотрит.

Он сделал шаг вперед. Тяжелый, медленный. Земля под ним слегка проседала.

— Ты уж извини, — продолжал Степан Ильич. — Запустили мы тут всё. Дороги нет, магазина нет. Живем по-старинке. Но ты не бойся. Я — местная власть. Помогу, если что.

Он протянул руку.

Артём смотрел на его ладонь. Она была огромной, мокрой, блестящей. Он видел, как из нее тянутся черные нити к его собственному телу. Как они пытаются проникнуть под кожу, обвить суставы.

Он не взял руку.

— Я сам справлюсь, — ответил он.

Степан Ильич убрал ладонь. Улыбка не померкла. Она стала шире. И Артём заметил — у него не было зубов. Во рту — чернота. Глубокая, бесконечная.

— Конечно, — сказал демон. — Конечно, сам. Молодые всегда сами. Ты, главное, в башню не лезь. Там опасно. Ржавая она. Ветхая. Я её, бедную, никак закрыть не могу. А она — сквозит. Оттуда холод идет.

Он развернулся и пошел обратно в здание.

Артём смотрел ему вслед. Нити, тянувшиеся от него к домам, пульсировали чаще. Они становились темнее.

— Степан Ильич, — окликнул он.

Демон обернулся.

— Что, сынок?

Артём сжал кулак. Пальцы хрустнули, и он почти застонал от боли.

— Ничего, — ответил он. — Просто хотел сказать. Вкусный суп у ваших соседей.

Демон улыбнулся. На этот раз улыбка была волчьей.

— Ешь, — сказал он. — На здоровье.

Он скрылся за дверью.

Артём стоял на улице. Ветер поднялся, но он был теплым, липким. Он пах болотом.

Он понял: Степан Ильич знает. Он знает, что Артём видит. Он знает, что Берегиня дала ему дар.

И он уже начал войну.

Войну, в которой Артём даже не знал правил.