Штормовое предупреждение (Часть 3/4)⁠⁠

#Штормовоепредупреждение1

#Штормовоепредупреждение2

#Штормовоепредупреждение3

Глава 3

Остаток дня маялись в изматывающей неизвестности. Я ходил по тесной клетке, бросая взгляд на солнце в снежном окне. Людмила свернулась на скамейке, прижалась к лежащему Графу и забылась беспокойным сном.

Около пяти разбудил женщину. Сложил в рюкзак комбинезон, горелку, котелок. Подумав, сунул внутрь мешка куски брезента. Посмотрел на плёнку – тоже решил взять с собой: «Выкинуть всегда успею, вдруг пригодятся. Рюкзак всё равно пустой и непривычно лёгкий».

Из ненужного ремня комбинезона сделал Графу ошейник и поводок. Беспокоился – пёс мог сбежать, привлекая к нам ненужное внимание. Как заставить его молчать, в той же ситуации, я не знал.

Мы незаметно перешли на «ты». Скорее сказать, это получилось случайно, в моменты опасности и я, и она – обменивались быстрыми короткими репликами, без фамильярностей. Но в спокойной обстановке мы по-прежнему переходили на «вы».

– Ладно, с богом.

Подсадил Людмилу. Ноги исчезли в тёмном отверстии выхода. Пропихнул рюкзак. Помог запрыгнуть Графу и полез сам.

Небо затянуло тонкими облаками. Бледный свет луны обозначил контуры дороги, силуэты предметов. Огляделся довольный: «Отлично! Хоть погода нам благоволит».

Людмила замерла, глядя на тело Сергея. Подошёл и положил руку на плечо женщины:

– Пора.

Она не ответила. Механически шагнула вперёд и мы начали подниматься на мост.

Вышли на широкую пойму Большой речки. Два километра придётся идти по открытому полю. Даже кустов нет. Деваться некуда, приходится рисковать. Обойти дорогу по целине, в глубоком снегу без лыж – не получится.

Протянул руку к обочине:

– Людмила, смотрите, здесь ветер сформировал снежный наддув. Если появится машина – прыгаем за него. Собаку буду держать сам. Главное – лежать ничком и не шевелиться. Понятно?

– Ага. А если машина поедет без фар и мы не сразу заметим?

– Без фар не поедет. Слетит с дороги.

Самого терзали сомнения, но решил лишний раз не тревожить женщину. Верил – до заправки доберёмся без проблем. Больше беспокоила дорога от АЗС до села.

Так и получилось – до перекрёстка добрались без происшествий. Подошли к тёмному павильону. На фризе выделялась широкая надпись: «Роснефть». Огляделся и покачал головой – и здесь хозяйничали вандалы.

Из восьми широких стеклянных витражей, три – разбиты. Перед входом валялись куски стёкол, обрывки бумаги, пустые коробки. Ожидал этого, но всё равно картина выглядела страшно.

Возле приёмных горловин подземных цистерн стояли четыре двухсотлитровые бочки и неработающий генератор. Гибкий шланг извиваясь нырял в трубу хранилища. «Странно. Кто-то пытается выкачать топливо? И где он?..»

– Я зайду в туалет, – голос Людмилы отвлёк от раздумий.

– Куда? В туалет?! Он же не работает. Воды нет. Замёрз, скорее всего.

– Ладно, пойду, посмотрю.

– Включай только внутри! – Не понял, услышала она меня или нет. Перед выходом из вагончика, на всякий случай отдал ей фонарик.

Женщина скрылась. Слышался хруст стекла и мусора под её ногами. Пёс заволновался. Закрутил мордой, посмотрел в чёрный провал комплекса и утробно зарычал.

– Не суетись, ты же Граф. – Потрепал голову собаки.

За деревьями блеснуло яркое пятно. «Чёрт! Машина! Едет от Троицкого!»

– Людмила! Люд?! – Тишина.

– Пошли, Граф, – потянул собаку за собой. Под ботинком лопнул осколок пластика. – Чёрт, пёс, давай на руки, – нагнулся и обхватил Графа руками. Вспомнил, как вчера утром нёс замёрзшее тело: «Это же было сто лет назад!»

Спотыкаясь о поваленные прилавки и стулья, направился в дальний угол. Остро пахло бензином и какой-то химией. Дверь туалета распахнулась, блеснул тусклый свет. Показалась Людмила. Моторчик динамо-машины равномерно жужжал.

– Выключай, выключай быстрее!

– Да, ты прав. Ничего не рабо…

– Выключай фонарь!

Огонёк погас. Стало ещё темнее. Сделал несколько шагов, подойдя к Людмиле вплотную.

– Машина. Заходи назад, – подтолкнул женщину в открытую дверь.

Мы оказались в тесном, тёмном помещении. Резкий запах шибанул в нос. Людмила словно поняла мои мысли и быстро прошептала:

– Всё загажено. Осторожнее. Стой в углу.

Опустил пса на пол у стены и погладил по длинной шерсти за ухом. Прислушался. Гул приблизился. Автомобиль объехал здание и остановился. Хлопнула дверь. Сразу раздался грубый, сиплый голос: «Семёныч! Семёныч, иди сюда! – Через минуту тот же голос заорал: – Мать твою, Семёныч!»

Второй мужчина, явно моложе, нетрезвым голосом продолжил: «Бл..ть! Се-мё-ныч! Эй, ты где?»

Я стоял, упираясь лбом в деревянную дверь. Сбоку сопела Людмила. Она обхватила и сильно сжала моё запястье. Пёс утробно выдохнул. Я опустил руку, накрывая морду собаки и прошептал: – Тихо, Граф. Тихо!

Один из мужчин зашёл внутрь комплекса. Громкие шаги зловеще звучали за дверью. «Семёныч, бля! Охерел, что ли? Ты где?! Домой свалил?»

Пьяный голос находился совсем близко. Шерсть на загривке собаки приподнялась. Я молча гладил рукой по голове Графа, боясь даже шептать.

– Посмотри, он на горшке не повесился? – сиплый голос с улицы загоготал.

– Ну нахер, в сортире вешаться – пропахнешь говном. Лучше на улице, – молодой тоже заржал, рыгнул. – Димон, он, наверное, к себе попёрся. И я бы с утра не высидел. После моста, напился бы дома, – человек сплюнул.

– А чего ему напиваться?

– Ну… – молодой замялся, – фермер, вроде, к нему хорошо относился…

– Бля, Саня, урою нахер! Это мои дела! Достал этот хер тепличный, суёт свой нос куда не надо! – Неизвестный прочистил горло и продолжил: – Ладно, хорош трепаться», – голос с улицы звучал тише, словно человек отошёл в сторону.

– Мать твою! – за стенкой раздался удар, шум и злобный крик, – Да, … твою мать!..  – Димон, я, похоже, порезался…

– Хорош орать! Точно его там нет?!

Вновь раздался крик молодого: – Семё-ё-ё-ныч! Ты где?!

Я вздрогнул. Сейчас пойдёт проверять комнаты. Сунул руку в карман. Вытянул и одной рукой раскрыл складной нож.

– Ладно, Малой, давай ко мне.

– Иду! – Шаги быстро удалялись по разворошённому павильону.

Я закрыл глаза. Послышались странные звуки. Голос Димона:

– Держи вертикально, мимо льётся!

– Держу, она тяжёлая!

Стукнула бочка. Догадался: «Бензин наливают в канистру».

Опять голос старшего: – Всё поехали.

Хлопанье дверей. Удаляющийся гул колёс растворился в темноте. В тишине гулко ухало сердце. Ладонь, на голове собаки мелко тряслась. Длинно выдохнул. Сзади завозилась Людмила:

– Кирилл, я боюсь. Что происходит, а?.. – Женщина прижалась к моему плечу

– Люда, не знаю. Надо быстро идти в село. – Сжал зубы: «Зачем они это делают? О чём думают? Ну покуражились, пограбили, а потом? Когда-то же это закончится? – Протяжно выдохнул: «А если не закончится?»

Мы вышли в зал разгромленного павильона. Глаза привыкли к темноте, но я спотыкался на каждом шагу. Граф норовил соскочить с рук; он рычал, извивался и мотал головой.

– Это опять он, Карташёв. – Людмила сильнее сжала мою руку. – На мосту их трое было, а здесь только Дмитрий и Сашка…

– Привет, Людка. – Негромкий голос сзади ошарашил. Я оцепенел. Граф изловчился и выскочил из рук. Пёс громко залаял и бросился ко входу в служебное помещение.

– Держи собаку. Не то завалю. – Невысокий, коренастый мужчина стоял в дверном проёме подсобного помещения. В руке поблёскивал обрез. Он грубо засмеялся. – Не ожидали? Я вас давно заприметил: шагают, как два голубка – красота. – Незнакомец заржал.

Граф отрывисто лаял, прыгая, но не приближаясь к человеку.

– Пётр Семёнович? – Удивлённый голос Люды. – Вы как здесь? Это вас Карташов искал?

– Собаку держи, Людка! – Мужчина замахнулся обрезом на Графа.

Людмила бросилась к Графу, схватила его за ошейник.

– Искал, бля, – мужчина зло усмехнулся, – хрен ему собачий, а не Семёныч. – Он сплюнул. – Я на мокруху не подписывался. Пограбить – могу, но не это… – он кивнул в сторону моста.

– Он фермера?.. – Голос Людмилы дрожал.

– А это что ещё за хрен? А, Люд? – Пётр кивнул в мою сторону.

– Он вчера в аварию попал. Мы вместе холод в вагончике пережидали.

– Видели, как было на мосту? – В тоне Петра проскочило беспокойство. Он вновь повернулся ко мне. – Где сидели?

– Видели, как Карташов лил в машину бензин.  – я смотрел в глаза мужчины. Быстро соображал: «Вроде он скрывается от Дмитрия – это хорошо. Но его парит, что мы видели как он помогал сжигать машину – это плохо. Кто стрелял в водителя? Непонятно. Вряд ли это Пётр Семёнович. Скорее Карташов… или нет, он за рулём. Значит справа Малой. Он и стрелял. – Пётр, мы видели, как Сашка расстрелял машину, Карташов её сжёг. Вы – ни при чём.

– Ни при чём? – Мужчина опять сплюнул. Зло рассмеялся. – Прокурор легко пришьёт. Крестиком. Тем более, у меня уже ходка есть… – он сложно выматерился. – Не знал, что Димон решит Васильича валить. Меня замазал, урод дырявый. – Пётр со всей силы пнул стеклянную витрину. Посыпалось разбитое стекло. – Ладно, училка, я вас не видел, вы меня не видели. Топай домой. Не трону тебя и хмыря твоего… – мужчина сделал шаг назад. – Постой, тебя же Федька искал! Опять свалила от своего ненаглядного? – Он рассмеялся. – Не боись, не сдам, я не крыса. – Пётр ухмыльнулся. – Шагайте, да оглядывайтесь почаще, а я этих подожду. Не стал при вас с ними беседы вести. И это, – он поднял обрез, – вы меня на мосту не видели. Ясно?! – Пётр сплюнул и зашёл за проём.

Путь от разгромленной заправки до посёлка занял больше часа. Мы медленно шли, постоянно оглядываясь; готовые броситься к спасительной лесополосе в двух десятках метров от дороги.

Встреча с третьим участником банды внесла некоторую ясность в события на мосту. «Карташов убил местного фермера. Сжёг машину, имитируя аварию. Ему надо было бы её к бензовозу подтащить, тогда бы точно сошло за столкновение… Похоже Семёныч, решил разделаться и с Димоном, и с Малым. Как там говорят в кино: «И концы в воду?» Не мне его судить, но, пожалуй, поддержу. Перед глазами всплыли обожжённые трупы в универсале. Тогда единственные свидетели – это мы с Людой. Уверен ли Семёныч, что мы его не сдадим? Если он с корешами «разберётся», что мешает и к нам прийти? Где два, там и четыре…»

– Кирилл, машина! – Крик Люды запоздал, из-за поворота сзади вынырнули два жёлтых огня и с шумом приближались к нам.

Обдав сухой снежной крошкой, рядом с указателем «Троицкое», остановился белый УАЗ. Из машины выскочил молодой парень в полушубке:

– Людмила Владимировна, здравствуйте! Вы что по ночи ходите, а?

– В Бийск хотела уехать к сыну, Жень, привет. От трассы иду. Пол дня прождала, нет машин.

– Да, главный говорит – военные дорогу перекрыли. Завтра, скорее всего, к нам прибудут. Поскорее бы, слышали, что в районе творится?

Я вклинился в разговор: – Евгений, у меня машина сгорела. Как нам в Бийск уехать?

Водитель рассмеялся: – Какой уехать, вы чё? Всё перекрыто, я же говорю! Народ по домам сидит. – Он поправил шапку, – подбросить? До центральной могу, я за шефом.

Людмила махнула рукой: – Спасибо, Женя, дойдём.

Евгений крикнул: «Пока», запрыгнул в машину и умчался.

– Это Женя, он главу района возит. Хороший парень, у меня в первый год учился. – Людмила тепло улыбнулась.

Миновали указатель «Троицкое» и свернули по глубокому сугробу к тёмным строениям, уходя с центральной дороги.

Небо не прояснилось. Над снежным одеялом стелился запах печей и гари. «Топят дровами и углём. И где-то пожар...» Всмотрелся в серые тени домов. На фоне тёмного неба чернели крыши, печные трубы и уличные столбы. Ни один фонарь не светился, но вдали, за стволами деревьев, плясали вспышки оранжевого света. «Чёрт, точно пожар!» Повернулся к Люде: «Заметила? Вроде нет». Женщина тяжело дышала, глядя под ноги.

В некоторых окнах тускло мерцали отблески огня – свеча или открытая печь. Слышалась брехливая перекличка собачей разноголосицы. Всего девять часов вечера, а село словно вымерло.

Дом Ирины Ивановны, в ряду таких же однотипных одноэтажных строений, темнел чёрными окнами. Оглядел улицу: «Совхоз ещё строил. Богато жили».

Людмила остановилась, покрутила шеей, покачала головой и ткнула в следующие ворота: «Нет, вон тот. Всё время путаю».

Прошли вдоль невысокого забора. За перекошенной калиткой белела кое-как почищенная дорожка. Зашли во двор и поднялись на крыльцо. Толкнул дверь – открыта. Протиснулся с рюкзаком в узкий проём.

В сенях пахнуло дровами, летом и сырой кожей. Людмила в темноте пробралась вперёд. Услышал скрип второй двери и шёпот: «Ирина Ивановна!..»

Тишина. Из дома потянуло горьким запахом полыни, старой мебелью, печным дымом. В комнате громко тикали часы.

Людмила прошла внутрь. Я ничего не мог разглядеть. Граф опять заволновался. Заёрзал, натягивая поводок.

Негромкий стук в дальней комнате, вскрик и быстрый голос Люды: «Да, это я, Ирина Ивановна. Я живая… – До слуха донёсся второй голос, но не смог разобрать слов. Опять Люда: – Да. Не одна. Нет, Сергей… – она споткнулась, её голос дрогнул. – Опять неразборчивый и снова Людмила: – Хорошо, сейчас позову».

Не дожидаясь приглашения, снял рюкзак и шагнул в комнату.

Ирина Ивановна оказалась милой пожилой женщиной, с сухим, сморщенным лицом и жёсткими, как проволока, седыми волосами. В глазах читалась строгость и уверенность. Тридцать пять  лет директором в сельской школе – это непросто. Она полулежала, укрытая толстым одеялом, на старомодной металлической сетчатой кровати с блестящими набалдашниками.

Увидев меня, встрепенулась, но Людмила удержала пожилую женщину:

– Не надо вставать, Ирина Ивановна. Это – Кирилл. А это Граф, пёс. – Повернулась ко мне, – это Ирина Ивановна.

Я наклонил голову:

– Наслышан о вас, Ирина Ивановна. Только хорошее. – Женщина смутилась, – она повернулась к Людмиле, – а где Сергей?

Людмила положила руку на плечо Ирины Ивановны: – очень хочется пить. Кирилл сделает чай и мы поговорим. Вы не против?

Глава 4

Мы сидел за столом и больше часа рассказывали Ирине Ивановне о бензовозе, аварии и ночёвке в вагончике. Говорила Людмила. Я только поддакивал и изложил свою историю, до встречи с Людой. Перед домом Ирины Ивановны мы договорились не упоминать про фермера и встречу на АЗС.

Газ в горелке закончился, когда кипятил вторую порцию воды. Пришлось снять кольца на печной плите и пристроить закопчённый чайник над огнём.

– А здесь, в Троицком, что было? – Людмила навалилась на стол и внимательно смотрела в лицо пожилой женщины.

– Здесь? – Ирина Ивановна вздохнула, – здесь – плохо. Она глотнула тёплый чай. Кисть, держащая чашку, мелко тряслась. Хозяйка подняла взгляд на Людмилу:

– Очень плохо. – Женщина вздохнула. – Утром похолодало, я оделась и в центр. Там и школа, и администрация, и магазины. – Она посмотрела на меня. Людмила кивнула, подтверждая. – Иду – холод схватил, не пускает. Ногу не могу двинуть, если бы Витька не попался по дороге на своём драндулете,  – точно бы не дошла.

– Зашли в школу, а там уже всё позамерзало. Батареи трещат. Плакаты на стенах – скрутились; на подоконниках цветы свисают из горшков бледными лентами; в классе биологии – куски льда, с вмёрзшими водорослями и рыбками… – Ирина Ивановна медленно покачала головой.

– Мы – в правое крыло, в котельную, – женщина посмотрела на меня. – Вход туда из столовой, не пришлось выходить на улицу, но дверь не поддалась. Не смогла сдвинуть с места. Что-то мешало внутри. Виктор подоспел, открыли.

Ирина Ивановна тяжело вздохнула. Потянулась к кружке, но в ней не осталось чая. Я вскочил, быстро налил кипяток и заварку. Женщина обхватила белую керамику ладонями и выдохнула:

– Все трубы разорвало. Висят длинные, бурые сосульки до пола. А на бетонном полу за дверью, лежит наш сторож-истопник, Владимир Сергеевич. Уже окоченел. – Рука Ирины Ивановны дёрнулась и кружка опрокинулась, разливая горячий чай.

Людмила подскочила:

– Сейчас, сейчас, всё протру. Сейчас…

Ирина Ивановна откинулась на спинку стула и тяжело, по-старчески, зарыдала, закрывая лицо ладонями. Сквозь всхлипы слышались быстрые причитания:

– Как же так, как же так? А?

Я протянул стакан холодной воды и пожилая женщина сделала несколько глотков.

– На улице – мороз страшный! Витька домой привёз. У меня спину стрельнуло – ни стоять, ни сидеть. Он зашёл к соседке, Светлане Юрьевне, учительнице химии. Она печь натопила, чай сделала, дождалась, пока я  в себя пришлая. «В обед заскочу, давайте», – только и услышала последние её слова. – Ирина Ивановна вновь заплакала, но на этот раз беззвучно. Она приложила полотенце к глазам и горько вздохнула. Отдышалась и продолжила:

– В девять утра за окном потемнело. Словно опять ночь. Напряжение так и не появилось. И телефон молчит.

– Ещё похолодало. Уж не знаю, сколько градусов в комнате. Лежу, а одеяло не греет. Опёрлась о спинку стула и пошла, толкая его перед собой, до печки. Уселась спиной к горячей стене, так и просидела несколько часов, пока за окном не посветлело. Забралась бы на печь, но боялась – залезть-то туда смогу, а вот спуститься – вряд ли. Да и дрова приходилось подбрасывать каждые полчаса.

Ирина Ивановна встала: – Люда, ты не мёрзнешь?

Людмила задумчиво покачала головой. Хозяйка прошла в спальню и появилась через минуту с накинутым на плечи пуховым платком.

– Страшно, очень страшно.

Она вновь устроилась за столом и подняла глаза на меня:

– На чём я остановилась?

– На печь хотели забраться…

–Да, точно. – Женщина уставилась на сахарницу и продолжила: – В обед никто не пришёл, а к вечеру на улице потеплело. Спину отпустило и я перебралась на кровать.

Утром пришла другая соседка. Рассказала ужасное: «Народу позамерзало в Троицком – не счесть. В микрорайоне, у реки… Светлану Юрьевну, нашли вечером в собственном доме. Полиция угорела. По радио передавали одно и тоже: «В города, затронутые аварией правительство отправило войска для поддержание порядка и помощи населению…»

– Что в Бийске, Ирина Ивановна, не говорили? – Людмила с перекошенным лицом подалась к пожилой женщине.

– Не знаю, милая, не знаю. У меня-то радио нет, только телевизор. Это всё соседка рассказала.

Ирина Ивановна быстро подняла голову и испуганно посмотрела на Людмилу:

– Совсем из головы выскочило, тебя же Федька искал. Сегодня утром явился. Поддатый. Ругался страшно. «Найду, – говорит, – уделаю! Сбежала из дома, стерва!»

Людмила поникла. Я посмотрел на пожилую женщину:

– Ирина Ивановна, Люда рассказывала у вас машина есть. Это так?

– Да, Кирюша, есть. Только я зимой на ней не езжу. В сарае стоит. Сейчас снегом завалило. Да и вообще, не знаю, заведётся ли после таких морозов? – она виновато улыбнулась. – Людочка, давайте спать, время позднее, утро вечера мудренее.

Людмила наклонилась к пожилой женщине:

– Ирина Ивановна, мне бы помыться. Как это лучше сделать, а? – Она бросила на меня взгляд и покраснела.

– Конечно, конечно! Ведро – на огонь. Таз в сенях. Одна беда – воды нет. Насос не работает, да и скважина, небось замёрзла, а вы снегом; снег натопите…

Через два часа я блаженно ворочался на раскладушке рядом с печкой и слушал убаюкивающее потрескивание дров. Чистая кожа и волосы. Такие простые радости, а как без них тяжело. Тепло разливалось по телу и дарило давно забытое чувство безотчётного счастья.  

Странно, но после тяжёлого дня не спалось. Повернулся на бок. Поморщился от скрипа пружин. В доме – тишина, только громкий стук часов, да протяжные выдохи из комнаты Ирины Ивановны. Людмила спала на печи. Оттуда не доносилось ни шороха. Опустил руку, нащупал длинную шерсть собаки. Пёс встрепенулся, поднял голову, но я быстро зашептал: «Граф, тише, тише».

Погладил собаку по боку, ощущая ладонью, как бьётся сердце животного. Голова пса стукнулась о пол, он повертел ею, почёсываясь; хрипло выдохнул и размеренно засопел.

Перед глазами возникло огромное штормовое облако: «Откуда оно пришло и почему метеорологи не предупредили? Как можно пропустить такое? Это же не грозовая туча: Утром – облачка, в обед ливень, вечером – чистое небо?..

…Платье промокло. Стройное гибкое тело. Она не носила лифчики – сквозь тонкую ткань, на аккуратной груди, проступала пара тёмных острых сосков. Мои любимые сетчатые трусики выделялись полосой на гладком изгибе высокого бедра. Сзади, чуть ниже спины, под узкой резинкой, прятались две аккуратные ямочки, сводящие меня с ума.

Она кружила с сыном не замечая машину, дождь, поле; отдаваясь безудержной эйфории жизни. Здесь и сейчас…»

Вздрогнул. Заныла челюсть – не заметил, как больно сжал зубы.  Повернулся и опустил ноги на пол, случайно пнув Графа. Тот вскочил, но я удержал собаку за шею.

– Граф, тихо, тихо, – прижался лицом к пахнущей шерсти. Пёс недоумённо заёрзал, повернул голову и провёл по моим мокрым глазам горячим языком.

Я встал и подбросил несколько поленьев в ярко-жёлтый зев печи. Не сразу закрыл чугунную створку. Смотрел, как сухой спил дерева темнеет, вспыхивает и разгорается жарким пламенем.

– Кирилл, что случилось? – Заспанный шёпот сверху.

– Так, ничего. Дров подбросил. Не спится.

Людмила завозилась, шурша покрывалом. Повернула ко мне лицо:

– Кирилл… – тот же тихий шёпот, – а ты зачем вниз спустился?

– Куда? – недоумённо поднял голову.

– Под мост. Почему дальше не поехал?

Я сидел, думая, как ответить на этот вопрос. «Знал ли сам, почему спустился? Возможно. Но какие слова подобрать? Что сказать Людмиле?

– Долгая история. – Закрыл глаза, слушая потрескивание огня. В голове запрыгали картинки:

«Славка с бокалом в руке. Губы расплылись в глупой улыбке. Виталик, держится за живот. Он почти сполз со стула, с красным от смеха лицом. За окном уходит морозный ноябрьский день. В углу мерцает камин и тепло приятно плывёт по комнате. Слава продолжает начатую фразу:

– …и он берёт её за…

Распахивается дверь. Время замирает. У меня всегда здесь останавливалось время. Оно течёт замедленной съёмкой. Я помню каждый момент, короткого мига, пока ещё не услышал известие. С каждым годом события всё замедляются и замедляются. За пять лет они превратились в слайды стоп-кадров:

«Волна уличного воздуха обдаёт холодом. Виталий поворачивает голову. Длинные волосы взлетают над ухом. Брови ползут вверх. В комнату вваливается Света, жена Виталия. Приоткрытый рот. Шапка сбилась. Капли пота на лбу. Язык поднимается над нижней губой. Он дрожит. Вибрирует. На лице – белая маска с круглыми от паники глазами. Рот медленно раскрывается и закрывается в беззвучном вопле. Потом появляется звук. Крик. Он оглушает. Парализует. Три пары застывших от ужаса зрачков поворачиваются на меня. В мозгу шум складывается в слова: «Пруд! Провалилась!» Слава вскакивает. Цепляет стол. Бутылка делает сальто, разливая водку. Закуска, хлеб, салат – взлетают и оседают на пол. Грохот и гвалт. До меня доходит смысл слов: «Маша утонула!»

Срываюсь и выскакиваю, как есть – в носках и свитере – к близкому берегу.

В лучах заходящего солнца – длинный ряд одинаковых домиков, на невысоком обрыве. Террасы, укрытые снегом, нависают над замёрзшим озером. Деревянные ступени круто спадают на узкие мостки. Всё застыло в ледовом плену, вокруг огромного, круглого, белого поля. И посередине – цепочка редких следов, срезающих путь, оканчивается рваной полыньёй с тёмной, гладкой водой.

Сзади крики: «Стой! Кирилл! Нет! Нет!»

Руки обжигает ледяная вода. Она врывается в рот, нос, лёгкие. Я ору что есть мочи, захлёбываясь: «Маша! Маша!» Кто-то хватает за штанины. Носок соскальзывает. Голова, плечи погружается в пучину. Руки шарят, раздвигая тягучую воду, пальцы быстро сжимаются, в попытке схватить любимую женщину. Но вокруг – пустота…»

Зашевелился Граф. Он поднялся и зацокал к миске с водой.

– Из-за меня погиб человек. – Замолчал, чувствуя дрожь ладоней. Сжал пальцы в кулак. – Провалилась под лёд.

Опять поползли картинки:

«Виталий открывает бутылку. Света с Машей накрывают на стол. Слава рассказывает очередную весёлую историю. Потом ещё, ещё. Тень дерева за окном тянется к дому. Вторая бутылка водки появляется в руках Вити. Маша обнимает за шею сзади, её горячий раздражённый шёпот щекочет ухо: «Кирилл, ну пошли, ты же обещал! Ребёнок хотел покататься с горы, пока солнце не зашло». Киваю, вспоминая, свозь хмель в голове: «Детей оставили одних в нашем домике, с другой стороны озера». Невнятно бубню: «Сейчас. Вторую добьём и как штык. Пять минут». Стук двери – жена вышла. Из спальни сверху спускается Света. Застёгивает комбинезон: «Мальчики, хватит бухать. Пошли кататься. Маша ушла? Славка, я за ребёнком». Слава, кивает, поднимает рюмку: «Минуту, заканчиваем» Дверь за Светланой закрывается, Слава глотая окончания, пьяно качает головой: «Нет, мы не «каблуки», закончим мужские дела, а потом пойдём!» – он смеётся и пьёт, сильно запрокидывая голову. Мы с Витькой, несём рюмки ко рту…»

Граф вернулся и растянулся у ног. Я опустил руку в густую шерсть. Горячий, дрожащий бок. Пёс открыл пасть, язык вывалился красным вымпелом.

– Это… жена? – Я не услышал голос Людмилы, скорее почувствовал выдох. Молча кивнул. Вздохнул.

– А дети? – Людмила еле шепчет.

– Сын. У её родителей, в Бийске.

Внутренний голос принялся за старое: «Лучше бы я умер тогда. Тоже скользнул в немую тишину озера и остался бы там, на этой долбанной базе. В ушах вибрирует крик из телефонной трубки: «Ты мою девочку убил! Из-за тебя она утонула!» Как тёща раздобыла результаты моих анализов, когда я захлебнулся и попал в больницу? Она умный человек. Тоже, кстати, учитель. Почему кстати?»

– Вы себя вините? – Показалось, что Людмила плакала.

Не ответил. Следил за мерцанием углей.

«Приехал к сыну после выписки. Остановился перед домом, сидел в машине. Не знал, что сказать ребёнку. Как ответить, где мама? Для храбрости пятьдесят махнул. Потом ещё. И пошёл. Но эта сразу учуяла. Разоралась: «Опять напился! И сына хочешь убить?!» Вытолкала из дома и не пустила к Сашке. Не знаю, какие слова тёща говорила про меня ребёнку, но вряд ли хорошие. Больше его не видел. Как будто, пытался убежать и от себя самого, и от сына. Деньги отправлял, вещи, но стыд душил. А пить бросил. Совсем…»

Сверху послышался шорох, женщина подняла лицо:

– Спасибо, что спустились. Я бы одна погибла. – Людмила долго молчала. – Вы спасателем не работаете?

Покачал головой. Закрыл скрипнувшую дверку. Улёгся на раскладушку.

– Давайте спать, Люда. – Опустил ладонь в густые волосы Графа и закрыл глаза. Повернулся спиной к горячей печи и не заметил, как провалился в сон. 

Начало -- #Штормовоепредупреждение1