EvoGen

Я давно не давал интервью, потому что всегда сторонник повода. А если повода нет, то и говорить не о чем.

Мне не бывает стыдно перед другими, только перед собой, и есть у меня только один глобальный стыд — это пьянство. Я очень сильно пил. Но тогда стыда не было, а сегодня мне стыдно, потому что я понимаю, что просрал ту часть жизни, растранжирил. В ту пору я был животным — пьяным, сраным, замызганным, никудышным и бесполезным.

Как я бросил пить? Рассказываю. Сижу в своей комнате в Ленинграде и вдруг голос: «Устал?» — «Устал». — «Как жить будем дальше?» — «Не знаю». — «Хочешь начать все сначала?» — «Очень хочу». — «Ну ложись спать». И я лег уже, а голос вдруг говорит: «Но запомни, Сухоруков, лучше не будет, легче не станет. И одиночество будет преследовать тебя даже после того, как ты все начнешь сначала. Готов?» Я говорю: «Готов». И заснул. А когда проснулся, сдал все бутылки, купил килек в томате, вермишели коробку, сахар и начал убирать квартиру — намывать пол и стены.

Борьба с недостатками всегда индивидуальна. Общее средство может быть только от гриппа.

Ленинград меня принял, но не полюбил. А как можно жить без любви? Я там прожил 25 лет, а оказывается, не жил, а ждал, был придавлен одним глаголом прошедшего времени. Ждал каких-то перемен, ждал встреч, ждал любви. Но именно там я состоялся и оттуда вышел Сухоруковым.

Я сегодня живу год за три. Я живу так быстро, что даже торможу свой ход пятками.

Да, я говорю слово «кушать», и мне никогда не говорили, что этого делать нельзя. А если скажут, я развернусь и уйду. Я тебя оскорбил, что ли, этим или унизил? Только недалекие люди обращают на такое внимание. Воспитанный же человек просто улыбнется и, может быть, скажет: «Надо же, как звучит интересно».

Я чай из блюдца пью. Прихожу и наливаю в блюдечко.

Я аполитичен. Потому что я не все знаю. Так же, как и вы.

Я наголо бреюсь, потому что у меня плешь. Меня как Балабанов побрил, так я с тех пор и хожу по кинематографу бритоголовым. Но многие актеры, имея волосы, все равно бреются наголо — ищут харизму. Вот только харизма не в лысине.

В 1990-х говорили: господи, опять Сухоруков! Что они в нем нашли, урод уродом? И если Сухоруков герой, значит, такое время уродливое. Я тогда расстраивался, а сейчас этим горжусь. Если я олицетворяю время, значит, не зря живу.

У меня огромное количество призов, я даже мебель специально заказал, чтобы эти призы стояли на виду. Я смахиваю с них пыль, всем показываю. Потому что каждая премия, каждая дощечка и каждая игрушечка — это результат моего деяния, признание моей сущности. А что тут смеяться? Я же смахиваю пыль не с гроба, а с подарков.

Я люблю свою дачу, свой огород. Я даже в Голландию езжу за семенами каждую весну, потому что там очень хорошие семена.

Мне часто родные говорят: потише, поменьше, успокойся, что ты тратишься. А я так живу. Однажды только был момент любопытный: подумал, буду сидеть спокойно и говорить тихо. И тогда мне показалось, что меня нет. Меня не видят и не слышат, когда я в состоянии покоя.

Я не говорю слово «дай», и я не говорю слово «прости».

Старость неизбежна, но я отношусь к ней как к пятому времени года. Это период, когда человек углубляется в воспоминания и уже ничего не может создать, потому что опыта у него больше, чем сил. Это твой последний рубеж. То место, откуда ты уже не вернешься назад, только к смерти.

Что такое кладбище? Это такая коммунальная квартира, в которую переселяешься после смерти. Но это не значит, что там будут греметь кастрюли или играть рояль. Про рояль вы совсем обольщаетесь. Рояль — это неплохо. А ломом по голове не хотите?

Мы все избалованы молодостью. Когда я вижу людей своего возраста, мне кажется, они старее меня. Тяжелее, грузнее. И думаю: неужели я такой же?

Ночь — это время воспоминаний, подведения итогов. Засыпая, вы либо планируете будущее, либо вспоминаете прошлое — но вы не живете. Поэтому, если вам ночью не спится и вас мучают всякие мысли, хочу вам сделать предложение: зажгите себе уютную настольную лампу, начните жить. Когда мне, например, не спится, я включаю лампу, ставлю чайник, ем, пью. Печеньице, может быть, или квашеная капуста, или вареное яйцо, а то и суп, в конце концов. Но дело даже не в том, что именно я ем в этот момент, а в том, что я продолжаю жить.

Есть у меня такая картинка из детства. Это было лето, картофельное поле, и вдруг пошел дождь. Отец снял плащ и держал, как зонтик. Мы бежали домой, и я ему все время кричал: «Не беги, я не успеваю!» А дождь собирался в огромные лужи под ногами. Я помню, что я тогда очень устал и злился на папу, хотя был совсем маленький, что он бежал так быстро и такими большими шагами, что мне вместо одного папиного шага надо было сделать четыре. Вообще детская голова не держит сюжетов. У детей остаются только всполохи памяти. Ни романов, ни повестей. Только эскизы и многоточия.

Я не хочу жить, если все мое поколение умрет, мне здесь делать нечего.

Слезы свойственны даже животным. Это признак жизни, признак чувственности, признак восприятия мира. Поэтому плачьте все, пока не помрете. Плачьте и мужчины, и женщины, ведь слезы не признак пола.

Дурное настроение у меня бывает даже в толпе людей под фейерверками в праздничный день.

Любой разговор, тем более публичный, должен быть полезным. Он может быть удручающим, античеловечным или агрессивным, но от него должна быть польза. Иначе это п*.

Мне нравится слово «вдруг».** Он вышел за дверь — и вдруг...

В моих фильмах есть правило: никаких постельных сцен. Если дети увидят, как я занимаюсь сексом, их может стошнить

Вот здесь, в голове, у меня дырка. Ее заткнули пластмассовой пробкой, чтоб мозги не выпали, и теперь, когда я пою, пробка начинает вибрировать.

Продюсеры называют меня бесстрашным, но вы ведь знаете, какими лжецами бывают эти продюсеры.

Хотите называть меня психом — пожалуйста. Главное не называйте меня дураком.

После того как я сделаю какой-то трюк, я всегда смотрю в камеру. Люди должны понимать, что все, что они только что увидели, сделал я, а не дублер. По этой же причине я всегда показываю неудачные дубли. Выходя с фильма типа «Крамер против Крамера», люди никогда не будут говорить: «Ты представляешь, он снимался в той постельной сцене без дублера». Но боевики — дело другое. Выходя с них, люди говорят: «Ты представляешь, он сделал это сам — и жив!»

Страх живет во мне, пока камера выключена. Как только камера заработала, я готов на все.

Я мог стать самым известным на свете врачом, а стал самым известным на свете пациентом.

Один доктор сказал мне: «вы же убиваете себя. Может, пора остановиться? Но меня вы все равно не послушаете, задайте себе этот вопрос сами». Я прислушался к его совету и действительно задал себе такой вопрос. До сих пор не знаю, что ответить.

Раньше я думал, что, не сломав пару костей, хорошего кино не снять. Теперь мне кажется, это все же возможно.

Что, я уже снялся в ста двух фильмах?

Я бы хотел стать азиатским Робертом Де Ниро, если можно.

В мюзиклах или высокотехнологичных спецэффектах мы, китайцы, никогда не побьем американцев. Но кое в чем... Мы как-то говорили со Спилбергом, и я все восхищался сценой из «Парка Юрского периода», где люди и динозавры вперемешку сняты движущейся камерой. А он говорит: «Ну это же очень просто, Джеки. У меня мощные компьютеры. Скажи лучше, как ты снял тот прыжок в „Доспехах Бога“?» Я говорю: «Очень просто: включаешь камеру, прыгаешь, снято».

Американские каскадеры очень умны. Они постоянно думают о безопасности, и если им надо пролететь в кадре на машине, они просчитывают все — скорость, расстояние. А вот мы в Гонконге считать не умеем. Все наши действия — это предположение. Если у тебя хватает храбрости — ты просто делаешь то, что задумал, и все.

Все хотят быть суперменами, а он, кажется, просто хотел быть человеком.

Я хочу, чтобы меня запомнили таким, каким запомнили Бастера Китона — веселым и бесстрашным.

Слава — невыгодный товар: стоит дорого, а портится быстро.

Не надо пытаться быть таким же, как я. Лучше изучайте программирование.

В моих фильмах есть правило: никаких постельных сцен. Если дети увидят, как я занимаюсь сексом, их может стошнить.

Уборка — это гораздо более творческий процесс, чем принято думать.

Я ем все, что мне хочется. Если съем мороженое — просто буду тренироваться на 20 минут дольше.

Тот, кто принял кока-колу и услышал рэп, никогда не вернется к традиционной культуре.

Старики в китае все еще считают, что вместе с пищей в желудок к ним попадает обычная уличная пыль, которая покоится там до тех пор, пока ты не смоешь ее гусиной кровью. Но это же чушь, чушь! В моем детстве все вокруг говорили, что, если я хочу поумнеть, мне надо есть свиные мозги. И я ел, потому что хотел поумнеть.

У меня есть собака и целая свора кошек. Жена постоянно говорит: «Ты тратишь на зверей больше денег, чем на меня».

Деньги еще никого не смогли воспитать правильно.

Когда мне тоскливо, я смотрю кино с Брюсом Ли.

Любого, кто лучше меня, я считаю образцом для подражания.

Иногда мне хочется сыграть негодяя. Тогда, наконец, появится первый фильм, в котором меня убьют.

Никогда не знаешь, в какой момент твое тело скажет тебе «стоп».

Если бог существует, то, надеюсь, на Страшном суде он примет во внимание, что я просто хотел делать людей счастливыми.

Есть у меня одна проблема: я ненавижу насилие.

Джеки Чан? Да это же просто миф.