Серия «Без названия»

Она машинально нащупала в кармане гладкий морской камешек — подарок отца перед отъездом. «Чтобы помнила, где твой настоящий дом», — сказал он тогда. Блум сжала его в ладони, чувствуя знакомую прохладу и шероховатость. Камешек был серым, с белой прожилкой, совсем не магическим. Обычный земной камень. Но он держал её здесь, на земле, не давая окончательно улететь в мир магии.

Проведя пальцами по гладкой поверхности камня, она на мгновение задумалась. Вспомнила, как Скай подарил ей похожий — только голубоватый, с золотистыми вкраплениями. Он нашёл его на берегу озера в Красном Фонтане и сказал: «Чтобы ты всегда помнила, что я думаю о тебе». Блум сжала камешек сильнее и убрала обратно в карман.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Стелла. Блум сразу заметила, как изменилась подруга за лето. Она всё так же была безупречна — лёгкое платье цвета абрикоса струилось при каждом движении, золотистые волосы падали мягкими волнами. Но в янтарных глазах больше не было той прежней беззаботной лёгкости. Стелла выглядела взрослее. И уставшей. Но когда она увидела Блум, её лицо озарила тёплая, искренняя улыбка.

— Блум! — воскликнула Стелла, бросая чемодан и делая шаг вперёд. Она раскрыла объятия и прижала подругу к себе так крепко, что Блум на мгновение потеряла дыхание. — Я так рада тебя видеть! Ты даже не представляешь, как я скучала всё лето.

Блум растерялась на секунду, но потом её руки сами обхватили Стеллу. Она чувствовала знакомый запах её духов — цитрус, ваниль, солнце. Тёплый, родной.

— Я тоже скучала, — прошептала она в плечо подруги.

Стелла отстранилась, но не отпустила её рук. Её янтарные глаза сияли.

— Мы снова будем жить вместе, — сказала она, и в голосе её звучала такая искренняя радость, что у Блум защипало в глазах. — В одной комнате. Как в прошлом году. Знаешь, сколько раз я за лето думала о том, как мы сидим здесь по вечерам и болтаем до утра?

Блум улыбнулась, и на душе стало теплее.

— Я тоже думала об этом, — тихо сказала она.

Стелла сжала её пальцы, а потом, словно вспомнив что-то, отошла к окну.

— Погоди, сейчас будет светлее, — она щёлкнула пальцами, и тяжёлые портьеры сами раздвинулись в стороны. Солнечные лучи хлынули в комнату, заливая всё золотым светом. Пылинки закружились в воздухе, словно маленькие искры. Блум на мгновение показалось, что они танцуют в такт её дыханию.

— Ну вот, другое дело, — довольно сказала Стелла, оборачиваясь. — А то мы как в пещере сидели. Мы же не гоблины, чтобы в темноте прятаться.

Блум рассмеялась — легко, искренне. Стелла всегда умела заставить её улыбнуться.

Принцесса встала и прошлась по комнате, привычно оглядывая пространство.

— Ну и бардак, — произнесла она, проведя ладонью по своей кровати и стряхнув пыль. — В прошлом году мы уже успели переругаться с Гризельдой из-за цветов. Помнишь?

Блум улыбнулась, кивая. Тогда Стелла спорила час, пока Блум не шепнула, что лучше просто переставить вазу на шкаф.

— Помню, — сказала она. — Ты была готова сжечь эту вазу магией.

Стелла фыркнула, но в этом звуке уже не было усталости — только тепло.

— Ладно, рассказывай, — сказала она, усаживаясь на кровать Блум и поджимая ноги. — Как ты? Как прошло лето?

Блум улыбнулась, ощущая, как от разговора с подругой на душе становится легче.

— Да всё хорошо, — сказала она. — Мама пекла пироги, папа возился в саду. Но я рада, что вернулась.

Она помолчала, а потом наклонилась к своей дорожной сумке.

— Кстати, я кое-кого привезла. Ты же помнишь наш маленький секрет?

Стелла подалась вперёд, и глаза её загорелись любопытством.

— Ты про Кико? Он здесь?

Блум расстегнула сумку, и оттуда высунулась мягкая мордочка с длинными ушами и чёрными, как бусинки, глазами. Кико осторожно понюхал воздух, узнал Стеллу и радостно зашевелил носом.

— Привет, малыш! — Стелла протянула руку, чтобы погладить его, но Кико вдруг резво выпрыгнул из сумки, приземлился на пол и подскочил к подолу её платья.

— Ой! — воскликнула Стелла, дёргаясь.

Кико вцепился зубами в край её абрикосового платья и принялся с азартом жевать тонкую ткань, довольно урча.

— Кико! Нет! — Блум бросилась к нему. — Это не морковка!

— Он испортит моё любимое платье! — Стелла запаниковала, пытаясь отодвинуться, но Кико держался крепко. — Блум, это моё любимое платье!

— Я знаю, я знаю! — Блум наконец подхватила кролика на руки, и тот обиженно засопел, выпуская ткань. На подоле остались мокрый след и несколько маленьких дырочек. — Прости...

Стелла уставилась на испорченный подол, и на мгновение Блум показалось, что сейчас будет буря. Но принцесса вдруг фыркнула, а потом засмеялась — звонко, искренне.

— Он что, решил, что я выгляжу как салат? — сквозь смех спросила она. — Или ему не нравится мой вкус?

Блум облегчённо выдохнула и тоже улыбнулась, прижимая к себе виновато сопящего Кико. Она провела рукой по его мягкой шёрстке, успокаивая.

— Наверное, ему показалось, что это съедобно. Он у меня ещё тот гурман. Прошлым летом сгрыз мамины шторы.

— Ну, хоть шторы, а не королевскую мантию, — Стелла покачала головой, но в глазах её плясали смешинки. — Но в этом платье я точно не могу оставаться. Мне нужно переодеться, иначе я буду выглядеть как жертва нападения дикого кролика.

Она направилась к гардеробу, на ходу расстёгивая платье, но вдруг остановилась у окна и выглянула в сад.

— О, магия небесная... — протянула она.

— Что там? — Блум подошла и встала рядом, всё ещё держа Кико на руках.

На газоне стояли Гарри и Ривен. Они не дрались — стояли друг напротив друга, напряжённые, как струны. Ривен что-то резко сказал, развернулся и ушёл, оставив Гарри одного. Даже с такого расстояния было видно, как сжаты кулаки Ривена, как напряжены его плечи.

— Опять? — спросила Блум.

— Опять, — вздохнула Стелла. — Ты помнишь, что было в прошлом году, когда Ривен напал на тебя?

Блум вздрогнула. Воспоминание нахлынуло внезапно, ярко, как вспышка. Она машинально коснулась пальцами горла, словно ощущая его хватку.

***

«Они с Флорой возвращались с занятий, когда из темноты выскользнул Ривен. Его глаза были пустыми — стеклянными, безжизненными. Чужая воля смотрела сквозь них. Он набросился на Блум без единого слова, схватил за горло и прижал к стене. Пальцы сжимались то сильнее, то слабее — он играл с ней, как кошка с мышкой. Блум знала, что это не он, но от этого знания не становилось легче. Она царапала его запястья, пытаясь ослабить хватку. Флора кричала где-то рядом, её голос доносился словно сквозь толщу воды. А потом Блум выставила щит — золотая вспышка отбросила Ривена к стене. Он сполз на пол, и в его глазах появилась осознанность — и такая боль, что Блум забыла, как дышать. Он посмотрел на свои руки, на её шею, на её лицо. А потом развернулся и убежал в темноту.»

***

Блум сглотнула, прогоняя воспоминание, и машинально коснулась пальцами горла. Кико, почувствовав её напряжение, тихо засопел и уткнулся носом в её ладонь.

— Помню, — тихо сказала она. — Он не говорил ни слова. Просто набросился на меня и схватил за горло. Он хотел напугать меня, припугнуть. И у него это получилось.

Она передёрнула плечами и отошла от окна, опуская Кико на кровать.

— Я знала, что это не он. Понимала, что Дарси управляет им. Но всё равно было страшно. Потому что его глаза были пустыми. Потому что я видела, что он не контролирует себя.

Стелла положила руку ей на плечо.

— Дарси играла с ним почти две недели. А когда ей надоело, просто бросила. Он освободился от её чар, но... — она покачала головой, — он стал таким, как сейчас. Колючим. Никому не доверяет.

Блум медленно кивнула, глядя в окно на опустевший газон. Её плечи были напряжены, взгляд застыл где-то в пустоте. Стелла заметила это — как подруга смотрит в одну точку, как её пальцы всё ещё касаются горла, словно она всё ещё чувствует ту хватку. И поняла: разговор о Ривенё причиняет Блум боль, напоминает о собственном страхе.

— Бедный Ривен, — прошептала Блум.

— Он не хочет жалости, — Стелла пожала плечами. — Брендон пытался поговорить с ним, но Ривен просто послал его.

Она помолчала, глядя на подругу, а потом мягко, почти незаметно перевела тему:

— Кстати о Дарси... Их же отправили в ту волшебную тюрьму после той битвы, да?

Блум моргнула, возвращаясь в реальность, и кивнула.

— Да, — Стелла кивнула. — Трикс сидят в Облачной Башне, в изолированном крыле. Их магию заблокировали. По крайней мере, пока они там, мы в безопасности.

— И надолго их заперли? — спросила Блум.

— До особого распоряжения Совета Магикса, — Стелла пожала плечами. — Кто знает, сколько это продлится. Но пока они там, мы можем дышать спокойно.

Она села на кровать, поджав ноги, и посмотрела на Блум с лёгкой улыбкой.

— Ладно, хватит о грустном. Лучше скажи: как у тебя дела со Скаем?

Блум замерла. Она почувствовала, как к щекам приливает жар, и принялась складывать носки, хотя те уже были аккуратно уложены.

— Ну... мы переписывались. Но что-то было не так. Его ответы стали короче, паузы — дольше. Я не понимаю, что происходит.

Она подняла глаза на подругу, и в её взгляде мелькнула тоска.

— Я знаю, что он наследный король, у него есть обязанности. Он занят. Я понимаю это.

Она замолчала, и в комнате повисла тишина. Только Кико тихо сопел на кровати, да где-то за окном пели птицы.

А потом воспоминание нахлынуло — тёплое, горькое, от которого внутри всё сжималось.

«В начале лета они созванивались почти каждый вечер. Блум сидела на веранде, прижимая к уху кристалл, и слушала его голос. Они смеялись, спорили, строили планы. А потом что-то изменилось. Сначала он отвечал через час. Потом — через день. Сообщения стали короче: «Занят», «Устал», «Позже». Когда она звонила сама — он часто не брал трубку. А если брал, голос звучал уставшим, отстранённым. Он отмалчивался. Говорил, что всё нормально. Просто устал. К концу лета разговоры стали редкими, короткими, почти пустыми. Она перечитывала его старые сообщения, пытаясь найти ту теплоту, которая была раньше. Но она ускользала.»

Блум сглотнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Она быстро отвернулась, делая вид, что поправляет покрывало.

— Сначала каждый вечер, — сказала она тихо. — Потом — через день. А к концу лета — раз в неделю. Коротко. Холодно. «Занят».

Она провела рукой по покрывалу, разглаживая невидимые складки.

— Он сказал, что любит меня. Перед отъездом. Обещал писать каждый день... А потом просто перестал. И я не знаю, что случилось.

Стелла молчала. А потом, не говоря ни слова, она медленно протянула руку и положила свою ладонь поверх руки Блум. Просто накрыла её пальцы своими — тёплыми, спокойными. Без лишних фраз, без советов.

Блум замерла. На мгновение ей показалось, что время остановилось. Она чувствовала тепло ладони Стеллы, и это было сильнее любых слов.

— Я так хочу увидеть его, — прошептала Блум. — Понять, что происходит. Если я увижу его глаза... может быть, я пойму. Что всё в порядке. Что это просто моя тревожность.

Она повернулась к Стелле, и её голос стал чуть спокойнее:

— Может быть, вечеринка в Заброшенной Башне — это как раз то, что мне нужно. Увидеть его. Понять. И если он просто занят... я это приму. Но если нет... я хотя бы буду знать правду.

Она помолчала, а потом, уже чуть теплее, добавила:

— И если я собираюсь встретиться с ним там... наверное, мне правда нужно новое платье.

Стелла мягко улыбнулась. В её глазах мелькнула теплота, смешанная с пониманием. Она не стала давить, не стала говорить громких слов. Она просто щёлкнула пальцами, и в руке у неё появился небольшой светящийся список — она вела его всё лето, при каждом удобном случае, записывая названия бутиков и имена продавцов, которые могли бы помочь.

— Так, у меня тут набросано несколько вариантов, — сказала она, пробегая пальцем по строчкам. — Я знаю одно место в Магиксе, там работают с тканями из Линфеи. И ещё один бутик, где делают платья на заказ за два дня... Мы найдём тебе что-то особенное. Чтобы ты чувствовала себя уверенной. Чтобы Скай, когда увидит тебя, забыл, как дышать.

Блум улыбнулась — уже чуть светлее, чуть теплее.

— Стелла... — тихо начала она.

— Не благодари, — перебила её принцесса, подмигивая. — Просто скажи, что согласна на шопинг.

Блум рассмеялась — легко, искренне.

— Согласна на шопинг.

— Отлично! — Стелла захлопнула список, и тот с лёгким хлопком исчез в воздухе. — А теперь давай дождёмся Флору. Она привезла, говорят, что-то особенное. Светящиеся цветы из Линфеи.

Блум кивнула. В комнате стало светлее. Тишина уже не давила, а уютно обволакивала.

— Спасибо, — всё же сказала Блум.

Стелла посмотрела на неё и улыбнулась — той тёплой, искренней улыбкой, которую берегла только для неё.

— Всегда, — ответила она.

За окном ветер стих, и в комнате стало тихо. Слышно было только, как старые часы отсчитывают секунды.

— Ты думаешь, Флора скоро будет? — спросила Блум.

Стелла взглянула на магические часы на стене.

— Должна быть с минуты на минуту.

И вдруг в коридоре раздался звонкий, радостный голос, который они обе узнали бы из тысячи:

— Девочки! Я здесь!

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появилась Флора. Её длинные каштановые волосы были заплетены в свободную косу, украшенную маленькими живыми цветами, которые мягко светились нежным розовым светом. На плече висела сумка, из которой торчали пучки сушёных трав, а в руках она держала небольшую корзину.

— Ой, я так по вам скучала! — воскликнула Флора, ставя корзину на пол и бросаясь обнимать сначала Блум, потом Стеллу. От неё пахло лесом, землёй и мёдом. — Я так рада вас видеть! Всё лето думала о том, как мы снова соберёмся вместе. Вы даже не представляете, как я скучала по нашим разговорам, по нашим вечерам...

Она отстранилась, сияя улыбкой, и перевела взгляд с одной подруги на другую.

— Блум, ты выглядишь так же прекрасно, как и в прошлом году! Стелла, а это платье тебе очень идёт, даже несмотря на то, что Кико уже успел его оценить, — она засмеялась, глядя на кролика. — Я привезла вам кое-что особенное! Светящиеся цветы из Линфеи. Они такие нежные, такие волшебные... Вы просто влюбитесь в них!

Она начала доставать из корзины цветы, и они мягко засветились в сумерках комнаты — нежно-розовым, голубым, золотистым. Блум смотрела на это сияние, на улыбку Флоры, на Стеллу, которая уже протягивала руку к одному из цветков, и чувствовала, как сердце наполняется теплом.

«Вокруг меня столько магии... Но то, что держит меня на земле — простой серый камень», — подумала она.

Она машинально сунула руку в карман и сжала камешек отца. Его шероховатая поверхность была привычной и успокаивающей. И вдруг Блум почувствовала, что камешек стал чуть теплее — будто от тепла её ладони. Или от чего-то большего.

Она не стала задумываться об этом. Просто сжала его крепче и улыбнулась, глядя на подруг.

— Ну что, — сказала Стелла, улыбаясь по-настоящему, той тёплой улыбкой, которую берегла только для них. — Встречаем новый учебный год. Вместе.

Флора подняла голову и улыбнулась:

— Вместе!

Блум взяла их за руки и прошептала:

— Вместе.

За окном сады Алфеи купались в золотом свете, ветер тихо шептал что-то листьям, а в комнате, наполненной магией и дружбой, начиналась новая глава. Глава, в которой было место для тайн, для надежд, для боли, которую можно разделить, и для маленького ушастого друга, который мирно жевал мяту и чувствовал себя в безопасности.

Год начинался. И он обещал быть незабываемым.

«Мы — «Клуб искателей приключений». Я, Гром. Андрей, Умник, вечно с книжкой. И Серёга, Силач, который мог втащить на дерево любого из нас. Наше королевство — старая банька на окраине, строго-настрого запретная. Бабушка крестилась, когда я спрашивал, почему. «Место это нехорошее, Мишаня. Еще до войны там...» Но она не договаривала, а мы, распираемые детским любопытством, видели в этом только лишний повод для храбрости.

«Клуб» должен был быть скреплён не просто словом. Нам нужен был обряд. Настоящий.

— Кровь, — шепотом сказал Андрей-Умник, снимая очки и заговорщицки сверкая глазами. — Все самые крутые клятвы скрепляют кровью. Пионеры, индейцы...

— Ты псих, — фыркнул Серёга-Силач, но в его глазах читался азарт. — Где мы её возьмём?

— Есть один гвоздь, — сказал я, показывая на торчащий из стенки баньки ржавый уголок. — Самый старый. Самый настоящий.

Молчание повисло в воздухе, густое, как смола. Мы понимали — это уже не игра. Это был переход. Мы смотрели друг на друга — три испачканных в земле мальчишки, стоящие на пороге чего-то большего.

— Я первый, — вызвался Серёга. Он сгрёб свою ладонь в горсть и резко, с втягиванием воздуха сквозь зубы, дернул руку о гвоздь. На смуглой коже проступила алая полоска. Он смотрел на неё не с болью, а с гордостью.

Потом Андрей, бледнея, но с непоколебимым видом учёного, ставящего эксперимент, сделал то же самое.

Моя очередь. Сердце колотилось где-то в горле. Я боялся. Не самой царапины — она была ерундой. Я боялся подвести их, показаться слабым. Я сжал зубы, провел рукой. Острая, жгучая боль, заставившая вздрогнуть. И тут же — странное облегчение и восторг. Мы это сделали.

— Теперь вместе, — прошептал Андрей.

Мы прижали свои ранки друг к другу, сплетая руки в тугой узел. Теплая, липкая жидкость смешивалась на нашей коже.

— Кровь — один, до гроба! — хрипели мы, уже не пытаясь казаться взрослее. Мы ими стали. В этот миг мы были не просто друзьями. Мы были братьями. Мы были одним целым, одной кровью, против всего мира. Я чувствовал их пульсацию в своих жилах, видел в их глазах ту же лихорадочную решимость.

Резкий гудок фуры вырвал меня из прошлого. Я дёрнул руль, сердце бешено колотясь, словно я всё ещё стоял в той баньке. Я сжал руль, пытаясь вернуть себе твёрдость, но подушечки пальцев помнили шершавую кору сосны, а в жилах всё ещё плясал адреналин той клятвы.

«Но у каждого детского рая есть свой страж у ворот. Имя его было Артём. Старше нас, сын какого-то важного милицейского чина. Он появлялся, как гроза, — неожиданно и с громом. Мы его боялись. Он был большим, и в его глазах читалось холодное, взрослое удовольствие, когда он ломал наши шалаши или отбирал «сокровища». Однажды он поймал нас у баньки. Он не просто отобрал наши стёклышки. Он взял наш самодельный флаг, тот самый, из красной тряпки, и медленно, глядя мне в глаза, вытер им грязь с ботинка. «Короли помойки», — хмыкнул он и ушёл. А мы молча стояли, впервые поняв, что такое бессилие. Что клятвы, скреплённые кровью, бессильны против чужой, безразличной жестокости.»

От этого воспоминания по спине пробежал ледяной холод. Я резко съехал на обочину, заглушил двигатель. В тишине, нарушаемой только стуком дождя, голос из телефона и голоса из прошлого сливались в один оглушительный хор. «Первый. Следующий. Поспеши».

И тут я его почувствовал — не фантом, а вполне реальный спазм, сковавший плечо. То самое место. Память жила не только в голове. Она была вшита в плоть. И кто-то там, снаружи, дергал за ниточки.

Почему сейчас? Почему это дело вытаскивает наружу именно эти, давно захороненные воспоминания?

«...речка, 1999».

Детский почерк. Чужая фотография. Но та же боль. То же щемящее чувство утраты чего-то нерушимого. Что, если это не чужая фотография? Что, если это наша история, история «Клуба», только снятая за тринадцать лет до нас? 1999... В том году мой отец в последний раз надел военную форму. Могли ли эти истории быть связаны?

Я посмотрел в мокрое стекло. В своём отражении я видел не тридцатилетнего детектива, а мальчишку, который вот-вот должен был узнать, что у пиратских приключений бывает очень реальная и очень жестокая цена. И что тот самый ржавый гвоздь, о который мы клялись в вечной дружбе, мог пронзить не только детскую ладонь.

Следующая страница в той старой истории только начиналась.

— Ну что, Громов, наслаждаешься природой? — ее голос прозвучал слишком громко, раня тишину.

— Безмерно. Уже подумываю купить тут дачу. Говорят, местные жители очень тихие и никуда не спешат, — парировал я, отбрасывая окурок. Он с шипением угас в луже, словно и ему было противно. — Как там, уборщики наконец-то закончили создавать это произведение современного искусства? Можно зайти, или ты решила, что интерьер не дополнен нашими сияющими физиономиями?

— Остроумно, как всегда, — она бросила оценивающий взгляд на мои кроссовки. — Но твое остроумие меркнет на фоне твоего вкуса к обуви. Можно идти. Боишься запачкать новые кроссовки?

— Нет, я боюсь, что от этого великолепия у меня окончательно атрофируется обоняние. Представляешь, придешь в ресторан, а тебе подают стейк, а ты чувствуешь только ноты влажного трупа и ностальгию по советскому ремонту. Но, видимо, работа такая — нюхать прошлогоднюю плесень и чью-то не сложившуюся жизнь.

Санаторий «Сосновая заря» умер лет десять назад, и с тех пор медленно, но верно разлагался. Плесень пожирала обои, ветер гулял в выбитых стёклах, а странные, плоские тени, казалось, копились в углах, набираясь сил. «Идеальное место для съемок сиквела «Сталкера», если бы не одно «но» — тут уже кто-то побывал», — мелькнула мысль. Идеальное место для того, чтобы умереть, если ты арт-дилер с именем и счётом в швейцарском банке. Кирилл Лебедев. Три пули. Две в грудь, одна — финальная, в лоб. Профессионально. Но с каким-то театральным надрывом. «Две — чтобы остановить. Одна — чтобы добить и убедиться, что последние слова останутся несказанными. Это не просто убийство, это целенаправленное молчание.»

Тело уже увезли, но контур мелом на грязном кафеле пола всё ещё хранил его последнюю, нелепую позу. Я начал свой старый ритуал: двинулся по внешнему периметру против часовой стрелки, как когда-то учил меня наставник. Этот танец с мертвыми был моим щитом от хаоса. «Нарисовали, будто для игры в классики. Только прыгать тут как-то не хочется». Нога на мгновение провалилась в прогнившую половицу, и я едва удержал равновесие, схватившись за скользкий от сырости подоконник. Еще один «подарок» «Сосновой зари». «Интересно, это считается производственной травмой или актом вандализма со стороны здания?»

— Что с камерами? — спросил я, больше из вежливости, уже зная ответ. Он был предсказуем, как мой скепсис по поводу этой поездки.

Вика, не отрываясь от своего смартфона, куда она заносила наблюдения, усмехнулась:

— Камеры? Здесь последняя камера сломалась, когда Горбачёв уходил в отставку. Если только призраки не поделятся своими записями. — Зато посмотри на это, — она каблуком ткнула в разорванный линолеум у стены. — Под ним люк. Следы свежие. Кто-то спускался. Или поднимался. Твои «тихие соседи», похоже, всё-таки шумели.

— Понятно. То есть мы имеем убийство человека, который мог позволить себе остров, в месте, где даже грибы-то расти перестали от тоски. Логично, не поспоришь. Наверное, это такой перформанс — «богатый и мёртвый: контрасты современной России».

Я присел на корточки, вглядываясь в бурые пятна на кафеле. Кровь, много крови. Но что-то было не так. Не в крови. В воздухе. Среди тяжелого духа тления и влаги витал едкий, сладковатый запах, явно чужеродный в этой помойке.

— Духи, — сказала Вика, видя мой взгляд. — Дорогие. «Тьюб» от Герлена. На жертве.

— А, ну конечно. Как же без парфюма в помойке. Наверное, чтобы комары не донимали в последний путь. Или это новая традиция — «аромат на тот свет». «Пахни хорошо, когда за тобой придут». Я мысленно отметил странность. Зачем духи в таком месте? Как часть какого-то дурацкого ритуала?

Я методично осмотрел карман пиджака, в котором, согласно отчету, нашли кошелек. Ничего. Руки сами собой сжались в кулаки от досады. «Спецы, блин, глазастики. Могли бы и лужу крови заметить, кажется». Уже отходя, моя нога поскользнулась на отсыревшей плитке, и я, удерживая равновесие, уперся рукой в стену. Кусок штукатурки с тихим хрустом отвалился, и в глубокой трещине между плитками мелькнул бледно-желтый уголок. «Вот же черт. Прямо как в дурном детективе — улика чуть ли не сама в руки просится». Аккуратно, в перчатке, я извлек его. Бумага была плотной, пропитанной насквозь, как тонкий ломтик древесины.

Это была не целая фотография, а её четверть. Кто-то разорвал снимок на несколько частей. Край разрыва был не рваным, а идеально ровным — его сначала разрезали, а потом уже порвали. На этой был запечатлен кусочек детского лица, светлый вихор и уголок какого-то старого здания. А на обороте, выцветшими чернилами, детский почерк: «...речка, 1999».

Что-то едкое и холодное кольнуло меня под ложечкой. Это лицо... это здание... Глубоко, на дне памяти, шевельнулось что-то знакомое, но не желающее проявляться.

Я перевернул обрывок. И саркастический комментарий застрял у меня в горле. Прямо на обратной стороне, поверх детской надписи, кто-то нарисовал свежей, чёрной тушью маленький, схематичный череп.

— Что нашёл, Шерлок? — подошла Вика, оторвавшись от телефона. — Новый рецепт плесневого супа?

Я протянул ей обрывок.

— О, ничего особенного. Просто открытка с курорта. «Дорогой Кирилл, тут без тебя скучно, приходи, убьём время». С намёком. Похоже, кто-то очень не любит старые фотографии. Или детей. Или то и другое вместе. Наш убийца — суровый критик ностальгии.

В кармане зазвонил телефон. Не мой, а тот, что я забрал из машины Лебедева утром, по стандартной процедуре — проверить звонки и контакты. Частный, без пароля. Никто не ожидал, что на него позвонят. И уж тем более не мне. На экране горело неизвестное число. «Ну конечно, кто же ещё будет звонить сюда, кроме его мамы. Или службы доставки суши, которую он так и не дождался».

Я принял вызов. Не сказав ни слова.

В трубке несколько секунд слышалось только ровное, спокойное дыхание. А потом тихий, безразличный голос, который показался мне до жути знакомым:

— Первый. Следующий не заставит себя ждать, Громов. Поспеши.

Связь прервалась. Я продолжал держать телефон у уха, будто в нем еще что-то было. Звук собственного сердца, стучавшего в висках, заглушал шипение дождя. Он знал мое имя. Он не угрожал. Он констатировал. Как врач, ставящий смертельный диагноз. Пока во мне бушевала паника, холодный, отстраненный наблюдатель в глубине моего сознания уже анализировал: голос без акцента, четкая дикция, фраза без слов-паразитов. Профессионал. Это был не звонок маньяка. Это был выстрел пристрелочный. Я опустил руку, и взгляд мой упал на желтый обрывок фотографии в другой руке. Детский вихор, старый дом... и нарисованный череп. И в этот момент две несвязанные улики — голос в трубке и клочок бумаги — сомкнулись в единое целое. Это была не угроза. Это была пристрелка.

Вика смотрела на меня с вопросом, ее профессиональное спокойствие сменилось настороженностью.

— Что? Рекламу предложили? Страховку от смерти в заброшенных санаториях? — спросила она, но в ее голосе уже не было прежней легкости.

— Нет, — мой голос прозвучал хрипло и чужим. Я сглотнул, чувствуя, как слюна с трудом проходит через тугой, негнущийся ком в горле. — Просто напомнили, что у меня сегодня пицца в духовке. И что я, оказывается, сильно опаздываю. Выглядит так, что придется заказывать с доставкой прямо сюда. Надеюсь, у них есть опция «не спрашивать, почему у клиента трясутся руки».

— Пицца? — она подняла бровь. — Громов, у тебя лицо серое. И вранье ты сегодня придумываешь посредственное. Что случилось?

— Ничего, — я резко повернулся к выходу, мне нужно было выбраться отсюда, нужно было подумать. Спина выпрямилась сама собой, плечи расправились. Дрожь сменилась сковывающей жесткостью. Страх был загнан вглубь, уступив место старому, знакомому чувству — гипербдительности. Я снова стал мишенью. — Просто надуло, наверное. От этих... ароматов.

Я вышел обратно под дождь. Он всё так же висел в воздухе, колкий и бесконечный. Но теперь он приносил с собой не просто сырость. Он приносил запах старого страха. Того самого, что я так тщательно пытался скрыть под чёрными чернилами татуировки на плече, прикрывая их остротами, как дымовой завесой. И теперь кто-то этот дым начал рассеивать. Веселуха, как говорится, начинается.

Дело было не просто в убийстве. Оно было обо мне. И кто-то, судя по всему, решил, что мои шутки ему уже осточертели. «Что ж, — подумал я, закуривая новую сигарету и чувствуя, как пальцы, уже не дрожа, сжимают зажигалку с привычной силой. — Посмотрим, у кого чувство юмора окажется чернее».