Вальс по завещанию
Утро Антонины Сергеевны началось, как обычно, не с кофе. Оно началось с громкого мяуканья рыжего кота Персика, который уселся ей на грудь и требовательно тыкался мокрым носом в щеку. Часы на стене показывали половину седьмого. За окном моросил противный октябрьский дождь, превращая двор в унылую серую кашу.
Антонина, кряхтя, спихнула с себя десятикилограммовый меховой утюг и сунула ноги в растоптанные тапочки с помпонами. Тело ломило после вчерашней генеральной уборки, а в голове гудела одна-единственная мысль: «Господи, хоть бы сегодня в магазине гречку не уценили, а то опять давка будет».
Ей было сорок семь. В паспорте, правда, значилось «Антонина», но для всего двора и бывшего мужа она была просто Тонькой. Жизнь давно превратилась в череду одинаковых дней: работа в бухгалтерии местного ЖЭКа, борщи, засолка огурцов, сериалы и редкие звонки дочери-студентки, которые обычно заканчивались просьбой «подкинуть деньжат до стипендии».
Но этот день обещал быть особенным, хотя Антонина об этом еще не знала. Она как раз наливала себе чай, когда в дверь позвонили. Звонок был резким, каким-то казенным, словно за дверью стоял не сосед, а сам господин инспектор.
На пороге стояла высокая худая женщина в идеально сидящем пальто и с макияжем, как у ведущей прогноза погоды. Женщина брезгливо покосилась на облезлый дерматин двери и, растянув губы в дежурную улыбку, спросила, вытягивая гласные:
— Антонина Сергеевна Копейкина?
— Ну, я... — растерянно вытерла руки о халат Тоня. — А вы из собеса, что ли?
— Нет, что вы. Я — Аделаида Марковна, поверенная. Вынуждена вас огорчить, — голос поверенной звучал скорее торжественно, чем скорбно. — Ваша троюродная тетушка, Регина Альбертовна Гольдман, почила с миром.
У Антонины брови поползли вверх. Тетя Регина? Смутное воспоминание из детства: запах ванили, тяжелые бархатные портьеры и огромная брошь в виде ящерицы, которой тетка закалывала воротник. Они не виделись лет тридцать, и Тоня была уверена, что эксцентричная родственница давно перебралась куда-нибудь в Израиль или на Манхэттен.
— Примите мои соболезнования, — продолжала Аделаида, без приглашения проходя в прихожую и ставя на комод папку из дорогой кожи. — Но вы — единственная наследница.
Внутри у Тони что-то ёкнуло. Она ожидала, что ей вручат какой-нибудь пыльный бабушкин сервиз или старый комод. Но когда поверенная озвучила детали, чашка с чаем предательски звякнула в её руке. Речь шла не о сервизе. Речь шла о трехкомнатной квартире в старом фонде в центре города и банковском счете, сумма на котором заставила Антонину судорожно искать под рукой валидол.
— Но есть одно условие, — голос Аделаиды разрезал тишину, пропитанную запахом корвалола и жареного лука. — Регина Альбертовна была женщиной с юмором. Она желает, чтобы вы, Антонина, вступили в права наследства только после того, как исполните её последнюю просьбу.
— Какую? — севшим голосом спросила Тоня, уже представляя, как пошлет подальше надоевшую работу и купит Персику корм подороже.
— Вы должны найти в течение месяца мужчину, с которым появитесь на ежегодном балу наследников в загородном особняке тетушки. И не просто мужчину, а того самого, с кем вы когда-то сбежали со школьного выпускного.
В комнате повисла звенящая тишина. Тот самый... В голове Антонины пронеслась картинка тридцатилетней давности: запах сирени, хриплые аккорды магнитофона «Весна» и наглая улыбка красавца Кости Кораблева, с которым она, круглая отличница, сбежала из-под носа у строгой классной, чтобы встретить рассвет на речном трамвайчике. Где он сейчас? Жив ли? И главное, как сказать дочери, что мать собралась искать авантюриста из своей бурной юности?
Аделаида, заметив смятение на лице новоиспеченной наследницы, ехидно добавила, застегивая перчатки:
— И да, Антонина Сергеевна. Приведите себя в порядок. Ни один нотариус не примет вас в этом халате.
Когда за Аделаидой захлопнулась дверь, оставив после себя лишь легкий шлейф дорогих духов и ощущение надвигающейся катастрофы, Антонина Сергеевна медленно сползла по стенке прямо на старый скрипучий табурет. В голове, словно испорченная пластинка, крутились слова: «Костя Кораблев... бал наследников... три миллиона...»
Персик, почуяв неладное, перестал вылизывать лапу и требовательно мявкнул. Но на этот раз его проигнорировали. Какая там гречка, какой там ЖЭК! Тоня схватила телефон и дрожащими пальцами набрала дочь.
— Алло, Лизка! Ты только не падай! — затараторила она в трубку, перебив сонное «Мам, ну рано еще...» — Мне тетя Регина квартиру оставила в центре и денег немеряно! Но есть одна загвоздка...
И она выложила все: про завещание, про бал и про таинственного Костю из прошлого. В трубке повисла пауза, а потом раздался визг такой силы, что Персик подпрыгнул на полметра и забился под диван.
— Мам, ты с ума сошла?! Это же судьба! — закричала Лиза, которая немедленно проснулась и теперь, судя по шороху, судорожно натягивала джинсы. — Я сейчас приеду! Гугли всё про этого Кораблева! Мы его из-под земли достанем!
Через час в маленькой кухоньке Антонины уже кипел военный совет. Лиза, двадцатидвухлетнее стихийное бедствие, вооружилась планшетом, а сама Тоня достала с антресолей пыльный, перевязанный выцветшей атласной лентой альбом. Она не открывала его лет пятнадцать.
На пожелтевшей фотографии, сделанной еще «Зенитом», стояли двое на фоне речного трамвайчика. Худенькая девчонка с копной непокорных кудрей, в смешном платье с люрексом, заливисто хохочет, а широкоплечий парень с наглыми, чуть раскосыми глазами и гитарой за спиной смотрит не в объектив, а на нее. Так смотрят на самое дорогое сокровище.
— Мам, ты была красоткой! — присвистнула Лиза, вглядываясь в снимок. — А этот Костя — ну вылитый мачо из девяностых. Так, вводим в поиск... Константин... как его по батюшке?
— Викторович, кажется. И фамилия не простая, а двойная, дворянская какая-то. Кораблев-Стрельцов, вот!
Лиза застучала по экрану. Результатов было мало. Пара ссылок на футбольную команду в каком-то захолустье, чей-то некролог и страница в «Одноклассниках» с размытым фото пятилетней давности. Страница была почти пуста: город — наш, семейное положение — «все сложно», последний визит — полгода назад.
— Глухо, как в танке, — вздохнула Лиза. — Но мы пойдем другим путем. У тебя же есть подруги со школы? Звони Нинке или Светке!
Идея звонить давним подругам и спрашивать про Костю, который, возможно, давно обзавелся лысиной, пивным животиком и склочной женой, казалась Антонине унизительной. Но перед глазами снова всплыла трехкомнатная квартира в старом фонде с лепниной на потолках. И она решилась.
Набрав номер Нины Петровны, школьной подруги и главной сплетницы района, Тоня, стараясь говорить небрежно, поинтересовалась, не слышала ли она чего о Косте Кораблеве.
— Ой, Тонька, — захихикала подруга, и в трубке послышался треск семечек, — нашла кого вспомнить! Он же как после армии уехал на Север за длинным рублем, так и пропал. Слышала я только, что женился он на какой-то фифе модельной, она его быстро обчистила и сбежала. А потом он вроде как вернулся, но бизнес у него прогорел. Сейчас, говорят, частным извозом промышляет, ремонтирует что-то, бобылем живет. Несчастный случай был на стройке, так он еще и прихрамывает теперь. Короче, не сахар, Тонь, не сахар.
Сердце у Антонины сжалось. Образ наглого красавца с фотографии никак не вязался со словами «прихрамывает» и «бобыль». Но отступать было некуда. Словно по наитию, она схватила ключи от старенькой «Киа» и, сказав дочери, что едет «проветриться», рванула в гаражный кооператив на окраине города, который славился тем, что там искали мастеров на все руки.
Дождь все еще моросил, превращая гаражные развалины в грязное месиво. Тоня, проклиная свою идею надеть легкие балетки, обходила бокс за боксом, пока не уткнулась в распахнутые ворота. Оттуда несся запах сварки, а под старенькой «Волгой» лежал кто-то в промасленной робе.
— Мужчина, простите, вы не знаете, где мне найти Константина Викторовича Кораблева? — жалобно крикнула она, перекрикивая шум дрели.
Человек под машиной замер. Наступила звенящая тишина. Затем он медленно, с каким-то странным усилием, выкатился на поддоне из-под авто. Это был мужчина с проседью в волосах, с усталым, изборожденным морщинами лицом, которое, казалось, хранило отпечаток всех жизненных бурь. Но глаза — те самые наглые, чуть раскосые глаза — смотрели на Антонину с изумлением, от которого перехватывало дыхание.
Он поднялся, вытирая руки ветошью, и чуть заметно припал на левую ногу. Голос его прозвучал глухо, словно из колодца:
— Ну, допустим, я Кораблев. А вы, собственно, кто?
Антонина замерла, чувствуя, как предательски краснеют кончики ушей. Боже, какая же она дура! Заявилась в гаражный кооператив в бежевом плаще, с идеальной укладкой, которую Лиза делала битый час, и стоит теперь, как институтка на выданье. А перед ней — живой Костя Кораблев. Постаревший, осунувшийся, с глубокой складкой меж бровей и усталым прищуром. И все равно в нем угадывался тот самый хулиган, от которого у всей школы девочек подгибались коленки.
— Я... — голос предательски дрогнул. — Тоня я. Копейкина. Из десятого «Б». Мы с тобой еще на речном трамвайчике...
Она не договорила. Потому что Костя выронил тряпку, и в его глазах, этих невозможных, чуть раскосых глазах, мелькнула целая гамма чувств: шок, узнавание, а затем — боль, глубокая и застарелая, словно он все эти тридцать лет ждал ее на причале, а она опоздала на рейс.
— Тонька? — хрипло переспросил он, делая шаг вперед и тут же морщась от боли в ноге. — Копейкина? Отличница, которая списывать не давала?
В горле у Антонины встал ком размером с кулак. Она нервно хохотнула:
— Я давала списывать. Только не тебе. Ты сам все знал лучше учителей.
На несколько секунд повисло молчание, которое нарушалось только стуком капель дождя по жестяной крыше гаража. Костя смотрел на нее изучающе, словно пытался сквозь морщинки, лишние килограммы и следы усталости разглядеть ту самую смешливую девчонку в платье с люрексом.
— Какими судьбами? — спросил он наконец, пододвигая к ней единственный чистый табурет и жестом предлагая сесть, пока сам опирался на капот старой «Волги». — Решила машину починить? Так я сейчас больше по кузовщине...
— Да нет у меня машины, вернее есть, но она не ломалась, — затараторила Тоня, чувствуя себя полной дурой. — Костя, тут такое дело... Мне твоя помощь нужна. Очень.
Он горько усмехнулся, и эта усмешка резанула ее по сердцу острее ножа.
— Моя помощь? Тонь, ты, видимо, не в курсе, как у меня жизнь сложилась. Я теперь не тот Костя Кораблев, который мог любую проблему решить. От того Кости только долги да вот этот гараж остались. Если тебе денег занять — так у меня у самого шаром покати.
— Мне не деньги нужны! — выпалила она, вскакивая с табурета. — Вернее, деньги, но не твои! Кость, мне нужно, чтобы ты... пошел со мной на бал!
Костя поперхнулся воздухом. Он уставился на Антонину так, словно она предложила ему прямо сейчас, в дождь, полететь на Луну. Потом он медленно стянул с головы замасленную кепку, открыв седые виски, и тяжело вздохнул:
— На какой еще бал, Тонь? Ты что, в секту какую-то подалась? Или это розыгрыш? Так шутка несмешная, честно.
И тогда Антонина, понимая, что хуже уже не будет, выложила все начистоту. Про умершую тетку-миллионершу, про эксцентричное завещание, про то, что если она не явится на этот чертов бал с ним, Костей Кораблевым, то квартира в центре и все сбережения уплывут в какой-то фонд помощи бездомным таксам.
— Представляешь? — она развела руками, чувствуя, как дрожат пальцы. — Тетя Регина перед смертью решила поиграть в купидона. Ей, видите ли, всегда нравилась наша с тобой история. Она сказала поверенной: «Если эта дуреха за тридцать лет не нашла никого лучше Кораблева, пусть хотя бы станцует с ним вальс на мои деньги».
Костя слушал молча, не перебивая. Его лицо, покрытое сеточкой морщин и въевшейся гаражной пылью, оставалось непроницаемым. Только желваки на скулах заходили ходуном. Когда Тоня закончила, он долго молчал, а потом вдруг рассмеялся — хрипло, с надрывом, словно старый мотор, который никак не заведется:
— Вот это поворот... Регина Альбертовна, значит. Помню ее. Яркая была дама, с брошкой в виде ящерицы. Она меня тогда еще на выпускном поймала в коридоре и сказала: «Мальчик, если ты разобьешь сердце моей племяннице, я тебя из-под земли достану». Видимо, достала все-таки. Даже с того света.
Он поднялся, чуть пошатнувшись на больной ноге, и подошел к небольшому обшарпанному шкафчику в углу гаража. Открыл скрипучую дверцу и достал оттуда старую, выцветшую от времени фотографию. На ней были они — смеющиеся, юные, на фоне того самого речного трамвайчика.
— Я эту карточку, знаешь, через всю жизнь пронес, — тихо сказал Костя, не глядя на Тоню. — И в армию с ней ходил, и на Север, и когда жена бывшая из дома вышвыривала — это единственное, что успел в карман сунуть. Думал, ты давно замужем, счастливая, в шоколаде. А ты, оказывается, вон как... За наследством охотишься.
Антонина вспыхнула. В горле поднялась волна горечи и стыда, смешанных в один ядовитый коктейль.
— Не в деньгах дело! — крикнула она звонче, чем хотелось. — Вернее, и в деньгах тоже, потому что жизнь у меня, знаешь ли, не сахар! Муж бывший ушел к молодой, денег вечно в обрез, на работе одна нервотрепка! А тут — шанс. Понимаешь? Шанс пожить по-человечески, помочь дочери, не считать копейки до зарплаты. И тетя Регина, сумасбродка старая, дала мне этот шанс. Но с одним условием — ты. Потому что она считала, что я всю жизнь любила только тебя, а остальных выбирала по привычке!
Последние слова вырвались сами собой. Повисла звенящая тишина, нарушаемая только шумом дождя. Антонина прижала ладонь ко рту, словно пытаясь запихнуть обратно слова, которые не должна была произносить.
Костя медленно повернулся к ней. Его глаза потемнели, а на лице проступило выражение, от которого у Тони ёкнуло сердце — так смотрит человек, который нашел потерянную тридцать лет назад самую важную вещь.
— Это правда? — спросил он глухо. — То, что ты сейчас сказала — правда?
Вместо ответа Антонина, всхлипнув, схватила с верстака первую попавшуюся тряпку и прижала к глазам, размазывая тушь. Тряпка пахла бензином и машинным маслом, но это сейчас было абсолютно неважно. Потому что где-то на периферии сознания билась мысль: «Господи, что я наделала? Зачем я ему это сказала?»
Костя неловко, по-медвежьи неуклюже, шагнул к ней и осторожно, словно боясь спугнуть, взял ее за плечи. Его руки, грубые и мозолистые от многолетней работы с железом, были удивительно теплыми.
— Тонька... — прошептал он, и в этом шепоте было столько нежности, что у нее подкосились ноги. — Тонька, дуреха ты моя... Ну конечно, я пойду с тобой. Куда хочешь пойду. Хоть на бал, хоть к черту на рога. Тридцать лет тебя искал, неужели сейчас отпущу?
Следующие две недели пролетели как в тумане. Антонина, которая последние десять лет жила по строгому графику «работа-дом-огород», вдруг окунулась в водоворот событий, достойных бразильского сериала.
Лиза, узнав, что мать нашла-таки загадочного Костю и он даже согласился участвовать в авантюре, развила бурную деятельность. Она взяла на себя роль главного режиссера предстоящего бала и с присущим ей максимализмом заявила:
— Мам, мы должны сделать из дяди Кости конфетку. Потому что сейчас он, прости господи, похож на уставшего сантехника.
И ведь не поспоришь.
Костя сопротивлялся как мог. От идеи купить новый костюм он отмахнулся, заявив, что у него есть «приличный пиджак», который он надевал на свадьбу племянника в две тысячи пятом году. Когда Лиза извлекла этот артефакт из шкафа, выяснилось, что пиджак был малинового цвета с искрой и плечами, как у хоккеиста. Лиза безжалостно выбросила его в мусорный бак, несмотря на протесты Кости, и потащила обоих — и мать, и ее кавалера — в торговый центр.
В бутике мужской одежды Костя чувствовал себя как слон в посудной лавке. Он тоскливо озирался по сторонам, пока Лиза с консультантом подбирали ему классический темно-синий костюм и белую рубашку. Когда он вышел из примерочной, Тоня замерла с открытым ртом. Перед ней стоял не уставший гаражный мастер с больной ногой, а статный, благородный мужчина, в котором безошибочно угадывалась та самая дворянская порода Кораблевых-Стрельцовых. Седина его больше не старила — она придавала ему солидности, а легкая небритость смотрелась почти как у голливудских актеров.
— Ну как? — неловко спросил Костя, одергивая рукава. — Чувствую себя попугаем в клетке.
— Ты... ты прекрасен, — выдохнула Тоня, чувствуя, как к горлу подкатывает предательский ком. — Честное слово.
Он усмехнулся своей прежней, чуть нагловатой усмешкой, и вдруг подмигнул ей — точь-в-точь как тридцать лет назад на выпускном. У Тони екнуло сердце, и она поспешно отвернулась, делая вид, что разглядывает витрину с галстуками.
Антонина тоже преобразилась. Лиза записала ее к знакомому стилисту, и та, поколдовав над мамиными волосами с час, сотворила настоящее чудо — мягкие волны орехового цвета заменили унылый пучок, который Тоня крутила на затылке последние лет пятнадцать. Платье нашлось в маленьком винтажном магазинчике — темно-бордовое, бархатное, с открытыми плечами и летящей юбкой до колена. Оно сидело так, будто его шили специально для Антонины Сергеевны Копейкиной.
— Мам, да ты роковая женщина! — восхищенно присвистнула Лиза, когда Тоня покрутилась перед зеркалом. — Папа бы удавился, если бы увидел.
Но Тоня думала не о бывшем муже. Она думала о Косте.
День бала наступил неожиданно быстро. Особняк Регины Альбертовны Гольдман находился в часе езды от города — величественное здание в стиле модерн, с башенками, витражами и запущенным яблоневым садом. Когда старенькая «Киа» Антонины, чихая и дребезжа, подъехала к кованым воротам, сердце у нее упало. У входа уже выстроилась вереница дорогих иномарок, из которых выходили холеные гости в вечерних туалетах.
— Господи, Кость, мы здесь как бедные родственники, — прошептала она, судорожно сжимая сумочку.
— А мы и есть родственники, — спокойно ответил он, кладя свою теплую ладонь поверх ее дрожащих пальцев. — Ты — единственная наследница. А я — твой кавалер. И пусть только кто-то попробует сказать, что ты недостойна.
От этих простых слов у Антонины вдруг выпрямилась спина. Она вышла из машины, гордо вскинула голову и взяла Костю под руку. Он чуть прихрамывал, но двигался с таким достоинством, словно был владельцем этого особняка.
Их встретила Аделаида Марковна, все в том же безупречном пальто, но на этот раз ее брови поползли вверх от удивления. Она окинула Антонину оценивающим взглядом, задержалась на Косте и вдруг, впервые за все время, улыбнулась по-настоящему, без дежурной вежливости.
— Браво, — тихо сказала она. — Регина Альбертовна была бы довольна. Прошу, проходите. Ровно в девять часов начнется вальс. По условию завещания, вы должны танцевать в центре зала, и я лично должна засвидетельствовать этот факт.
Зал особняка поражал воображение. Хрустальные люстры, старинный паркет, огромные окна от пола до потолка, за которыми шумел ночной сад. Гости — человек пятьдесят — с любопытством разглядывали новоприбывшую пару. Антонина чувствовала себя героиней романа Джейн Остин, и от этой мысли ей хотелось одновременно и плакать, и смеяться.
А потом грянул вальс.
— Ты помнишь, как танцевать? — шепнул Костя, обнимая ее за талию.
— Я сто лет не... — начала она, но он уже вел ее в центр зала, уверенно и нежно, и она вдруг поняла, что ноги сами вспоминают давно забытые движения.
Раз-два-три, раз-два-три... Они кружились по паркету, и время словно повернуло вспять. Антонина видела свое отражение в огромных зеркалах — румяную, счастливую женщину, которая словно сбросила тридцать лет и снова стала той смешливой девчонкой. Костя смотрел на нее с тем самым выражением, какое она запомнила на всю жизнь — как на самое дорогое сокровище.
— Знаешь, — тихо сказал он, пока они кружились мимо изумленной Аделаиды, — а я ведь ни разу в жизни не танцевал этот вальс больше. Ни с кем.
— Почему? — спросила она, затаив дыхание.
— Потому что я дал себе слово: если и танцевать, то только с тобой.
И тут Антонина, которая за последние двадцать лет не позволяла себе ничего лишнего, сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она привстала на цыпочки и поцеловала его — прямо в губы, на глазах у всех этих холеных господ, под удивленный вздох Аделаиды и одобрительные хлопки кого-то из гостей.
— Ну, слава богу, — донесся до нее сквозь музыку чей-то громкий шепот. — А то я уж думала, они до ста лет тянуть будут.
Когда музыка стихла, Аделаида подошла к ним, держа в руках ту самую заветную папку.
— Условия завещания выполнены, — произнесла она торжественно, но с теплотой в голосе. — Антонина Сергеевна, поздравляю. Квартира, счет и все активы Регины Альбертовны переходят в ваше полное распоряжение. Ключи и документы вы получите завтра в моем офисе.
Она вдруг замялась, а потом добавила, понизив голос:
— Знаете, я работаю поверенной уже двадцать лет. Через меня прошли сотни наследств — драки, скандалы, суды... Но такое вижу впервые. Регина Альбертовна оставила для вас письмо. Оно лежит в ящике ее стола, в городской квартире. Думаю, вам стоит его прочитать.
Через два дня Антонина стояла посреди просторной гостиной с лепниной на потолке, огромными окнами и тем самым старым дубовым столом. Рядом был Костя — он остался помочь разобрать вещи, да так и не ушел. В руках Тоня держала конверт из плотной кремовой бумаги, а по ее щекам текли слезы.
«Дорогая моя Тонечка, — писала тетя Регина своим витиеватым почерком. — Если ты читаешь это письмо, значит, ты все-таки нашла в себе смелость и нашла своего Кораблева. Не злись на старуху за этот цирк с балом. Я прожила долгую жизнь и поняла одну простую вещь: деньги — это пыль. Сегодня есть, завтра нет. А настоящая любовь — это то, что делает человека живым. Я видела, как ты смотрела на того мальчика тридцать лет назад, и знала, что больше так ты не посмотришь ни на кого. Иногда человеку нужно дать пинка, чтобы он пошел за своим счастьем. Считай, что я дала тебе этот пинок. Будь счастлива, девочка. И не трать время на глупости — его не так много, как кажется в молодости. Твоя тетя Регина».
Антонина дочитала письмо, всхлипнула и уткнулась лицом в плечо Кости. Он молча обнял ее, гладя по волосам, а потом вдруг сказал:
— Знаешь, квартира, конечно, шикарная. Но я свой гараж продавать не буду. Буду там по-прежнему ковыряться в моторах. А вечером — приходить сюда, к тебе. Если ты, конечно, не против.
— Дурак ты, Кораблев, — рассмеялась она сквозь слезы, стукнув его кулаком в грудь. — Конечно, не против. Хоть гараж, хоть дворец. Лишь бы ты.
Персик, которого предусмотрительно перевезли на новое место жительства первым, вальяжно разлегся на старинном подоконнике и лениво щурился на солнце. Кот, кажется, уже понял, что жизнь налаживается.
А через полгода Лиза, приехавшая к матери на воскресный обед, застала идиллическую картину: Костя и Тоня сидели на кухне, пили чай с пирогом и спорили о том, куда поехать в отпуск. На холодильнике красовалась новая фотография — они вдвоем на том самом речном трамвайчике, который все еще ходил по реке в теплое время года.
— Мам, дядь Кость, — Лиза плюхнулась на табурет и подмигнула, — а когда свадьба-то?
Костя поперхнулся чаем, а Антонина зарделась как маков цвет.
— Ой, да какая свадьба в наши годы... — начала было она, но Костя ее перебил.
— А что? — он хитро прищурился. — Тонь, выходи за меня. И тетю Регину порадуем, и Лизку, и кота. А я тебе за это еще один вальс обещаю. Каждый день, до самой старости.
И Антонина, которая привыкла всю жизнь экономить, откладывать на черный день и бояться перемен, вдруг поняла: есть вещи, на которых экономить нельзя. На любовь, на счастье, на шанс начать все заново. Даже если тебе под пятьдесят и ты всю жизнь считала, что чудес не бывает.
— Согласна, — сказала она просто. — Но с одним условием.
— Каким? — напрягся Костя.
— Пиджак малиновый обратно из мусорки доставать не будем.
Грохнул смех, зазвенели чашки, замурчал Персик, и в старой квартире Регины Альбертовны Гольдман поселилось то, ради чего, собственно, и затевался весь этот сумасшедший бал со странными условиями. Поселилось настоящее, живое, чуть нелепое, но самое что ни на есть настоящее счастье.
А тетя Регина, наверное, смотрела на них откуда-то сверху, поправляла свою любимую брошку в виде ящерицы и удовлетворенно кивала головой: «Вот так, девочка. Вот теперь — молодец».