Бумеранг возвращается⁠⁠

Глава 2.

Зал заседаний ученого совета выглядел так, будто его строили люди, уверенные, что истина любит простор, стекло и хорошую вентиляцию. Высокие стены, стеклянный потолок, через который просачивался бледный свет, и длинный стол, за которым сидели люди, привыкшие считать себя архитекторами будущего. Воздух был сухим, как будто его фильтровали от любых эмоций.

На стенах — экраны. На экранах — существа.

Они сидели неподвижно, с огромными глазами, в которых не отражалось ничего человеческого. Они не проявляли активности при уколах. Почти не реагировали на надрезы. Не обращали внимание на открытые раны. Иногда они улыбались — мягко, почти приветливо. Иногда поднимали руки, словно приглашая продолжить эксперимент. Иногда наклоняли голову, будто приветствуя удар. Их жесты были настолько спокойны, что от этого становилось тревожно.

На одном из экранов существо сидело в комнате, похожей на детскую игровую. Оно перебирало разноцветные кубики, складывая их в башню. Башня падала — существо улыбалось. Башня росла — существо улыбалось. Оно улыбалось всегда, как будто само существование было для него поводом для тихой радости.

Иногда оно поднимало глаза к камере и делало лёгкое движение рукой — не жест, не знак, а что‑то вроде приветствия. Или просьбы. Или попытки объяснить то, что объяснить невозможно.

Ученые смотрели на это так, как смотрят на интересный, но бесполезный феномен природы.

Председатель совета поднялся. Его лицо было таким, каким становятся лица людей, которые слишком долго объясняют очевидные вещи тем, кто не способен понять.

— Коллеги, — произнёс он голосом, в котором не было ни тени сомнения. — Мы собрались, чтобы определить статус этих организмов. Вопрос исключительно научный: признаём ли мы их разумными?

Он сделал паузу. Пауза была ритуальной, как взмах дирижёрской палочки перед началом симфонии.

— Я считаю, — продолжил он, — что подобное признание преждевременно. Их поведение… — он кивнул на экран, где существо мягко улыбалось, — …не свидетельствует ни о каком интеллекте. Скорее о биологической аномалии, которую мы обязаны изучить.

Внутри него что‑то удовлетворённо щёлкнуло: мысль была сформулирована, позиция обозначена.

Худощавый мужчина с нервными пальцами поднял руку.

Если я скажу что‑то умное, меня наконец заметят. Может, дадут грант. Или хотя бы перестанут путать с лаборантом.

— Мы используем собак, обезьян, дельфинов, — сказал он. — Они демонстрируют куда более сложные реакции, но это не мешает нам применять их в исследованиях. Почему же мы должны делать исключение для этих? Потому что они улыбаются? Это эстетика, а не аргумент.

Он подумал, что сказал что‑то остроумное, и внутренне улыбнулся. Никто не заметил.

Женщина в строгом костюме поправила очки.

Если мы признаем их разумными, все мои исследования пойдут коту под хвост. А я не для того работала двадцать лет, чтобы какой‑то улыбающийся инопланетный червяк разрушил мою карьеру.

— Их реакция уникальна, — сказала она. — Это шанс. Мы не можем позволить эмоциям вмешиваться в науку.

Слова ложились ровно, уверенно, как кирпичи в стену, которую они строили вокруг собственной совести.

И только один человек не вписывался в эту ровную кладку.

Он поднялся медленно, будто борясь с тяжестью, которую несёт только тот, кто ещё способен сомневаться.

— Вы говорите о них, как о материале, — тихо произнёс он. — Но вы даже не пытаетесь понять, что стоит за их поведением. Они улыбаются — да. Но это не значит, что они не чувствуют. Или что не осознают. Мы не знаем, что для них значит жест. Улыбка. Движение руки. Мы не знаем ничего.

Он оглядел коллег. В его взгляде было не обвинение — отчаяние.

— Если они разумны, но выражают это иначе… мы совершаем преступление. И история нас не простит.

В зале повисла тишина. Но это была не тишина сомнений — это была тишина раздражения.

Председатель поднял бровь.

— Ваши эмоциональные заявления неуместны. Совет не обязан слушать субъективные фантазии. Покиньте зал.

Охрана подошла почти незаметно. Ученый не сопротивлялся. Он лишь оглянулся на экран, где существо всё так же мягко улыбалось, будто прощаясь.

Дверь закрылась за ним тихо, как крышка ящика, в который складывают ненужные вещи.

Коридор был длинным, пустым и пах чем‑то между кофе и дезинфицирующим средством. Двое учёных шли рядом — тот самый худощавый и женщина в строгом костюме.

— Ты думаешь, он правда верит в то, что говорил? — спросил мужчина.

— Конечно, — ответила женщина. — Некоторые мечтатели не могут избавиться от детских представлений о розовых пони. Их хлебом не корми, дай только блеснуть гуманизмом, как они его понимают.

— Жаль, — вздохнул он. — С такими аномалиями сложно работать.

— Зато легко увольнять.

Они оба засмеялись — тихо, почти вежливо. Смех был похож на звук, который издаёт автоматический дозатор мыла.

— А эти существа… — мужчина кивнул в сторону зала. — Ты правда считаешь, что они неразумны?

Женщина задумалась.

Если признать, что они разумны, придётся признать, что мы — чудовища. А я не чудовище. Я учёный. Это разные вещи.

— Я считаю, что разум — понятие относительное, — сказала она. — А удобство — абсолютное.

Они пошли дальше. Их шаги эхом отдавались в пустом коридоре, как будто здание само смеялось над

Продолжение следует.