По дороге домой я начал копать. И нашел то, что стало ключом ко всей этой эпохе. Девяносто четвертый год. ОРТ. Один-единственный выпуск программы с гениально честным названием — «Дебилиада». Маленькое пятнышко в карьере ведущего "Угадай мелодию".
Они выпустили это в эфир, а потом испугались собственной откровенности. Программу быстро свернули, затерли, спрятали под ковер. Но не потому, что им стало стыдно. А потому, что кто-то наверху, в кабинетах, пропахших дорогим коньяком и дешевыми амбициями, вдруг осознал: *они случайно раскрыли карты*. Они назвали вещи своими именами. Зачем делать шоу с таким названием, если можно сделать «Дебилиадой» всю сетку вещания? Зачем ограничиваться одним часом, если можно растянуть эту Олимпиаду слабоумия на десятилетия?

Шоу закрыли, но Игры начались. Атлеты никуда не ушли. Они продолжили свой бесконечный забег в «Окнах», в «Моей семье», в квадратных метрах пошлости и бесконечных криминальных хрониках. Они прыгали через барьеры здравого смысла, ставили рекорды по деградации, а мы сидели на трибунах и аплодировали. Мы думали, что это просто телевизор. Нам казалось, что у нас есть спасительная кнопка «ВЫКЛ».
Как же мы, блядь, ошибались.
Телевизор давно выключен, но Дебилиада вырвалась из ящика. Она мутировала, как вирус, покинувший лабораторию, и сожрала реальность.

Выйди на улицу. Оглянись. Ты думаешь, что живешь в мегаполисе, в центре цивилизации? Нет. Ты живешь в гигантской, пульсирующей неоном палате с мягкими стенами.
С билборда на меня смотрит Зуб. У него есть глаза. У него есть ручки в белых перчатках и, что самое страшное, у него есть рот, в котором блестят *свои собственные маленькие зубы*. Это фрактальная, бесконечная шизофрения. Рядом, на стекле супермаркета, улыбается Семья Наггетсов. Папа-наггетс, мама-наггетс и их хрустящие ублюдки-дети радостно машут мне, приглашая купить их, засунуть в раскаленное масло и сожрать. Они поют об этом песни. Суицидальный восторг расчлененного мяса, обвалянного в сухарях.

Чуть дальше — говорящая кредитная карта с томным голосом шлюхи обещает мне легкие проценты. Потом — антропоморфный желудок жалуется на тяжесть, а таблетка в блестящем плаще супергероя стремительно летит его спасать, пробивая экранную ткань реальности.

Что это, если не тотальный, узаконенный распад рассудка? Мы свыклись с тем, что вокруг нас водят хороводы одушевленные предметы обихода. Мы глотаем эту визуальную блевотину каждый день по дороге на работу. И за этим кроется нечто куда более жуткое, чем просто безвкусица. Это планомерный этап духовной переработки.

Нас приучают к мысли, что между нами, мыслящими, страдающими созданиями, и куском обжаренной биомассы нет никакой онтологической разницы. Если у рулона туалетной бумаги есть глаза, характер и право голоса, то кто тогда ты? Ты тоже вещь. Просто чуть более сложная в эксплуатации. Нас уравнивают с животными, с плесенью, с предметами гигиены. Это стирание человеческой личности на клеточном уровне, где нет разницы между надрывом человеческой души и ломотой нарисованного мультяшного сустава.

Я иду по проспекту, и эта шизофрения сочится отовсюду. Дикие, вымученные рожи местного бомонда кривят рты в эпилептическом экстазе от нового тарифа на связь или палки колбасы. Они продают свои пустые, мертвые глаза, чтобы заставить тебя купить то, от чего тебя должно тошнить. А джинглы? Эти липкие, приторные мелодии ввинчиваются в кору головного мозга, как ржавый штопор. Ты можешь закрыть глаза, разбить телефон, выжечь себе барабанные перепонки, но этот мажорный мотивчик с рекламы майонеза будет играть на повторе внутри твоего черепа, пока ты не сгниешь.

И самое смешное в этом дурдоме — наши блюстители нравственности. Цензура. О, эти святые инквизиторы с канцелярскими ножницами! Они с лупой выискивают крамолу, замазывают сигареты, запикивают слова, трясутся над тем, как бы общество не разрушилось от какой-нибудь «опасной мысли».

Но эта тотальная, всеобъемлющая шизофрения, это изнасилование человеческой психики говорящими молочными железами и поющими унитазами — это, блядь, не опасно. Это законно! Это не патология, это наука! Это, мать ее, маркетология!

Серьезные люди в дорогих костюмах сидели в стеклянных переговорных, анализировали фокус-группы, чертили графики конверсии. Они переливали из пустого в порожнее, препарировали наши страхи и инстинкты, чтобы вывести идеальную формулу. Формулу того, как проникнуть в твой мозг и отложить там свои яйца-бренды. Все должно крутиться вокруг сбыта. Бабло должно течь. И абсолютно похуй, что в процессе расчеловечивается целый вид. Похуй, что миллионы людей вынуждены жить в этом кислотном бреду, где овощи с руками смотрят на тебя с укором, если ты их не купил.
Ты думаешь, что от этого можно сбежать? Спрятаться в глуши, отказаться от экранов, стать отшельником? Иллюзия. Убежать некуда. Потому что даже если ты чудом очистишь свой разум, ты будешь вынужден взаимодействовать с инфицированными. С теми, кто смотрит. Кто впитал это.
Рано или поздно ты выйдешь к людям. Ты заговоришь с кассиршей, соседом, начальником, случайным прохожим. Ты заглянешь в их глаза, ожидая увидеть там хоть искру Божью, сомнение, мысль, живую боль — а увидишь лишь бегущую строку с акцией на пельмени. Услышишь, как они общаются рекламными слоганами, как их желания отформатированы под нужды корпораций.

«Дебилиада» девяностых не закрылась. Она просто прошла церемонию перерезания ленточки и расплескалась везде. Мы больше не зрители в этом шоу. Мы — те самые поющие, пританцовывающие куски мяса, которые с радостной песней маршируют прямиком в раскаленную духовку, искренне веря, что сами выбрали этот путь.