Партитура для читателя⁠⁠

Нередко приходится слышать сентенции в духе: мы не можем знать, что хотел сказать автор. Что тут сказать — это взгляд поверхностный. На самом деле, нам и не нужно знать, что хотел сказать автор. Значение имеет то, что услышали читатели.

Представьте себе партитуру. Ноты на бумаге — это ещё не музыка. Они молчат. Музыка рождается только в момент исполнения. Точно так же картина рождается не в момент последнего мазка кисти, а в момент, когда на неё смотрит зритель. Книга появляется не в типографии, а в сознании читателя. Написанная и отпечатанная книга, которую никто не читает — не существует. Не существует и музыка, которую никто не слышит, и картина, которую никто не увидит.

Произведение искусства живёт не в намерениях автора, а в акте его восприятия.

1. Автор не хозяин смыслов. Отправив своё творение в мир, автор подобен архитектору, который построил необычное здание. То, как люди будут ходить по его коридорам, что будут чувствовать в его залах, какие воспоминания в нём переживут — это уже вне его контроля. Он задал условия, но не диктует опыт. Спросить «что хотел сказать Хемингуэй?» — всё равно что спросить у архитектора, какую именно ностальгию он мне предпослал именно в этой конкретной комнате. Это бессмысленно. Мой опыт — только мой. Архитектор закладывает несущие стены и лестницы. Вы не сможете «прочитать» подвал как балкон, а туалет — как будуар. Но ощущение простора, уюта или тревоги в этих стенах — целиком зависит от того, кто там находится. Автор ставит пределы интерпретации, но не наполняет их императивами.

2. Текст — это партитура для сознания. Писатель создаёт не готовый смысл, а инструкцию по генерации смысла. Он расставляет слова-ноты, образы-аккорды. Читатель, со своим уникальным «инструментом» — жизненным опытом, культурным контекстом, психикой — исполняет эту партитуру. И у каждого при чтении музыка звучит немного разная — как у разных музыкантов одна и та же соната Бетховена. Более того, даже один и тот же пианист сыграет Бетховена по-разному в двадцатилетнем и пятидесятилетнем возрасте. Текст неизменен, но изменился «инструмент» — его душа и опыт.

3. Диалог с материей, а не с призраком. Поэтому мы и не лезем в глубины биографии авторов. Мы ведём диалог с самим текстом как с самостоятельной реальностью. Читая «Старик и море», мы спрашиваем: «Рыба, ты кто здесь? Море, что ты означаешь? Акулы, зачем вы пришли?» И мы ищем ответы в связях внутри текста, в культурных кодах, которые он пробуждает. У каждого ответ будет свой. Вопрос только в том, насколько та или иная интерпретация соответствует «нотам» произведения.

Это и есть тот самый герменевтический круг: мы понимаем целое (книгу) через части (слова и образы), но части мы понимаем только через предчувствие целого. Мы ходим по этому кругу всю жизнь, и каждый виток открывает новый смысл.

Возникает вопрос: как отличить серьёзную трактовку от произвольной? Она должна быть плодотворной и связной, целостной:

✓ Объяснять максимальное количество элементов текста.
✓ Резонировать с культурным контекстом.
✓ Объяснять эффект от прочитанного — почему произведение вызывает именно такие эмоции, а не другие.

То есть серьёзная интерпретация — это не фантазия на тему. Это гипотеза, которая должна пройти проверку текстом. Хорошая трактовка подобна научной теории: она должна объяснять имеющиеся факты (детали текста), быть логичной (не противоречить сама себе) и открывать новые грани — заставлять видеть знакомые строки иначе.

Когда раздаётся — «Да Хемингуэй (Толстой, Гоголь, Достоевский) такого не закладывал!», я отвечу вот что:

Герменевтика как раз и учит нас находить неочевидное, даже то, чего автор и не закладывал. Она говорит нам: произведение и все его смыслы рождаются не в момент, когда писатель ставит финальную точку, а в момент, когда книга встретилась с читателями, то есть многие смыслы генерируются не писателем, а самим текстом в диалоге с каждым конкретным читателем. И чем талантливее текст, тем больше в нём неочевидных смыслов — неочевидных, в том числе и для автора. Раскрыть эти смыслы — вопрос кругозора читающего и его индивидуальности.

Поэтому не важно, что заложил Хемингуэй (Достоевский, Драйзер, Гёте…). Он заложил текст. А смысл рождается здесь и сейчас, в каждой встрече читателя с этим текстом. Лично я изучаю текст повести, как партитуру, слышу в нём определённые мотивы и честно исполняю его так, как я его понял. Если ваше личное исполнение позволяет вам услышать что-то иное — это прекрасно. Это доказывает, что партитура — гениальна и многоголосна.

Мы читаем и перечитываем многократно — кто-то «Мастер и Маргарита», кто-то «Преступление и наказание», кто-то «Отцы и дети»… и когда-то наступает момент, когда мы думаем — ой, всё, скучно, неинтересно. И обычно делается вывод, что вот я повзрослел, поумнел, помудрел и из этого произведения вырос.

В каких-то случаях, разумеется, так и есть. Это те случаи, когда произведение не представляет особенной литературной ценности — большая часть фантастики, детективов, мистики, триллеров и прочее подобное.

Но вот когда перестаёшь находить новые смыслы, перечитывая Тургенева, Гоголя, Достоевского, Булгакова, то тут, скорее всего, надо посмотреть в зеркало. Потому что если произведение перестало давать тебе почву для размышлений, значит, это ты, ты сам остановился в развитии, перестал узнавать новое, разучился творчески мыслить и именно поэтому потерял интерес к бездонному колодцу смыслов, который есть в классике.

Но стоит только зажить активной интеллектуальной жизнью, как интерес к тому, что кажется давно пройденным, опять вернётся.

Алексей Черкасов, писатель.