Детство в Крыму 6 часть⁠⁠

Это продолжение. Самое начало истории этих "мемуаров" здесь:

Детство в Эфиопии часть 1

Детство в Крыму часть 1:

Детство в Крыму. Часть 1

Долго не писал продолжение, потому что по плану надо было описать жизнь в переломный для нашей страны период, а детство и политика, на мой взгляд, плохо совместимы, вдобавок в комментариях под такими текстами всегда начинаются агрессивные политические дискуссии. Да и грустно всё это. Поэтому писать было неохота. Но попробую.

Как я рассказывал в предыдущей части, в школе я был не хулиганом, потому что никогда не обижал детей, а скорее анархистом. У меня были проблемы с дисциплиной, учёбой, и вообще школа как система мне не нравилась.
Поэтому уже к шестому классу я стал просто убегать с уроков, которые сулили мне проблемы. Это был очень действенный метод, который работал до поры до времени. А после уроков или во время них вся дружная команда ШБР пускала по Салгиру кораблики, играла в «зомби», а больше всего нам нравилось зимой кататься на огромной горке на улице Воровского.

Это была очень опасная горка, с которой я пару раз вылетал на дорогу. Хорошо, что машин тогда было очень мало. А катались мы не на бубликах, а на прочных советских портфелях, прямо не вынимая из них тетрадей и учебников. Так как учился я во вторую смену до 17:00, то катались мы уже затемно, часто до 20 часов, и никто не хотел уходить. А потом мне приходилось ещё час добираться до дома по тёмным улицам или по Петровской балке по колено в снегу. Домой я приходил весь облепленный льдом и снегом, с кучей двоек в запасе, и получал нагоняй. А на следующий день всё повторялось.

В итоге после очередного родительского собрания все мои карты были вскрыты и тайная жизнь агента ШБР разоблачена. Выяснилось, что у меня одни двойки, а на уроках я бываю, как в хороших университетах, — только ближе к концу четверти. Был грандиозный скандал, после которого приняли решение забрать меня из седьмой школы.

И забрали меня в восьмую школу. И хотя разница была всего на одну единицу, в отличие от седьмой школы, которая находилась почти в самом центре Симферополя, восьмая школа была у чёрта на куличках, ближе к окраине, в районе Марьино, а учиться пришлось в первую смену. Но не это было самым ужасным.

Я уже рассказывал вам, что моя мама была учителем русского языка и литературы, и к тому моменту — заслуженным учителем Республики Крым. Так вот, она преподавала в той самой восьмой школе! Все учителя в школе были её подругами, и для меня это означало — тотальный контроль. Прямо как в антиутопии «1984» Оруэлла, только наяву. Это был сущий кошмар. Во-первых, мне приходилось сидеть на маминых уроках, и это был, как сейчас говорят, настоящий «кринж». Во-вторых, все учителя каждый день докладывали маме, что я делал. В-третьих, меня сажали только на самую первую парту напротив учителей. Для меня, свободолюбивого мальчика, это был ужас. Я чувствовал себя как Уинстон из «1984», который попал в лапы Министерства Любви.

Надо ли говорить, что это был конец ШБР. Я, как последний Президент, лично подписал указ о роспуске ШБР (он и вправду был в архиве ШБР последним листком). Закончились мои ежедневные походы по Салгиру и катания на горках, но самое главное — это нанесло колоссальный удар по моей дружбе с Егорчиком и Татарчиком. Меня стали гонять по репетиторам, к которым я ездил через весь город, а также опять записали в бассейн (правда, я уже чуть меньше боялся воды), и времени на общение с друзьями не осталось. Ладно хоть «Маринины дни» никуда не делись. Усугублялось всё тем, что в восьмой школе все знали, что я сын самой опасной учительницы, а потому со мной никто не хотел общаться, и за всё время учёбы там я не смог ни с кем подружиться — дети меня просто обходили стороной.

Вдобавок в восьмой школе мы постоянно дежурили в столовой. До сих пор помню, как по утрам мы чистили сто килограммов лука — буквально со слезами на глазах, — 300 кг картошки, мыли сотни тарелок на конвейерной мойке, а ещё таскали тяжеленные подносы с компотами.

Моей единственной отдушиной во времена учёбы в восьмой школе был стоящий рядом со школой киоск «Союзпечати», в котором работал дедушка, клеивший и криво красивший модели винтовых самолётов. С большой грустью я покупал их у него на сэкономленные деньги и брёл домой, воображая очередные серии воздушных историй.

Единственным плюсом учёбы в восьмой школе было то, что я несколько подтянул свою успеваемость и английский язык, так что со стратегической точки зрения мои страдания были, скорее всего, оправданы.

Напомню, что мои крымские воспоминания охватывают период с лета 1989 года, когда мы приехали в Крым, до лета 1993 года.

Как вы знаете, нашу страну уже ждали различные потрясения, и я бы хотел рассказать в этой части, как всё это я переживал. На самом деле, я не очень хотел рассказывать об этом, но, как говорится, из песни слов не выкинешь, и без исторического контекста моё детство в Крыму выглядело бы неполным. Так как тема для многих до сих пор очень болезненная, я расскажу просто всё происходящее безо всяких оценок и анализа, только с точки зрения очевидца. Просто констатация фактов. Ведь дети смотрят на происходящее совсем другими глазами; для них все исторические события — это просто фон, на котором происходили более важные вещи: гуляния после школы, катания с горы, первая любовь, чтение книг. И как мне кажется, именно из-за этой невовлечённости, безоценочности дети намного лучше, чем взрослые, приспосабливаются к происходящим событиям, какими бы они ни были, и воспринимают происходящее оптимистично.
Также отмечу, что чувство времени у меня тогда было очень туманное, и я сейчас с трудом могу расставить происходящие события в хронологическом виде, а некоторые просто забылись. Сейчас от них остались только общие впечатления, подобно перепутанным сериям сериала.

Как я писал в первой части своих «крымских» воспоминаний, когда мы с родителями и сестрой в 1989 году приехали в Симферополь, это был благополучный цветущий край, настоящая жемчужина Советского Союза, за возможность жить в котором боролись люди.
Мне тогда исполнилось всего 10 лет, и я ещё играл с машинками на ковре в гостиной, а по телевизору уже рассказывали о разных тревожных событиях. Именно в то время телевизор стал не источником спокойствия, а средством подачи различной негативной информации.
Я отлично помню, как фоном по телевизору шли сессии Верховного Совета СССР, как Горбачёва сделали Президентом и как где-то уже на территории страны вспыхивали конфликты. Но я ничего в этом не понимал; мои родители были уверены в незыблемости Империи и беззаботно строили планы на счастливую старость в Крыму. Гарнизонный госпиталь наконец-то заложил фундамент дома, где папа должен был получить трёхкомнатную квартиру. Всё было хорошо.
Я запомнил два первых признака, которые, можно сказать, были своего рода громом в раю.

Как вы помните, в то время совсем недавно произошла авария на Чернобыльской АЭС, и тогдашние СМИ очень муссировали подробности этой аварии, которые со временем обросли чудовищными слухами и критикой властей. Потом на этом фоне начались массовые протесты против строительства Крымской АЭС на мысе Казантип.

Весь Симферополь был исписан лозунгами «Долой Крымскую АЭС!». И я даже своим детским умишком чувствовал, что доверие людей к властям кончилось. Дети пели пародию на гимн СССР: «Союз нерушимый попал под машину и манную кашу за Родину ел». Строительство АЭС прекратили, надписи исчезли.

Это воспринималось как большая победа гражданского общества.

Потом произошло далёкое для нас землетрясение в Армении, уничтожившее Спитак. Эта катастрофа шокировала советское общество, и через два года, когда летом тряхнуло 4-балльным землетрясением, все её вспомнили.
Это случилось летом. Я помню этот день, потому что спускался с горы в магазин и почувствовал лёгкие толчки, которые длились меньше минуты. У нас дома, по словам мамы, только посуда задрожала. Но люди уже были подогреты. Началась гражданская паника. Многие боялись заходить в дома. Я помню, что мы спали в одежде и у нас были собраны тревожные чемоданы. Всего землетрясений было два, и они не принесли никаких разрушений, кроме новой волны массированных слухов — про Ялтинское землетрясение 1927 года и фантастические версии про взрыв сероводорода в Чёрном море. Но и это быстро улеглось.

И хотя все эти события не повлияли на благосостояние и жизнь граждан, они, как мне кажется, очень глубоко повлияли на без того забродившие умы и создавали ощущение неминуемой катастрофы.

Настоящая катастрофа пришла в 1991 году. У нас она происходила по телевизору. Признаться, я ничего толком не понимал, ведь мне было всего 11 лет. Постоянно звучало слово ГКЧП. Что это такое, я не понимал, но аббревиатура была очень некрасивой. По телевизору показали растерянного Горбачёва в вязаном свитере здесь же, в Крыму, в Форосе. Кто-то требовал, чтобы он начал действовать.

Но даже мне в 11 лет было понятно, что этот человек действовать не будет — настолько он выглядел жалким и потерянным. Все хвалили Ельцина. Я запомнил мультик, где Ельцин смывает ГКЧПистов в унитаз. Мне он очень нравился, потому что это был сортирный юмор как раз уровня пятого класса, но смеялись почему-то и взрослые. Потом военные вывешивали российские флаги; у меня тоже в комнате на стене висел самодельный российский триколор. Я мог бы сказать, что это было патриотично, но мне тогда просто нравилось, что у меня флаг «прямо как в телевизоре», — я даже не знал, что это российский флаг. Так было в военной среде, а как у гражданских — я не знал и не интересовался. Потом всё как бы улеглось, флаги сняли и мы просто начали жить дальше.

Как подросток может понять, что уровень жизни стал падать? Из разговоров взрослых. Я стал слышать, что деньги моих родителей, которые они заработали в Эфиопии, заморозили во Внешэкономбанке, и получить их стало невозможно (хорошо, что папа взял те самые дорожные чеки в банке Эфиопии, о которых я рассказывал в предыдущей главе). Мама очень сильно переживала по этому поводу и до сих пор переживает, когда вспоминает те времена. Но папа снова нашёл выход. Эти деньги были заморожены внутри страны, но за рубежом доступ к ним был. И они, по совету каких-то таких же бедолаг, стали выписывать из Германии знаменитый каталог товаров Quelle, похожий на толстенную книгу магии.

Это был фактически «Озон» в Европе того времени. Схема была простой: ты ищешь в этом каталоге нужные товары, заполняешь письмо с заказами, отправляешь его в Германию, и тебе по международной почте приходят эти товары. Так как их отправляли в СССР только в Москву, то папа сначала ехал за ними туда, а затем отправлялся на барахолку (ведь никакого «Авито» тогда не было). И там подполковник Вооружённых Сил СССР приторговывал всякими вещами, привезёнными из Германии. На эти деньги мы и жили, хотя они очень быстро стали заканчиваться, потому что расходы на пересылку были велики, а во-вторых, соотношение курса доллара внутри страны и за рубежом было сумасшедшим — разумеется, не в пользу наших военных. Таким образом, мы быстренько лишились всего, что нажили в Эфиопии, но протянули, наверное, самые трудные времена в Крыму. Сам каталог Quelle мне очень нравился: там были очень вкусные фотографии игрушек, и я мог часами изучать их, воображая, как я с ними играю. Разумеется, несмотря на весь мой нудёж и мольбы, родители не заказали мне оттуда ничего — денег не было.

В это же время моя сестра вышла замуж за военного лётчика-истребителя и уехала жить в Подмосковье. Я втайне плакал, потому что успел привязаться к ней, мы очень дружили, и я не хотел, чтобы она уезжала.
На её свадьбу, которая состоялась в Жуковском, я не попал, потому что кто-то должен был неделю, пока они были на празднике, охранять нашу квартиру в Симферополе. Охранником назначили меня.
Родители решили подарить молодым в качестве приданого огромный цветной телевизор «Горизонт», аж с пультом ДУ, что в те времена было очень круто. Не знаю, где они достали этот огромный ящик, но была проблема переправить его в Подмосковье. Решили везти с собой на поезде. И вот в «час ноль» надо было доставить этот гигантский телек на вокзал. Я поехал провожать родителей. Телевизор повезли на медицинской санитарке типа «буханка» с двумя солдатами-«больными» из папиного госпиталя. На поезд, как обычно, почти опоздали, оставалась минута до отправления, мама сходит с ума, сестра уже в купе, попрощаться некогда, по перрону бежит мой папа, а за ним в больничных халатах — два солдата в шлёпанцах. Здесь не совру, потому что можно подумать, что я это придумал просто для красочности. Поезд вот-вот начнёт трогаться, у всех паника, солдаты с телевизором под ругань проводницы заскакивают в тамбур вагона и быстро ставят телевизор в купе, поезд трогается, и они прямо на ходу выпрыгивают из вагона на перрон. Операция прошла успешно! И вот, самое забавное: когда в Москве грузчики потащили этот телек из вагона, обнаружилось, что он не проходит в дверь. Пробовали и так, и сяк — безуспешно. Кончилось тем, что вызвали слесаря, который снял дверь вагона, и только так удалось вытащить пузатый «Горизонт» из поезда! Как говорится, слава Советскому солдату!)

После отъезда родителей с «Горизонтом» я жил один и сторожил нажитое непосильным трудом. По вечерам смотрел мультики, чистил и варил картошку с сосисками, ходил в школу. При этом у нас не было телефонов, связаться с родителями было невозможно, разве что бежать за помощью к тёткам в центр. Признаюсь, что сидеть зимними вечерами (а дело было перед Новым годом) одному в квартире и прислушиваться, не пришли ли грабители, забавно только в фильме «Один дома», а в реальности, признаюсь, было очень страшно, и спал я с включённым светом. Да, тогда к детям действительно относились попроще.
После отъезда сестры квартира опустела, я потерял ещё одного друга в её лице. А так как я остался один, контроль за мной стал, к сожалению, больше, и жить стало тяжелее.

Постепенно жизнь ухудшалась, и из магазинов начали исчезать продукты. Я помню, что первыми исчезли шоколадные конфеты, а спустя какое-то время их заменила какая-то светло-коричневая соевая бурда, есть которую совсем не хотелось.
Но какой ребёнок без сладостей? Я освоил выпечку вафель и делал их в электрической вафельнице. До сих пор помню рецепт: 1 стакан муки, 1 яйцо, стакан воды, треть стакана сахара. Также в ход пошёл посыпанный сахаром хлеб с чаем. Но потом из магазинов начал исчезать и хлеб. Я всё время ходил за ним в магазин вниз под гору. Сначала удавалось купить его почти сразу. Но потом приходилось в очереди ждать приезда грузовика с хлебом. Затем грузовики перестали даже разгружать в магазине, и хлеб продавали просто с машины. Он кончался буквально за 15 минут. Потом в магазинах его совсем не стало. В пике у меня на поиск хлеба в Симферополе стало уходить по три-четыре часа, в течение которых я последовательно обходил продуктовые магазины района.

В магазинах исчез не только хлеб. Исчезло вообще всё. Кроме банок с морской капустой.

Продавцы от скуки делали из них разные инсталляции. Заходишь в продуктовый, а там просто пустое помещение и стоят пирамиды и всякие забавные фигуры из банок с этой капустой. Капусту никто не хотел брать, а я в то время как раз её для себя открыл и с удовольствием поедал вместе с вкуснейшим чёрным хлебом, добытым в боях у грузовиков. До сих пор люблю морскую капусту)

Потом пришли талоны на еду. Это были листы формата А4, на которых в клеточках были обозначены цифры. И при покупке продуктов ты должен был не только заплатить деньги, но и отдать кассиру некоторое количество талонов.

Потом в обороте появились так называемые Купоны, похожие на игрушечные деньги из Монополии, а советские рубли с Лениным стали исчезать.

Тогда же мы узнали, что такое инфляция, что для меня, как человека, выросшего среди товаров, на которых на заводе была намертво выштампована цена, было очень удивительным опытом.
Мама же начала в промышленных масштабах крутить варенье, компоты и прочую снедь, которой у нас был заставлен весь балкон, и зимой я смотрел «Санта-Барбару» под чай с домашним вишнёвым вареньем.

Ну и постепенно до советских граждан Крыма стало доходить, что они теперь граждане какого-то другого государства. В Крыму это вызвало серьёзные гражданские волнения. Все сплошь голосовали за пророссийского политика Мешкова, за конституцию и автономию Крыма. Детали я не помню, но запомнил, что одни хотели в Россию, другие — вообще независимый Крым, однако стало понятно, что поддержки ждать неоткуда, и не будет ни того, ни другого. Параллельно в Крым стали возвращаться крымские татары, начались захваты земель в том числе прямо рядом на окраине города. У моей мамы была подруга — крымская татарка, работавшая учителем математики, у неё был муж — профессор из Киева, мы дружили семьями: тогда был ещё силён дух интернационализма. Они рассказывали нам, что бросить кафедру в университете и крутую квартиру в Киеве, приехать в Крым и начать строить дом на колхозном поле их фактически заставила угрозами одна запрещённая ныне организация, которую я не хочу здесь упоминать. Это было настоящая ОПГ, которую очень боялись, также мы узнали и про другие нехорошие организации.

Это я рассказываю, чтобы вы поняли ту атмосферу страха и нестабильности, которая начала распространяться вокруг. Росла напряжённость и преступность в ранее тихом городе. Люди в Симферополе сильно опасались, что начнётся резня и гражданский конфликт, ведь кругом это случалось по всей территории СССР. За пророссийские настроения был разгромлен крымский парламент, все в городе были очень напуганы. Было чувство беззащитности. И когда я шёл мимо парламента к Марине (которая жила в минуте от него), я видел это разгромленное здание, с выбитыми стёклами и валяющимися кругом камнями буквально на следующий день. Скажу честно, даже мне, ребёнку, передавался страх взрослых, хотя я не понимал толком, что происходит.

В школах сократили русский язык и увеличили уроки украинского. Тут надо сказать, что за всё время жизни в Крыму, в быту, я не слышал ни одной фразы на украинском, поэтому сам двух слов сказать не мог, да и крымчане в этом языке поголовно плавали, включая учителей. Но начали усиливать мовную школьную программу, и всем пришлось туго. К счастью, у меня были способности к языкам, и я довольно быстро освоил мову, тем более, я быстро понял, что в ней надо смело импровизировать: всё равно учителя сами толком ничего не знали. Стихи на украинском я тоже учил, и мне, в принципе, даже было нормально — не хуже русских стихов, а мне тогда было без разницы, что учить, в поэзии я всё равно разбирался слабо) только Пушкина любил и читал.

Крымчане быстро приняли новые порядки и только советские военные долго не хотели сдаваться. Папа рассказывал, тогда все военные в Крыму отказывались носить фуражки с трезубцами и продолжали носить с красными звёздами. Он в этой советской форме в 1992 году поехал на сборы в Одессе, и в поезде Симферополь–Одесса к нему уже тогда докопались и к форме, и «чому не на мові?».
Как он рассказывал, в их гарнизонном госпитале регулярно по ночам ломали стенд с надписью «Військова частина» (Воинская часть) и саботировали любые нововведения. Но потом военным поставили ультиматум: либо украинская присяга, либо отставка. Мой папа сказал, что присягу он уже приносил и новую приносить не планирует. Так же сказали многие его сослуживцы в гарнизоне, в основном те, кто прибыл из других регионов страны. Те, кто постоянно жил в Крыму, в массе приняли новые правила игры и как развивались события в армии дальше, я уже не знаю. Такая вот была политическая обстановка…

После начала принуждения к новой присяге, мой папа подал в отставку, так и не став полковником гарнизонного госпиталя. Больше в военной форме я его никогда не видел.
Летом 1993 года мы привычно собрали два пятитонных контейнера (один традиционно был набит книгами) и без работы, недвижимости, накоплений и каких-либо планов на будущее отправились в полную неизвестность, обратно в Свердловск, который с момента нашего последнего визита превратился в Екатеринбург…

Это не последняя часть про Крым. Надеюсь, будет ещё последняя часть — эпилог.

ПС:
Также напоминаю, что сейчас я дописываю и выкладываю на author.today свой первый роман в жанре постапокалипсиса. Роман полностью бесплатный и доступен по ссылке:
https://author.today/work/597839
Кто захочет почитать — огромная просьба лайкнуть или написать комментарий, иначе после завершения он бесследно исчезнет в недрах АТ, что будет очень печально для меня)
Также я сейчас работаю над новым романом, можно сказать, по мотивам этих мемуаров, про детство в СССР. Если вы хотите быть в курсе, то лучше, конечно, подписаться на меня на АТ.