Серия «Бумеранг возвращается»

Один из репортёров — высокий мужчина с идеальной причёской и выражением лица, которое говорило: «Я знаю, как вам жить» — вышел в прямой эфир.

— Мы находимся перед зданием ООН, — произнёс он с пафосом, который обычно используют для объявления конца света. — Здесь собрались радикальные группы, выступающие против научного прогресса. Эти люди, — он сделал жест в сторону толпы, — считают, что некие странные организмы, обнаруженные в ходе исследований, обладают… — он сделал паузу, чтобы придать словам вес, — …правами.

Он произнёс «правами» так, будто говорил «заразой».

— Они утверждают, что наука должна отказаться от экспериментов, — продолжал он. — Но мы понимаем, что подобные требования — прямой путь к регрессу. К мракобесию. К отказу от будущего.

Он повернулся к камере чуть ближе, чем было нужно.

— И самое тревожное, — сказал он, понижая голос, — это человеконенавистнические настроения, которые мы наблюдаем в этой толпе. Да, вы не ослышались. Эти люди любят животных настолько сильно, что начинают ненавидеть людей. Это опасно. Это угрожает обществу.

Он сделал паузу, чтобы зрители успели ужаснуться.

— Я считаю, — сказал он, — что правительство должно принять жёсткие меры по отношению к этим выродкам. Да, именно так. К выродкам, которые ставят животных выше человека. Мы не можем позволить им диктовать нам, что считать прогрессом.

Он улыбнулся в камеру — профессионально, холодно.

— Оставайтесь с нами. Мы продолжаем следить за ситуацией.

Другие журналисты не отставали.

— Эти люди выступают против науки, — говорила женщина с микрофоном, стоя на фоне плакатов. — Они требуют остановить исследования, которые могут спасти миллионы жизней. Они называют это гуманизмом. Но разве гуманизм — это отказ от прогресса?

— Они мешают работе международных организаций, — говорил третий. — Они провоцируют беспорядки. Они угрожают стабильности.

Слово «угрожают» он произнёс с удовольствием, как будто пробовал на вкус.

Зоозащитники пытались перекричать журналистов, но их голоса тонули в эфирных потоках.

— Мы просто хотим, чтобы их услышали! — кричала женщина с плакатом. — Они живые! Они чувствуют!

— Вы слышали? — тут же подхватил один из репортёров. — Они утверждают, что эти организмы чувствуют. Это уже религиозный фанатизм.

Толпа гудела, как огромный улей, в который кто‑то сунул палку.

В это время, в нескольких кварталах отсюда, в здании министерства внутренних дел, министр сидел за массивным столом, уставленным мониторами. На экранах — прямая трансляция с площади, графики, отчёты, прогнозы.

Министр выглядел так, будто его собрали из деталей разных людей: немного усталости, немного раздражения, немного уверенности, что он всегда прав.

— Что у нас? — спросил он, не отрывая взгляда от экрана.

— Толпа растёт, — сказал помощник. — Журналисты уже называют их угрозой прогрессу.

— Хорошо, — кивнул министр. — Это создаёт нужный фон.

Он сделал глоток кофе, который давно остыл.

— Они собираются мирно, — осторожно заметил другой помощник.

Министр посмотрел на него так, будто тот предложил признать существ разумными.

— Мирно? — переспросил он. — Мирно — это когда они сидят дома и молчат. Всё остальное — нарушение порядка.

Он нажал кнопку на столе

-Соедините меня с командованием спецподразделения.

Через секунду на экране появился человек в форме.

— Готовы к приказу, сэр.

Министр откинулся в кресле.

— Направьте спецназ на площадь. Задача — разогнать толпу. Быстро, чисто, без лишнего шума. И… — он сделал паузу, — …постарайтесь, чтобы камеры сняли только то, что нужно.

— Понял, сэр.

Экран погас.

Министр снова посмотрел на трансляцию. Толпа всё ещё стояла, держала плакаты, кричала, надеялась.

— Прогресс, — сказал он тихо, — требует жертв.

Он сказал это так, будто произносил молитву.

Продолжение следует.

На одном из экранов существо сидело в комнате, похожей на детскую игровую. Оно перебирало разноцветные кубики, складывая их в башню. Башня падала — существо улыбалось. Башня росла — существо улыбалось. Оно улыбалось всегда, как будто само существование было для него поводом для тихой радости.

Иногда оно поднимало глаза к камере и делало лёгкое движение рукой — не жест, не знак, а что‑то вроде приветствия. Или просьбы. Или попытки объяснить то, что объяснить невозможно.

Ученые смотрели на это так, как смотрят на интересный, но бесполезный феномен природы.

Председатель совета поднялся. Его лицо было таким, каким становятся лица людей, которые слишком долго объясняют очевидные вещи тем, кто не способен понять.

— Коллеги, — произнёс он голосом, в котором не было ни тени сомнения. — Мы собрались, чтобы определить статус этих организмов. Вопрос исключительно научный: признаём ли мы их разумными?

Он сделал паузу. Пауза была ритуальной, как взмах дирижёрской палочки перед началом симфонии.

— Я считаю, — продолжил он, — что подобное признание преждевременно. Их поведение… — он кивнул на экран, где существо мягко улыбалось, — …не свидетельствует ни о каком интеллекте. Скорее о биологической аномалии, которую мы обязаны изучить.

Внутри него что‑то удовлетворённо щёлкнуло: мысль была сформулирована, позиция обозначена.

Худощавый мужчина с нервными пальцами поднял руку.

Если я скажу что‑то умное, меня наконец заметят. Может, дадут грант. Или хотя бы перестанут путать с лаборантом.

— Мы используем собак, обезьян, дельфинов, — сказал он. — Они демонстрируют куда более сложные реакции, но это не мешает нам применять их в исследованиях. Почему же мы должны делать исключение для этих? Потому что они улыбаются? Это эстетика, а не аргумент.

Он подумал, что сказал что‑то остроумное, и внутренне улыбнулся. Никто не заметил.

Женщина в строгом костюме поправила очки.

Если мы признаем их разумными, все мои исследования пойдут коту под хвост. А я не для того работала двадцать лет, чтобы какой‑то улыбающийся инопланетный червяк разрушил мою карьеру.

— Их реакция уникальна, — сказала она. — Это шанс. Мы не можем позволить эмоциям вмешиваться в науку.

Слова ложились ровно, уверенно, как кирпичи в стену, которую они строили вокруг собственной совести.

И только один человек не вписывался в эту ровную кладку.

Он поднялся медленно, будто борясь с тяжестью, которую несёт только тот, кто ещё способен сомневаться.

— Вы говорите о них, как о материале, — тихо произнёс он. — Но вы даже не пытаетесь понять, что стоит за их поведением. Они улыбаются — да. Но это не значит, что они не чувствуют. Или что не осознают. Мы не знаем, что для них значит жест. Улыбка. Движение руки. Мы не знаем ничего.

Он оглядел коллег. В его взгляде было не обвинение — отчаяние.

— Если они разумны, но выражают это иначе… мы совершаем преступление. И история нас не простит.

В зале повисла тишина. Но это была не тишина сомнений — это была тишина раздражения.

Председатель поднял бровь.

— Ваши эмоциональные заявления неуместны. Совет не обязан слушать субъективные фантазии. Покиньте зал.

Охрана подошла почти незаметно. Ученый не сопротивлялся. Он лишь оглянулся на экран, где существо всё так же мягко улыбалось, будто прощаясь.

Дверь закрылась за ним тихо, как крышка ящика, в который складывают ненужные вещи.

Коридор был длинным, пустым и пах чем‑то между кофе и дезинфицирующим средством. Двое учёных шли рядом — тот самый худощавый и женщина в строгом костюме.

— Ты думаешь, он правда верит в то, что говорил? — спросил мужчина.

— Конечно, — ответила женщина. — Некоторые мечтатели не могут избавиться от детских представлений о розовых пони. Их хлебом не корми, дай только блеснуть гуманизмом, как они его понимают.

— Жаль, — вздохнул он. — С такими аномалиями сложно работать.

— Зато легко увольнять.

Они оба засмеялись — тихо, почти вежливо. Смех был похож на звук, который издаёт автоматический дозатор мыла.

— А эти существа… — мужчина кивнул в сторону зала. — Ты правда считаешь, что они неразумны?

Женщина задумалась.

Если признать, что они разумны, придётся признать, что мы — чудовища. А я не чудовище. Я учёный. Это разные вещи.

— Я считаю, что разум — понятие относительное, — сказала она. — А удобство — абсолютное.

Они пошли дальше. Их шаги эхом отдавались в пустом коридоре, как будто здание само смеялось над

Продолжение следует.

Орлов поднял бровь.

— На экран.

Через секунду центральный дисплей ожил. На нём медленно вращалась планета, окутанная мягким серебристым сиянием. Две луны — одна крупная, другая крошечная — словно сопровождали её, как два стража. Атмосфера выглядела плотной, но не мутной; поверхность — зелёной, местами синеватой, с широкими массивами лесов.

— Живая, — тихо сказал кто‑то из экипажа.

Орлов молчал. Он видел сотни миров, но в этой планете было что‑то… притягательное. Слишком гармоничное, слишком спокойное для неизведанного сектора.

— Запускаем спектральный анализ. И готовим десантный модуль, — произнёс он наконец. — Мы сюда не просто так попали.

Через два часа посадочный модуль «Пилигрима» отделился от корабля и начал снижение. Внутри находилась группа быстрого реагирования — десантники, экипированные по всем протоколам: тяжёлые скафандры, гермошлемы, оружие на магнитных креплениях.

Командир группы, лейтенант Марк Дорн, проверял показатели на запястном планшете. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась привычная боевая собранность:

— Проверка связи. Проверка фильтров. Оружие на предохранителе, но готовность первая. Не расслабляться. Планета неизвестная, флора неизвестная, фауна неизвестная. Работаем по уставу.

— Как будто мы когда‑то работали иначе, — буркнул один из бойцов, сержант Келлер.

Модуль слегка тряхнуло — вход в атмосферу. Сквозь иллюминаторы пронеслись полосы огня, затем всё стихло. Под ними раскрывался ландшафт: густые леса, похожие на земные, но с более тёмной, насыщенной зеленью; широкие равнины; блестящие нити рек.

— Красиво, — тихо сказала боец Рейес. — Даже слишком.

Модуль мягко сел на небольшую поляну. Гидравлика шипнула, люк медленно опустился, выпуская наружу холодный, влажный воздух.

Десантники вышли цепью, оружие наготове.

Лес вокруг был тихим, но не мёртвым — скорее, внимательным. Как будто сама планета наблюдала за ними.

— Анализ атмосферы, — приказал Дорн.

Рейес установила портативный сканер. Через минуту прибор издал короткий сигнал.

— Капитан, данные готовы. Атмосфера… пригодна для дыхания. Кислород, азот, следовые газы в пределах нормы. Никаких токсинов.

— Снимаем шлемы? — спросил Келлер.

— Пока нет, — отрезал Дорн. — Сначала осмотрим периметр.

Они двинулись вперёд, осторожно раздвигая ветви. Лес был странно тих — ни птиц, ни насекомых. Только лёгкий шелест листвы.

И вдруг — движение.

Что‑то маленькое, пушистое, серо‑белое, выскользнуло из‑за дерева и замерло, глядя на людей огромными тёмными глазами. Оно было ростом примерно до колена взрослого человека, с короткими лапами и длинным хвостом, пушистым, как у лисы.

Существо наклонило голову, будто изучая их.

— Контакт! — выкрикнул Келлер, вскидывая оружие.

— Не стрелять! — рявкнул Дорн так резко, что даже лес будто вздрогнул. — Никто не стреляет, пока я не скажу.

Существо сделало шаг вперёд. Потом ещё один. Оно подняло передние лапки — не угрожающе, скорее… приветственно.

— Оно не проявляет агрессии, — сказала Рейес, понижая голос. — И… кажется, понимает, что мы его изучаем.

— Понимает? — фыркнул Келлер. — Оно просто зверушка.

Но зверушка вдруг издала тихий, мелодичный звук — что‑то среднее между щебетом и мурлыканьем. И повторила его, глядя прямо на Дорна.

— Оно… общается, — прошептала Рейес.

Дорн медленно опустил оружие.

— Берём одного с собой. Осторожно. Без резких движений.

Существо не сопротивлялось. Оно позволило взять себя на руки, словно понимало, что его ждёт что‑то важное.

На борту «Пилигрима» его поместили в изолированный отсек для биологических образцов. Существо спокойно сидело на мягкой подстилке, перебирая лапками воздух.

Учёные наблюдали за ним через прозрачную перегородку.

— Оно не проявляет признаков стресса, — сказала биолог Кэрри Лоусон. — Пульс ровный. Дыхание спокойное. Поведение… осознанное.

— Осознанное? — переспросил Орлов.

— Да. Оно реагирует на речь. Слушает. Пытается повторять звуки.

И действительно — существо тихо произнесло что‑то похожее на «ло‑ло‑ло», копируя интонацию Лоусон.

Все замерли.

— Оно обучаемо, — прошептал Орлов. — И быстро.

Но в этот момент раздался резкий металлический скрежет. Один из грузовых манипуляторов, проходивший техобслуживание, неожиданно сорвался с крепления и упал прямо на край изолированного отсека.

Существо не успело отскочить — его задело тяжёлой панелью.

— Чёрт! — выкрикнул техник. — Оно ранено!

Но существо… не кричало. Не извивалось. Оно просто лежало, глядя на людей всё теми же спокойными глазами.

И тихо произнесло:

— Не… больно.

Лоусон побледнела.

— Оно… говорит.

Орлов смотрел на маленькое пушистое создание, которое не должно было знать человеческих слов, но каким‑то образом уже их произносило.

И впервые за всю экспедицию он почувствовал не просто интерес — а тревогу.

Продолжение следует.