"Здесь ты никто" ч.5
День за днем, месяц за месяцем, год за годом, как собаку на поводке тебя будут водить, возить по нуждам следствия. Ты – собственность следствия. Здесь ты – никто. Камера – конура, баланда, которую не станет есть собака, неизменные наручники на руках при каждом выходе. Медленно, но верно ты начинаешь чувствовать себя рабом системы, ты –материал. За счет тебя система живет, вся эта свора получает зарплату, премии, повышение по службе и все лавры в случае успешного исхода начатого против тебя уголовного дела. Я пытался хотя бы приблизительно подсчитать, какие же деньги выделяет государство на функционирование этого молоха. Следствие по моему делу шло полтора года. В группе следователей работало пять человек, все получали зарплату и командировочные. Группа работников ФСБ и ОРБ, курировавшая дело, состояла минимум из четырех человек. Это те, кого я видел постоянно. Один из них присутствовал на суде вплоть до приговора. Еженедельные этапирования по разным КПЗ, оплата бензина, зарплата конвою. Содержание в СИЗО. Зарплата судьи, зарплата гособвинителя, привлечение на каждое судебное заседание спецподразделения ОМОН (в связи с моей особой опасностью). Боевик как-никак! Итого: за два с половиной года этого псевдорасследования государство выложило явно не один миллион рублей. Самое удивительное, но деньги ушли на то, чтобы осудить невиновного человека.
И сколько нас таких? Система не упускает ничего из своих цепких лапок. Я задаюсь вопросом: если бы следствие, потратив за полтора года такие средства, в итоге оказалось несостоятельным, кто-нибудь из этих великолепных "инспекторов Лестрейдов" получил бы свои лавры или оказался бы за дверьми своей кормушки? В один из первых дней ареста меня привезли в Генпрокуратуру. В кабинете сидел улыбчивый парень в спортивном костюме.
– Следователь Петухов, – представился он, улыбаясь. Начался непринужденный разговор.
– Нет смысла запираться, – сказал следователь, светясь улыбкой. – У нас есть твоя фотография с места событий, плюс тебя опознал один из боевиков, участвовавших в этом рейде. Что скажешь?
– Скажу, что это полный бред, – улыбнулся я в ответ.
– Ну вот, тебе самому смешно, – парировал улыбчивый. Разговор выглядел вполне миролюбиво, и мне показалось, что сейчас всё выяснится, парень в добродушном настроении извинится за всех своих коллег, доставивших мне столько неприятностей за последние дни. Но разговор возвращался к начатому снова и снова.
– Давайте посмотрим эту фотографию, наверняка, это какая то ошибка, – предложил я. Петухов как-то смешался.
– Увидишь, увидишь в своё время... Ты готов к очной ставке?
– Я так понимаю, это кто-то должен увидеться со мной? – поинтересовался я у Петухова.
– Да, тебя опознали, и мы хотим провести это следственное действие.
В голове промелькнуло: «А вдруг это действительно ошибка? Нет никакого заказа, так совпало. Действительно, обстановка не совсем спокойная. Борьба с терроризмом, последние события. Ну, всякое бывает? Возможно, меня банально с кем-то перепутали?»
За окном светило ласковое южное солнце. Здание, где располагалась Генпрокуратура, в недавнем прошлом было санаторием какого-то ведомства. Все комнаты-кабинеты ещё напоминали о размеренной жизни отдыхающих, но интерьер уже отдавал официозом. С примесями воздуха, который бывает в санаториях, но уже чувствовался дух казёнщины. За окном – южные эвкалиптовые деревья, под ними – маленькое уютное кафе. Люди мирно пили своё пиво, шашлычник-кавказец суетился вокруг мангала в белом поварском колпаке. Всё было так близко и просто. Спуститься по лестнице два этажа – и ты в мирном курортном городе. Но это уже было невозможно, ты не распоряжаешься своим временем, своей жизнью. Ты в руках системы. Остается только ждать.
Опять грязная камера КПЗ. Так это не сочетается с курортным городом! Там, наверху, –жизнь, здесь, в подвале без окон, – отстойник для отверженных. Суетливые сокамерники – это Кавказ, горячая кровь, постоянное движение – греют кипяток на "дровах", в камере нет электрических розеток. Скручивают бумагу, в неё заворачивают полиэтиленовый пакет. Несколько слоев такого рулета – и через минут 20 кипяток готов. Правда, есть издержки, в камере без окон вытяжка не справляется с этим угарным дымом, сидишь в чаду. Ну чем не подобие ада? Прошел месяц, может, уже два, никак не могу привыкнуть к специфике жизни в тюрьме. Суета. Больше всего устаешь от суеты. Здесь кто-то всегда не спит. Камеры переполнены, мест на всех не хватает. Крик, шум, круглосуточно орет радио, перекрикивания через окна камер СИЗО. Дым, не проветриваемый дым от сигарет. Курят все, как перед расстрелом. Броуновское движение в пределах одной камеры, наглядное пособие. Каждый раз, возвращаясь с этапа, ты морально подавлен, твоё дело пополняется всё новыми и новыми бумажками. Одной папки уже не хватает, вожу целую сумку бумаг. Восстановить силы почти не удается, следствие выматывает. Жуткое напряжение. Ты должен доказать, что не верблюд, только до этого никому нет дела, грузят, пока последнее перышко не сломает тебе спину. Мне ничего не говорят по существу второй месяц.
Отдельные фразы, куча ненужных экспертиз и уверения в том, что следствие располагает. Дал исчерпывающие показания, вспоминал всё буквально по месяцам, по неделям: где был, куда ходил, с кем встречался 13 лет назад. По дням вспомнить уже проблематично, но пришлось собирать в памяти всё по крупицам. В один из дней опять вывезли в здание бывшего санатория, предупредили, весело улыбаясь: «Едем на очную ставку. Ты готов к очной ставке?» Обрадовался: наконец-то хоть какое-то прояснение в этом нелепом обвинении. Давно ждал этого момента в надежде, что наконец всё выяснится. В углу за столом сидит небритый кавказец с впалыми щеками. Старый потрепанный свитер, несмотря на жаркую летнюю погоду, помятый усталый вид сразу бросились в глаза. Около окна, по бокам сидят двое, один в белой рубашке с короткими рукавами, второй в костюме при галстуке. По каменным лицам безошибочно определил – это доблестные сотрудники госбезопасности. Не знаю уж, почему, но есть на их челе неизгладимый отпечаток причастности к этой организации. Расселись по местам. В середине комнаты – следователь за большим столом, у окна – двое одинаковых с лица, у противоположной от них стены – адвокат, напротив стола следователя – я и кавказец, разделенные маленьким столиком.
Процедура началась. Стандартные вопросы, фамилии, знакомы ли раньше, имеете ли неприязнь и так далее. В общем, всё для соблюдения внешней проформы. Затем началось самое интересное, что уже колышется в рамках закона, норовя выплеснуться при первом удобном случае.
– Знаете ли вы этого человека? Расскажите, где и при каких обстоятельствах виделись с ним, – обратился следователь к кавказцу.
Кавказец оживился.
– Этого человека я знаю! Он был с нами. Я видел его в группе Басаева. Первый раз ещё в лесу под Шали. Я проходил мимо и обратил внимание на человека славянской внешности. Он был в группе боевиков. Я спросил у них: «Кто это?» Они сказали: «Это наш брат, он принял нашу веру и теперь с нами».
– Как он выглядел в тот момент? – уточнил следователь.
– Он выглядел так же, как и сейчас, только тогда у него были небольшие усы. Вечером этого же дня я видел, как он загружался с группой в один из КАМАЗов. Его называли Ломали.
– Уточните, в какой по счету КАМАЗ садился этот человек? – вмешался адвокат.
– Это был первый КАМАЗ, – ответил кавказец.
– Было ли у Идобаева в руках оружие? – продолжал допрос следователь. Я напрягся, посмотрел на адвоката, потом на следователя. Я не понимаю ничего в процедуре очной ставки, но мне показалось странным, что следователь называет мою фамилию. Адвокат возмутилась:
– Я думаю, фамилию Вы должны уточнить у того, кого допрашиваете в качестве свидетеля обвинения!
– Ой! – улыбнулся следователь своей улыбкой-змейкой.
– Прошу прошения, итак, я продолжаю допрос. Когда и при каких обстоятельствах вы ещё видели... этого человека?
– Э.. Ещё… – замялся кавказец.
В углу, где сидели двое из ларца, произошло заметное движение. Кавказец покосился на этот угол. Один из конторы сидел почти рядом с кавказцем, буквально в метре, он пристально посмотрел на него, недвусмысленно сжимая кулаки. По его взгляду можно было прочитать многое, не было там только пощады. Кавказец в доли секунды считал эту информацию с лица сотрудника. Поёрзал на стуле и начал.
– Ещё я видел этого Идобаева-Ломали в больнице на втором этаже. Он шел в группе боевиков, которая вела летчиков на расстрел. В этой группе был сам Басаев Я сам в это время был ранен и лежал на лестничном пролете между первым и вторым этажом. Они спускались по лестнице всей группой, и я опять увидел этого человека...
– Что скажете? – обратился ко мне следователь, улыбка-змейка не сходила с его лица. Помимо его чертовых огоньков в глазах, с тех пор, как я увидел его при первом допросе, в особенностях его лица я разглядел ещё и эту змейку. Эти черты в нем проявлялись, когда происходило какое-то действо. Он был похож на расшалившегося школьника, когда тот подкладывает кнопку на стул учителя, предвкушая эффект от содеянного.
– Что скажете Соколов? – повторил он вопрос.
Меня как оглушило. Вся кровь прилила к голове, было ощущение, что она сейчас лопнет.
– Слушайте, – сказал я, – это переходит всякие границы. То, что тут наговорил этот невменяемый, можете подсовывать кому-нибудь другому. Вы вообще понимаете, что шьете? Это полный бред! Я не знаю этого человека, я никогда не был ни то, что в Буденовске, но и вообще на Кавказе. Помимо прочего, даже живя в России, не имел среди своих знакомых ни одного выходца из ваших краев.
Адвокат включился в нашу размеренную беседу и уточнил детали.
– Скажите, – обратился к кавказцу, – а в чем был одет мой подзащитный, когда вы видели его?
Кавказец опять покосился на крепких ребят у окна.
– Стойте, стойте! – засуетился следователь. Вопрос снимается как не существенный.
– Позвольте! – удивился мой защитник.
– Всё. Вопрос закрыт, я занес в протокол, – поспешил оповестить нас виртуоз допросов.
Шоу кончилось. Теперь стало ясно, что было в арсенале следствия для моего ареста. Но это ещё ничего не значит. Чего мне бояться? Показания какого-то гавнюка, неизвестно чем "купленного" спецслужбой. Может, страхом, может, обещаниями, а, скорее, и тем и другим. Самое поганое, что оставило неизгладимый отпечаток, – так это способность этой конторы договариваться даже с террористами. Нужно им обделать дельце... В общем, видимо, их негласный девиз: для достижения цели все средства хороши. Вспоминаю все их усилия, и теперь мне многое становится ясно. Никогда не мог бы себе представить, что безопасность страны опускается до такой мерзости. Всё это напоминало возврат к печальному прошлому. На своей шкуре почувствовал, что пережили люди, оказавшиеся в цепких лапках НКВД. Попав в тюрьму, ты видишь работу системы изнутри. Всю её гниль, её истинное лицо.
Наверное, поэтому те, кто попал сюда, так гонимы государством. Государство устраивает этот прогнивший насквозь механизм. Он работает по накатанной, он перемалывает судьбы и жизни. С виду он работоспособен и даже блестящ. Но гнилая сущность его прорывается наружу, и рано или поздно, но все увидят его мерзость. Наверно, поэтому все, кто попал в тюрьму, берутся под специальный надзор. Они должны быть на виду, они вечные рабы системы.
– Ты сидел? Тут недалеко от твоего дома произошло преступление. Как раз твоя статья. Чего тебе бояться? Ты был там, ну возьми на себя, тебе всё это знакомо. Ты же понимаешь, не возьмешь сам, всё равно повесим на тебя, – говорит где-нибудь в эту минуту бывшему зеку какой-нибудь районный опер или участковый.
Какая социальная реабилитация после лагерей? Только надзор! Ты враг государству. Ты видел подлинное лицо системы. Состояние опустошенности, в душу откровенно нагадили. Перед глазами сцена сегодняшнего дня. Время идет. Бумажка к бумажке, дело пухнет, любой писатель позавидует такой производительности труда. Следователь – это трудоголик бумажного фронта. Вся его жизнь проходит в приписках - отписках и ловких искажениях сказанного тобой на допросах. Там, где надо, добавил, где не надо – убавил. Сила убеждения на допросах. Не хватает силы убеждения – применяем физическую. И через какой-то промежуток времени ты начинаешь сомневаться: а уж действительно не подонок ли ты уже с момента рождения. Это наваждение, но день ото дня, на протяжении полутора лет, тебе вдалбливают в голову: ты виноват, ты, ты, ты. Потеряв силы моральные и физические, ты начинаешь сомневаться в себе. Черт возьми! А может, как в том фантастическом фильме с Шварценеггером "Вспомнить всё", я был стерт из своей собственной памяти? Все окружающие тебя авторитетные государственные мужи, следователи, прокуроры, опера, уфсиновские сотрудники – все убеждают тебя в твоей виновности, все, как могут, каждый на своем месте.
Начал знакомиться с томами уголовного дела. 130 томов, минимум по 250 страниц каждый. Экспертизы, протоколы, показания свидетелей, показания потерпевших, видеосъемка событий, фотографии. Гриф "совершенно секретно" действительно есть, о чем стоит умолчать. Когда-нибудь дотошный историк, в очередную оттепель, копаясь в архивах ФСБ, поднимет эти документы, и, обнародовав, удивит достопочтимую публику очередной сенсацией. И только тогда мы узнаем, что люди, стоявшие в тот период у власти, были тираны, диктаторы и просто палачи. А пока архив закрыт, и современник, если и видел, то быстро забыл. Может, и не забыл, а просто не заметил. Может, находится под обаянием очередного лидера нации и народных масс. Всё может быть в этой жизни.
