Темный рыцарь⁠⁠

Меня зовут Борис Николаевич Уваров. Для своих — просто Борька-«Сова». Для отдела кадров завода «Красный Октябрь» — инженер-наладчик. А для тех, кто шастает ночами по крышам Приморска… Впрочем, меня здесь быть не может. Меня не существует в сводках.

Мой отец был академиком, светилом физики. Он строил этот город. В смысле, не эти обшарпанные стены, а его душу. Но у нашего государства свои понятия о душе. Когда он отказался подписать какой-то донос на своего коллегу, его исключили из партии, выгнали из института и отправили «инженером по технике безопасности» на тот самый химкомбинат, который он сам когда-то проектировал.

А через год там «случайно» рвануло.

Я не знаю, кто нажал на кнопку. Милиция сказала — халатность. Партийные шишки сказали — «так надо». Но я видел лица людей, которые пришли к нам после похорон. Они не скорбели. Они проверяли, не осталось ли у отца компромата.

Я уехал. Говорят, десять лет в Афгане меняют человека. Врут. Человека меняет не война, а возвращение с войны. Когда ты знаешь, как пахнет смерть, а вокруг тебя люди спорят за колбасу по талонам и боятся сказать лишнее слово в телефонную трубку.

Я вернулся в Приморск богатым. Официально — валютный спекулянт, фарцовщик, цеховик. Для КГБ — «элемент». На самом деле я просто выучился считать чужие слабости. Но каждую ночь я надевал бронежилет, маску и выходил на улицы.

Меня прозвали «Ночной Дозорный». Поначалу надо мной смеялись. «Ряженый», — плевали вслед блатные. Но когда я сдал в КГБ банду «Скопинских» с поличным (подбросив им стволы и вызвав наряд), смеяться перестали.

В городе появилась надежда. Новый следователь прокуратуры, Аркадий Рубцов. Молодой, красивый, с правильным выговором. Он не брал взяток. Он сажал воров в законе пачками, и даже партийные боссы его побаивались. Пресса называла его «Белым мундиром».

Я знал, что рано или поздно такой человек привлечет внимание тех, кто сидит в тени.

И тень пришла.

Его звали Петух. Нет, не по-тюремному, хотя сидел он много. За глаза его звали Клоун. Худой, с вечно мокрыми волосами и шрамом от уха до уголка губ. Он не просил денег. Он говорил: «Хочешь увидеть, как треснет этот ваш совок?»

Он начал с того, что убил управляющего трестом столовых. Прямо в кабинете, заставив его перед смертью съесть собственную премиальную икру ложкой. Потом — взорвал автобус с партийными функционерами, ехавшими на банкет. Он не скрывался, он оставлял записки: «Дозорный, выходи. Поиграем».

Клоун поймал меня на моей же гордости. Он ворвался в горком партии во время награждения Рубцова. Люди в милицейской форме (смесь ОМОНа и ряженых бандитов) перестреляли охрану. Клоун приставил нож к горлу Нины, моей бывшей невесты, которая работала секретарем у Рубцова.

Он дал мне адреса. Два. Сказал: «Твой мусор Рубцов на химкомбинате. Твоя баба на хлебозаводе.

Я ломанулся на хлебзавод. Но на нем оказался Аркадий. Вытащил его из цеха за секунду до взрыва. Но кислотная волна от разорвавшейся емкости попала ему в лицо. Когда он закричал и схватился за щеку, я увидел, как кожа сползает с его черепа, обнажая кость.

А Клоун, сука, отвез Нину на химкомбинат.

Она погибла.

Аркадий выжил. Но лицо его стало похоже на восковую маску, стянутую с черепа. Врачи в военном госпитале сделали что могли, но жить с таким лицом — значит умереть внутри.

Он вышел через месяц. Я нашел его в подвале заброшенного общежития. Он сидел за столом, пил разведенный спирт и подкидывал советский рубль. На одной стороне — герб, на другой — цифра 1.

— Смотри, Боря, — прошепелявил он обожженным ртом. — Раньше судьбу решали в Кремле. А теперь — вот она. Орёл — ты жив. Решка — ты труп. Справедливость?

Он стал мстить. Всем, кого считал виноватым: ментам, что не успели, свидетелям, что промолчали, врачам, что его лечили. Его прозвали «С двойным дном ». Партийные боссы, которые раньше его боялись, теперь молились, чтобы он не пришел к ним с этой монетой.

А Клоун тем временем захватил речной вокзал и два парома с людьми. Один — с партийной номенклатурой и интеллигенцией, другой — с уголовниками, которых этапировали в колонию. Он дал каждому детонатор и сказал: «Взрывайте друг друга к полуночи, или я вас всех утоплю в Неве».

С Двойным Дном нашел семью моего друга, майора милиции Гордеева. Он приставил пистолет к голове его сына, маленького пацана. Я ворвался туда, сбил его с ног, но он упал неудачно. Насмерть.

Я стоял над телом Аркадия Рубцова, Белого мундира, героя, которого обожал город.

В дверях стоял майор Гордеев.

— Что будем делать, Борис Николаевич? — спросил он тихо.

Я посмотрел на монету, зажатую в руке мертвого прокурора. Орёл.

— Если они узнают, что он стал убийцей, — сказал я. — Если они узнают, что «Белый мундир» стрелял в детей, город захлебнется. Клоун выиграет.

— А что скажем?

— Скажем, что это был я. Скажем, что Ночной Дозорный застрелил прокурора и сбежал.

Гордеев кивнул. Ему было больно, но он понимал.

Я вышел на крышу. Внизу выли сирены, люди Клоуна сдавались, потому что ни один паром так и не взорвал другой. Даже уголовники не нажали кнопку.

Я смотрел на город. Они будут искать меня. Меня объявят врагом народа. Прокурор Рубцов останется героем. А я... я стану тенью.

Потому что этот город заслужил правду. Но правда иногда убивает надежду. А надежда — это единственное, что у них есть.

Я шагнул в темноту.

---

Внизу, у подъезда, мальчишка лет десяти спросил у милиционера:

— Дяденька, а правда, что Дозорный — плохой?

Милиционер, старый служака с седыми висками, посмотрел на разбитую луну.

— Иди домой, пацан. Поздно уже.

— А Рубцов? Говорят, он настоящий герой?

— Да, — вздохнул милиционер. — Он был настоящим.