Август Уже Близко⁠⁠

Кострома задыхалась в июльском зное. Воздух над Волгой стоял плотный, как кисель, и пахнул гнилой рыбой. Шестнадцатилетний Кирюха Смирнов ненавидел это лето. Ненавидел липкую духоту своей комнаты в хрущёвке на улице Ленина, ненавидел скрип половиц и запах старой штукатурки. Но больше всего он ненавидел сны.

Каждую ночь, ровно в три часа, его накрывала одна и та же темнота. Он стоял на пустынной набережной, где вместо привычной беседки-ротонды зиял провал, а Волга была не водой, а густым, маслянистым серебром, неподвижным и тяжёлым. Из этого серебра к нему тянулись руки. Длинные, тощие, с неестественно длинными пальцами, они скользили по поверхности, не оставляя ряби.

— Август уже близко, — шелестел голос из реки. Он был одновременно повсюду и нигде. — Мы идём. Открой окно.

Кирюха просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем. Окно в его комнате было наглухо заклеено на зиму и так и не открылось. Он смотрел на мутное стекло и клялся себе, что больше не уснёт. Но сон сбивал его с ног, как тяжёлый мешок, ровно в три ночи.

Сегодня было двадцать девятое июля.

Кирюха брёл по раскалённому асфальту к Ипатьевскому монастырю, где его ждала компания. Солнце слепило, но в глазах у него стояла та самая серебряная муть из сна. Он чувствовал себя высушенным, будто из него выкачали все соки. Проходя мимо старого торгового ряда, он заметил нищего. Старик сидел у стены, закрыв лицо руками, и тихо, монотонно выл.

— Уйди, парень, — прохрипел нищий, не поднимая головы. — Не ходи к реке. Август уже близко. Они чувствуют тепло.

Кирюха вздрогнул. Откуда старик знает эти слова? Он хотел спросить, но нищий вдруг резко вскинул голову. Глаз у него не было. Только два тёмных, влажных провала, в которых копошилась какая-то мелкая мошкара.

Кирюха побежал. Он бежал мимо расплавленных куполов, мимо нахохлившихся голубей, мимо женщин с тяжёлыми сумками, не разбирая дороги. Он влетел в свой подъезд, взлетел на третий этаж и захлопнул за собой дверь. В квартире было душно. Пахло нагретыми обоями. Он запер все замки. Он проверил окно — заклеено намертво.

В три часа ночи он проснулся от звука. Это было не шипение из реки. Это был скрежет. Кто-то скрёбся по стеклу снаружи. Кирюха замер. Сердце пропустило удар. Скрежет повторился. Медленно, настойчиво. Он подошёл к окну. Заклеенная бумагой поверхность начала темнеть, будто с обратной стороны её заливало чем-то чёрным.

— Открой, — донеслось из-за стекла. Это был голос его матери. Но мать была в командировке. — Кирюша, открой, здесь жарко.

Рука сама потянулась к бумаге. Ледяной страх сковал тело, но пальцы уже рвали мокрую от испарины полосу. Он отклеил её. И увидел. С той стороны стекла, прилипнув к нему, как пиявка, лежало лицо. Оно было белым, как речное серебро, с глазами-щелками, из которых сочилась та же маслянистая муть. Губы, тонкие и синие, шевелились беззвучно. А за спиной этого лица, там, где должен быть двор с качелями, стояла Волга. Она поднялась. Она дышала. Она была прямо за стеклом, на уровне третьего этажа, и её гладкая, зеркальная поверхность простиралась до самого горизонта.

— Август, — выдохнуло лицо. — Уже сегодня.

Стекло треснуло. Тонкая паутина побежала от лица, и в неё, как в вену, втянулась серебряная влага. Кирюха хотел закричать, но рот ему заполнила тишина. Он попятился. Ноги приросли к полу. Он смотрел, как трещина растёт, превращаясь в пропасть, как в комнату сочится холодный, нечеловеческий свет. Он понял, что это не сон. Это была явь. И она пришла за ним из реки, из города, который стоял на ней, из самой Костромы, которая была лишь приманкой.

Когда утром тридцать первого июля соседи вызвали полицию из-за странного запаха, в комнате Кирюхи никого не было. Окно было целым. На полу лежал лишь влажный отпечаток тела. И маленькая, с ладонь, чешуйка, переливающаяся, как рыбья. А за окном, в мутном небе, кружили чайки, которых в Костроме раньше никогда не водилось. Август наступал.