Серия «Загадки истории Древней Руси»

В статье проведен анализ имеющихся письменных источников, повествующих о данном событии, и их сравнение с археологическими данными и реальной топографией и геологией места действия. Показано, что ряд моментов, описываемых в знаменитой летописной Корсуньской легенде, не соответствует реальной обстановке, что заставляет считать ее литературным произведением более позднего времени и настороженно относиться к содержащейся в ней информации. Предложена и обоснована иная картина событий.

Статья является расширением и доработкой одной из глав части 5 книги автора «Занимательные истории времен князя Владимира», вышедшей в 2019 году (Звягин 2019: 155–166).

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: князь Владимир, крещение Руси, Херсонес, Повесть временных лет, Особое Житие Владимира, херсонесский водопровод, «земляной путь»

ВВЕДЕНИЕ

Взятие князем Владимиром Святославичем византийского Херсонеса считается одним из ключевых событий древней истории Руси. Ведь с этого события традиционно отсчитывается начало христианизации русской земли, а стало быть, и ее вхождение в круг европейских держав и европейской культуры.

Поэтому самой истории херсонесской осады в русской исторической науке традиционно было уделено, казалось бы, серьезное внимание. Ни одна работа, посвященная тому времени или теме христианизации, без рассказа об осаде Херсонеса не обходилась и не обходится. Перечислить все упоминания просто невозможно. Кому интересно достаточно подробное перечисление, отсылаю к изданию «Русский исторический сборник. Средневековый Херсонес X-XI вв.».

Однако, если внимательнее проанализировать весь корпус материалов, можно заметить, что в своей основе это просто некритический пересказ содержащейся в Повести временных лет т.н. Корсуньской легенды. Напомним ее:

«Иде Володимеръ съ вои на Корсунь, градъ Гречкыи, и затворишася Корсуняне въ граде. И ста Володимеръ объ онъ полъ града в лимени, въдале града стрелща единого, и боряхуся крепко горожане с ними.

Володимеръ обьстоя градъ, и изнемогаху въ граде людие, и рече Володимеръ к гражаномъ: “аще ся не вдасте, имамъ стояти за 3 лета”.

Володимеръ же изряди воя своя и повеле приспу сыпати к граду. Сим же сыпущимъ, Корсуняне подкопавше стену градьскую, крадяху сыпленую персьть и ношаху к соби в гродъ, сыплющу посреде града; вои же присыпаху боле, и Володимеръ стояше.

И се мужъ, именемъ Анастасъ, Корсунянинъ, стрели, написавъ на стреле: “ кладязи, яже суть за тобою отъ вьстока, из того вода идеть по трубе; копавше переимете воду”. Володимеръ же се слышавъ, възревъ на небо и рече: “аще ся сбудеть се, имамъ креститися”. И ту абье повеле копати прери трубамъ, и переяша воду; и людье изнемогаху жажею водною, и предашася.

И вниде Володимеръ въ градъ и дружина его.

И посла к Володимеръ къ цесареви Василию и Костянтину, глаголя сице: “се градъ ваю славныи взяхъ; слышю же се, яко сестру имаете двою, да аще ея не вдасте за мя, то створю Граду вашему, яко же и сему створихъ”» (Никитин 2006: 150-151).

То есть нам предлагают следующую картину. Владимир приплыл и встал в некой бухте на расстоянии одного полета стрелы от города. Велел воинам возводить насыпь, по которой планировал ворваться на городские стены. Однако горожане устроили подкоп под свои стены и стали через него красть землю из насыпи и ссыпать ее посередь города. После чего некий Анастас послал со стрелою сообщение в лагерь Владимира о том, что к востоку за его лагерем расположены колодцы, по которым в город поступает вода. Владимир эти колодцы перекопал, горожане изнемогли от жажды и сдались. Владимир вошел в город и послал императорам Василию и Константину требование отдать за себя их сестру. Напомню, что по этой версии князь – язычник. Креститься он только пообещал самому себе, если затея с водою удастся.

При этом, почему-то, большинство предпочитает игнорировать наличие несколько иной версии.

«И послаше воеводу своего князя Олга въ Корсуньскому граду князю прошати за собя дщери его. Князь же Корсуньскии велми посмеявся ему, что поганыя сеи творит. Князь же Владимир вборзе собра воеводы своя варяги и словяны и кривичи и болгары и с черными людьми поиде в Корсунь. И осади град, и стоя 6 месяцъ. Из города весть пусти вариженин именем Ижбернъ, и написавъ на стреле и пустив в полкъ варягом и рече: “Донесите стрелу сию князю Владимеру”. И написано на стреле: “Государю князю Владимеру. Приятель твой Ижбернъ писал к тебе, аще стоиши ты с силою под городом годъ или два или 3 не возмешь Корсуня: корабленицы ж приходят путем земляным с питием и с кормомъ во град”. Князь же Владимер, уведав пут варяженином и повесть копати пут земляныи лодиамъ, и по трех месяцах взял град. Князя Корсуньсково и со княгинею поймал, а дщер ихъ к себе взял въ шатер, а князя и княгиню привяза у шатерныя сохи, и съ ихъ дщерию пред ними безаконство сотвори. И по трехъ дьнех повесть князя и княгиню убити, а дщер их за боарина Ижберна дал со многим имением, а в Корсуне наместникомъ постави его.

И не разпусти от себя полков, и посла воевод своих Олга да Ижберна въ Царьград къ царю Констянтину да к Василию прошяти за себя сестры их Анны. “Аще, – рече, – не дадите за мя, то сотворю граду вашему, аки и Корсуню”» (Милютенко 2008: 475–476).

Это так называемое Особое житие Владимира. Основной список этого варианта жития содержится в сборнике XVII века, принадлежавшем купцу Плигину (Плигинский список). Более короткий вариант – в одном из летописных сборников также XVII века (Милютенко 2008: 200).

Казалось бы, такой поздний источник можно не учитывать. Однако в т.н. Распространенным проложным житием имеется рассказ о том, что Владимир, после взятия Херсонеса, отдал дочь корсуньского князя за Ждьберна (здесь варяг назван так), и как потом отправил воеводу Олега, вместе с Ждьберном, в Царьград за Анной (Соболевский 1888: 30). А это уже список XV в. Есть еще два списка этого же Распространенного проложного жития, относящиеся к XVI веку (Милютенко 2008: 183).

Шахматов (и не только он) считал, что за этим рассказом стоит древняя былина о женитьбе Владимира (Шахматов 2011: 51). По оценкам некоторых исследователей конца XIX – начала XX века (Жданов, Халанский, Лобода, Миллер), на которых ссылался Шахматов, «основанiе прiурочить популярный мотивъ о добыванiи невесты къ князю Владимiру надо искать въ историческихъ фактахъ, связанныхъ съ его именем» (Шахматов 2011: 51). А именно, в женитьбе князя на византийской принцессе. Это само по себе было настолько невероятно, что вполне могло восприниматься как легендарный мотив, и вполне естественно ложилось в рамки былины. «Нетъ основанiй предполагать, чтобъ отголоски такого громкаго событiя, какъ бракъ на недоступной византiйской царевне… не пошли далее обыкновенныхъ толковъ и не вылились въ форму более или менее цельныхъ сказанiй съ известнымъ эпическимъ колоритомъ», – писал А. М. Лобода (Шахматов 2011: 61).

Конечно, мы знаем Корсуньскую легенду (в составе других вариантов Жития Владимира) в более ранних списках, относящихся к XIII, а не к XV веку (Милютенко 2008: 162). Однако, это ни коем образом не говорит о том, что предание, лежащее в основе традиционной Корсуньской легенды, сформировалось раньше и более точно отражает реальную ситуацию X века.

Собственно, Шахматов склонялся к тому, что старше все же «былина»: «До насъ дошло несколько произведенiй XI века, вспоминающихъ крещенiе Владимiра… Ни въ одномъ изъ нихъ не говорится о томъ, что Владимiръ крестился именно в Корсуне… Делаемъ отсюда выводъ, что житiе особого состава, где впервые изложена легенда о крещенiи въ Корсуне, написано позже… памятниковъ XI века и раньше того летописнаго свода, который включилъ в свой составъ эту легенду, т. е. раньше Начальнаго свода» (Шахматов 2011: 73-74). Он признавал, что на текст Особого жития оказала влияния летопись, но считает его наносным, более поздним (Шахматов 2011: 53-55). То есть, следствием работы позднего редактора над более ранним текстом. К таким вставкам он относит: указание года крещения Владимира, строки о количестве наложниц, часть сведений о крещении киевлян, имя митрополита Илариона и наконец, сообщение о крещении Залесской земли (Шахматов 2011: 53-54). А вот остальное он считает независимым от летописного влияния: «Независимость житiя (или повести) отъ летописи подтверждается всемъ вообще содержанiемъ его, находящимся въ полномъ противоречiи съ летописью» (Шахматов 2011: 54).

Отметим отличия Особого жития от иных источников в интересующем нас вопросе взятия Херсонеса. Владимир стоит под городом шесть месяцев. Стрелу к князю послал «вариженин Ижберн». И предложил он Владимиру не разрушить водопровод, снабжавший город, а преградить путь неким «корабленицам», снабжавшим город водой и едой. Город был взят через три месяца после этого. Владимир изнасиловал дочь «корсунского князя», а его самого и его жену убил через три дня. Дочь же отдал за варяга, которого назначил правителем Корсуня. После чего Олега и Ижберна посылают в Константинополь, сватать сестру императоров.

И, что на мой взгляд, важно для датировки возникновения «былины», в Особом житии византийские императоры упомянуты в той же последовательности, что и в Памяти и похвале князю Владимиру: Константин и Василий. Такой же порядок мы видим в т.н. Уставе князя Владимира о десятинах, судах и людях церковных. по мнению С. В. Юшкова: «В основе Устава… лежит грамота о выделении десятины церкви Богородицы в 995-996 гг., которая была переработана в первый Устав в начале XI века (до 1011 г.) в связи с учреждением епископских кафедр, распространением на них церковной десятины и установлением церковной юрисдикции. Устав продолжал складываться и развиваться в XI-XII вв. вместе с укреплением и расширением церковной организации. В него были внесены перечни церковных судов и церковных людей. Архетипический текст, лежащий в основе существующих редакций, сложился в середине или второй половине XII века» (Законодательство 1984: 138). Самые старые списки, которые мы нынче имеем (Основной список Синодального извода, находящийся в приложении к новгородской Кормчей 1280-х годов), как я понял из описания их в «Древнерусских княжеских уставах XI-XV вв.», относятся к XIII веку (Уставы 1976: 22).

В то же время, в остальной житийной литературе вариант перечисления имен совпадает с ПВЛ: Василий и Константин. Но в статье, посвященной анализу Памяти и похвалы (https://history-biser.livejournal.com/2222.html), мы выяснили, что этот памятник был все же написан ранее, чем появились летописные произведения, рассказывавшие о временах Владимира. И указали на вероятное время появления его составной части – Памяти князю Владимиру – между 1025 и 1027 годами. Не является ли наличие такого же порядка перечисления имен императоров в Уставе и Особом Житии свидетельством того, что и основы этих произведений были написаны, как минимум, ранее возникновения Корсуньской легенды? Думаю, сомневаться в том, что церковный устав появился ранее, чем житийная литература, тем более не приходится. И тогда Особое Житие отражает более старый вариант рассказа о походе Владимира на Херсонес, чем летописная легенда.

НЕСОЮЗНЫЙ СОЮЗНИК

Попробуем теперь разобраться в том, какая из версий и насколько отражает реальность. Но прежде – небольшое отступление.

В статье, посвященной проблемам крещения Руси (https://history-biser.livejournal.com/7824.html), я обосновал, в том числе, версию о том, что осада Херсонеса проходила с августа 989 по май 990 года. Напомню, что к этим же выводам пришел в свое время О. М. Рапов: «Скорее всего, что Владимир начал осаду Херсонеса в конце лета – начале осени, в то время, когда навигация на Черном море подходила к концу… Осадив Херсонес в конце августа – начале сентября, Владимир Святославич в конце апреля – начале мая следующего, 990 года, овладел городом» (Рапов 1998: 222). Что интересно: мы с этим автором категорически расходимся в представлении о том, как велся счет в Памяти и Похвале; в том, о какой комете говорится у Льва Диакона; еще в ряде моментов. Но относительно многих дат проявляем удивительную солидарность.

За рамками той статьи осталась еще одна, модная ныне, версия: Владимир взял Херсонес чуть ли не по просьбе Василия! Так, к примеру, полагал А. Поппэ: « …можно утверждать, что поход Владимира на Херсонес был направлен не против Византийской империи, а, наоборот, имел целью поддержать законного византийского императора, шурина Владимира, и был направлен на подавление мятежа»  (Поппэ 1989: 212).

Основание для такой трактовки дает… Константин Багрянородный. В 53-й главе «Об управлении империей» он пишет: «Да будет известно, что, если жители крепости Херсон когда-либо восстанут или замыслят совершить противное царским повелениям, должно тогда, сколько ни найдется херсонских кораблей в столице, конфисковать вместе с их содержимым, а моряков и пассажиров-херсонитов связать и заключить в работные дома. Затем же должны быть посланы три василика: один - на побережье фемы Армениаки, другой - на побережье фемы Пафлагония, третий - на побережье фемы Вукелларии, чтобы захватить все суда херсонские, конфисковать и груз, и корабли, а людей связать и запереть в государственные тюрьмы и потом донести об этих делах, как их можно устроить. Кроме того, нужно, чтобы эти василики препятствовали пафлагонским и вукелларийским кораблям и береговым суденышкам Понта переплывать через море в Херсон с хлебом или вином, или с каким-либо иным продуктом, или с товаром. Затем также и стратиг должен приняться за дело и отменить десять литр, выдаваемые крепости Херсон из казны, и две [литры] пакта, а затем стратиг уйдет из Херсона, отправится в другую крепость и обоснуется там. [Знай], что если херсониты не приезжают в Романию и не продают шкуры и воск, которые они покупают у пачинакитов, то не могут существовать. [Знай], что если херсониты не доставляют зерно из Аминса, Пафлагонии, Вукеллариев и со склонов Армениаков, то не могут существовать» (Константин 1991: 275).

Отсюда делается вывод: в 987-989 году Херсонес должен бы подчиняться мятежникам – Фокам. Ведь именно они владели Малой Азией, к которой относятся те самые фемы Армениаки, Пафлагония и Вукелларии, т.е. южное побережье Черного моря напротив Крыма!

Правда, насколько Фоки осуществляли контроль над всей азиатской территорией – не известно. По крайней мере, Яхъя пишет о том, что «послал царь Василий, после того как войска Фоки расположились в окрестностях города Константинополя и завладели областью востока, магистра Таронита морем в Требизонд» (Розен 1883: 24). Требизонд/Трапезунд лежит в области Халдия, следующей к востоку за Армениаком по побережью. Раз посланец Василия смог там набрать войска для похода «к берегу Евфрата» (Розен 1883: 24), значит, власть Фоки туда не распространялась. При этом Поппэ высчитывает, что «Григорий Таронит выступил по приказу императора летом 988 года...» (Поппэ 1989: 233). Именно это позволяло бы ему набрать войска и дойти с ними до Евфрата, где и быть разбитым примерно в то же время, как состоялась битва при Хрисополе. Стало быть, летом 988 г. Трапезунд Варда Фока не контролировал. И добраться до него вдоль южного побережья Черного моря по воде было можно, флот мятежников не настолько плотно держал контроль над морскими путями.

С другой стороны, Хрисополь, в котором Варда Фока устроил лагерь для части своего войска, располагался в области Оптиматы, западнее Пафлагонии. Лев Диакон говорит, что Фока «занял все морские пристани и гавани, кроме Авидоса» (Диакон 1988: 90). Но, поскольку дальше рассказывается, что мятежный полководец «привел множество кораблей и загородил ими Геллеспонтский пролив, не давая грузовым судам прохода к столице» (Диакон 1988: 90), становится понятно, что слова историка насчет «всех гаваней» относятся к средиземноморскому побережью.

Так что даже для лета 988 г. утверждать, что мятежники полностью контролировали южное побережье, нельзя. А после победы при Хрисополе (т.е., как мы уже выясняли, где-то с начала 989-го), по словам Яхъи, «завладел царь Василий приморскою областью и захватил все суда, который были в руках Фоки» (Розен 1883: 24). Правда, Лев Диакон и Степан Таронский захват судов Фоки относят к битве при Абидосе. Но в любом случае, после потери Хрисополя, вряд ли мятежники продолжали контролировать побережья Черного моря.

Ставили ли в течение этого, максимум, года предводители мятежа перед своими людьми задачу захватывать херсонесские суда с грузами, чтобы обеспечить лояльность далекой колонии? Нужно ли им было это? И насколько это могло повлиять на отношение Херсонеса к империи и восставшим? Сколько Херсонес может продержаться без торговли с южным берегом, Константин не говорит.

Скорее можно предположить, что в пылу войны ни императору, ни мятежникам было не до Херсонеса, и тот жил сам по себе. Вот, деньги из казны (те самые константиновы десять литр) туда вряд ли кто посылал. Да и хлебом в военное время херсониты вряд ли могли особо разжиться. Так же, как и покупателей на шкуры и воск найти. Вот это-то стоит учитывать, когда мы говорим об осаде города Владимиром: у осажденных, скорее всего, были проблемы с хлебом.

А вот от чего никуда не деться, так это от того, что Лев Диакон (напомним: современник событий) взятие русскими Херсонеса записывает в число бед для империи. И от того, что Титмар Мерзебургский говорит о Владимире: «Он был без меры чувствен и свиреп, причинив изнеженным данайцам много вреда» (Титмар 2005: 162). А когда наш герой мог причинить много вреда византийцам? Только во время взятия Херсонеса. И все это достаточно убедительно свидетельствует против версии о походе Владимира на Херсонес в качестве союзника Василия.

Если же город от империи пытался отколоться, а Владимир своей волей решил его захватить, не советуясь с Василием, как это считает, к примеру, С. Э. Цветков (Цветков 2006: 137), то зачем? Сделать подарок императору, и в то же время показать свою силу? Возможная трактовка. Но все равно не особенно понятно, почему тогда Лев Диакон счел это событие бедой? И еще: а если бы император, вдруг, махнул рукой на непокорную колонию? У него все еще и дома проблем много было. Даже в 990-м он продолжал добивать мятежников в Азии, над ним нависала угроза болгарского вторжения…

Другое дело, если Херсонес в это время все же подчинялся империи. Тогда взятие его требовало немедленной реакции императора. А собрать войска и отправить против русских в Крым ему было в тот момент невозможно. Потому как: шторма, как объяснял еще Вегеций (Вегеций 1940: 290). Опять же: дома проблем было много. Да и русский вспомогательный отряд нужен был. В таком случае, захват Херсонеса – это уже беда!

Цветков, считающий, что крещение было в 987 году, а взятие Херсонеса в 989-м, пишет еще, что «переход Херсонеса на сторону Фоки затруднял сообщение между Константинополем и Киевом». По его мнению, «Василий II в 988 г. поостерегся посылать Анну к ее русскому жениху, так как херсониты легко могли перехватить корабль принцессы возле крымского побережья или в устье Дуная» (Цветков 2006: 137).

Да, вот, только, что-то я не помню, чтобы у Херсонеса был собственный военный флот. И очень сомневаюсь, что порфирородная путешествовала на единственном корабле, без полагающегося охранения. Вся история отношений Руси с Византией показывает, что херсониты могли разве что отследить перемещение русских ладей и послать в Константинополь сообщение. Учитывая особенность течений в Черном море (наличие серьезного течения, соединяющего Херсонес с болгарским побережьем севернее Варны) и определенное превосходство парусных торговых судов херсонитов в скорости над парусно-гребными ладьями русов, посыльные херсонитов могли опередить русский флот.

Другое дело, что из-за той же особенности черноморских течений и ветров принцесса должна была в своей поездке сперва миновать малоазиатское побережье и повернуть на север где-то из района Гераклеи или Амастриды, т.е. у берегов Пафлагонии. Вот, если эти земли подчинялись Фоке, мимо них двигаться было по-настоящему опасно. У Фоки суда, как мы уже знаем, были. Причем, если верить Яхъя, и в Хрисополе, т.е., практически, на Черном море. Стало быть, до конца навигации 988 года Василий принцессу отправить и не мог. Не из-за Херсонеса, а из-за Фоки. Все-таки, свадебный караван – не корабль с Григорием Таронитом (по сути своей и так смертником, отправленным совершить безумный отвлекающий маневр).

Но летом 989-го ей уже никто не мешал прибыть. К этому времени мятежники уже потеряли флот у Абидоса. И никакой Херсонес помешать не мог. Повторю: по причине отсутствия у него боевого флота. Торговые же парусные корабли для морской битвы не пригодны. Достаточно пары боевых кораблей в охранении, и они близко не сунутся!

Так что, на мой взгляд, брать летом 989-го Херсонес, чтобы обеспечить проезд принцессе, нужды не было. Так же, как и ожидать ее у порогов летом 988-го, когда она никак не могла туда попасть по причине морской блокады Константинополя.

СКОЛЬКО ЛЮДЕЙ БЫЛО У ВЛАДИМИРА

Вот, теперь вернемся собственно к рассказам о самой осаде. И начнем с того, сколько людей было у Владимира и сколько ему мог противопоставить город.

Один из первых исследователей Херсонеса с точки зрения его оборонительных возможностей в X в. и картины осады его Владимиром, археолог, историк и военный инженер (генерал-майор) Александр Львович Бертье-Делагард в начале XX в. оценивал размер войска Владимира так: « …не более пяти – шести тысячъ, на полуторастахъ – двухстахъ ладьяхъ» (Бертье 1909: 6). Он писал, что «указанiе числа судовъ и воевъ Олега, Игоря или Святослава крайне преувеличены» (Бертье 1909: 6).

Насчет первых двух – вполне справедливо, на мой взгляд. Конечно, никаких 2 тыс. ладей (80 тыс. войска, если пересчитывать по указанному тут же количеству людей на ладье – 40) у Олега не было. Автор того варианта (древнейшего по Шахматову, как мы помним), который записан в НПЛ, написал «100 200», то есть, очень похоже, 100-200 (Никитин 2006: 47).

Тем более 10 тыс. ладей (400 тыс. войска) не было у Игоря (Никитин 2006: 64). Их русские летописцы взяли у византийских авторов, у которых, похоже, со страха глаза были велики (Симеон 2014: 231). Даже у Лиутпранда указано «более тысячи» (Лиутпранд 2006: 97), что тоже, конечно, нереально. Неоткуда на Руси в это время было взяться 40-тысячному войску.

Насчет Святослава исследователь, пожалуй, погорячился. Как мы знаем, летописец писал, что «бе бо Руси 10 тысящъ толко» (Никитин 2006: 98). Это всего 250 ладей по 40 человек. Возможно, что и не завышено.

Про Аскольда и Дира летописец говорит, что они вошли в Суд «въ двусту» (Никитин 2006: 38). Меньше, чем у Святослава и примерно столько же, сколько у Олега из НПЛ.

Значительно позже в НПЛ рассказывается, что Ярослава Владимирович пошел на Святополка, «собра вои 4000: Варягъ бяшеть тычяща, а новогородцовъ 3000» (Никитин 2006: 194). ПВЛ, конечно, и тут постаралась, доведя число новгородцев до 40 тыс., что характерно для этой летописи.

Так что, я бы сказал, что, по совокупности данных, численность войск киевских князей в походах за море равнялась примерно 8-10 тыс. человек на 200-250 ладьях. Столько же, видимо, было и у Владимира в сумме.

Но… значительную часть войска он отправил к этому моменту в Византию. Степанос Таронский поминает о 6-тысячном русском корпусе (Таронский 1864: 200). Понятно, что часть людей могла присоединиться к нему и после взятия Херсонеса, но в любом случае речь идет о тысячах воинов, ушедших в Константинополь еще до херсонесского похода. Иначе бы они не сыграли роль в борьбе с Фокой.

Следовательно, более 8 тыс. воинов у Владимира вряд ли было. Получим около 200 ладей. Для 6 тыс. – 150. Думаю, это наиболее близкая к достоверной цифра.

При этом Бертье-Делагард считает, что «небольшой Корсунь, суда по его площади и постройкам, не могъ иметъ более десяти тысячъ жителей», так что для него и 5-6 тысяч русских воинов будет много (Бертье 1909: 6). Теперь наиболее адекватной оценкой считается, вообще, 5 тысяч жителей (Роменский 2016: 8). Например, Сорочан писал: « …понятие “полиантропия” соответствовала в понимании ромеев… и сравнительно малым по площади центрам, если их отличала высокая плотность населения. Для многих средневековых городов… такой показатель был не меньше 200 жителей на гектар.  Херсон охватывал 339 тыс. м2, и, похоже, в период благополучия... имел от 5 до 7 тысяч населения» (Сорочан 2005: 1207). Хотя специалисты херсонесского музея и признавались мне в 2014 году в ходе личных бесед: вопрос о точной численности жителей остается до конца не решенным.

При этом, херсонесский стратиг мог собрать, по прикидкам ученых, не больше 1,5 тыс воинов, и то, если бы успел мобилизовать все боеспособное население фемы, а не только города. Постоянные вооруженные силы города ученые оценивают в 200 человек, с учетом гарнизонов других крепостей фемы – несколько больше. Все остальное – легковооруженные ополченцы (Роменский 2016: 8). Так что Бертье-Делагард прав: и шесть тысяч противников для такого города – вполне солидная цифра.

СТРЕЛЕЦКАЯ ИЛИ КАРАНТИННАЯ?

А теперь отметим, что мы не знаем, где русские разместили свой лагерь! Летописцы говорят только о «лимени» (лимане), в котором «ста Володимеръ объ онъ полъ града… въдале града стрелища единого» (Никитин 2006: 150). Но лиманов (бухт) в районе Херсонеса три: Карантинная, Песочная и Стрелецкая!

Существует две основные версии расположения стоянки флота Владимира: в Карантинной бухте к востоку от города или в Стрелецкой бухте к западу от него.

А. Л. Бертье-Далагард писал: «Осаждающимъ требовался заливъ хорошо укрытый, достаточно большой и лежащiй у самого города; этимъ условiямъ удовлетворяла вполне та самая бухта, которая служитъ портомъ, лиманомъ городу [ныне Карантинная]» (Бертье 1909: 9).

Дальше он указывал на то, что в верховьях бухты достаточно места для того, чтобы в ряд разместить «более двухсотъ лодей, а если поставить ихъ в несколько рядовъ и часть вытащить на берег, какъ то всегда и делалось, то поместится и въ десятеро больше» (Бертье 1909: 9).

Стоянка в устье Карантинной, по словам историка, укрыта от глаз горожан за холмом, но «достаточно пройти двести-триста шаговъ, как с командных высот Z – Z’ открывался весь город» (Бертье 1909: 10). Наконец, «верховье бухты обладало редкимъ въ местномъ смысле, неоценимымъ, важнейшимъ условiемъ жизни – изобилiемъ пресной воды…» (Бертье 1909: 10).

В свою очередь Б. Д. Греков указывал: «Автор греческого источника хотел сказать, что Владимир высадился не с той бухте, в которой стоит город, а… в бухте, лежащей по другую сторону города… Это, следовательно, ни в коем случае не Карантинная, где лежит Херсонес, а Стрелецкая… Стрелецкая бухта, также как Карантинная, хорошо укрыта, достаточно велика, стоянка здесь тихая при всяких погодах» (Греков 1929: 109). К тому же он указывал, что в очень узкой Карантинной русский флот легко могли, если что, запереть греческие корабли (Греков 1929: 110), а потому стоянка там опасна. Правда, этот автор почему-то полагал, что у херсонесцев был свой военный флот.

Тут многое зависит от перевода и от того, к чему относится слово «лимен»: к городу или к месту стоянки?

Оба указанных автора дружно считали, что перевести первую часть фразы нужно как «по ту сторону города» и исходили из этого. Думаю, однако, что более правильным переводом будет «вблизи (об) той части (он пол) города (града)».

А вот дальше... Если слово «лимен» относить к этой части города, то получится: «...которая расположена в заливе». И тогда, вроде бы, ближе к истине Бертье-Далагард. Херсонесский порт и портовый квартал города («городской берег») располагался вдоль Карантинной бухты.

Хотя, если мы посмотрим на карту, то увидим, что часть Западного района Херсонеса простирается вдоль Песочной бухты. Она же на карте Бертье-Далагарда – Херсонесская. И именно ее имел в виду Голубинский, когда писал: «”Лименъ объ онъ полъ града”, т.е. по ту сторону города въ направлении отъ Кiева – пристань въ Кругломъ заливе» (Голубинский 1901: 227, 1). Потому что, в сущности, местоположение Херсонеса так и определялось: «Онъ построенъ былъ на мысу, образуемымъ заливомъ Круглымъ и Карантинною бухтой. Первый ограничиваетъ его съ западной стороны, а вторая – съ восточной» (Записки 1848: 256). Таким образом, эта часть города также расположена «в лимене».

Бертье-Делагард возражал Голубинскому, что «этотъ заливъ совершенно не годенъ для стоянки судовъ по своей полной открытости, ничтожной величине и мелководью… даже очень малому флоту тутъ совсемъ не поместиться» (Бертье 1909: 9).

И это, в какой-то степени, верно: когда на море шторм, волны там гуляют… Но, вот, попросил я знакомого севастопольца этой осенью поснимать мне в Песочной, когда шторм. Так не скажу (и он не может сказать), что волны там какие-то страшные, мешающие швартовать в нем ладьи, с учетом того, что минимум носовая часть их вытаскивалась на берег.

При этом, береговая черта только на западной и южной части бухты, подальше от стен города, составляет более полукилометра. Берега пологие (пляжи). Поэтому решил посчитать.

Как видим, самый крупный участок, обозначенный на карте как песчаный пляж – это пляж Песочный, слева. По фронту его размер около 140 м и 110 м в ширину. Хотя, судя по всему, и дальше, минимум до виднеющегося в нижнем левом углу футбольного поля, особого подъема нет. А это уже ширина метров 350, а то и больше. Вот, смотрите на цветной карте с изображением высот разными цветами.

По западной стороне бухты пляж сегодня тянется примерно метров 80, при ширине метров в 30. Севернее песчаная полоса тоже есть, но она уже небольшая по ширине, метров пять.

К востоку от пляжа Песчаного, по направлению к Солнечному, полоса низкого берега продолжается на 170 м, если считать ее до причала № 174. Глубина ее, правда, если посмотреть на карту высот, невелика, тоже метров 30.

Дальше идет еще один пляж, называемый сегодня Солнечным. Длина береговой линии – около 90 м, ширина пляжа – около 24 м., но дальше низкий берег тоже простирается минимум на 90 метров.

Русские однодревки – не византийские корабли; их на воде, обычно, никто не держал, а вытаскивал на берег. Собственно, и сам Бертье-Далагард об этом говорил, когда объяснял, что в конце Карантинной бухты на берег можно было вытащить куда больше 200 ладей.

Давайте прикинем. Мы не знаем, как следует, каковы размерения были у русской ладьи того времени, но можем ориентироваться на примерно одновременные скандинавские корабли, поскольку технологии их изготовления, считай. одинаковые. Так, «длинное судно» №2 из Скульделев, рассчитанное, по прикидкам специалистов, на 60 гребцов (чуть больше того, что нам необходимо), имело максимальную ширину 4,2 м при длине около 28 м. Корабль из Гокстада – 23,4 м длины и 5 м. ширины. Более маленькое судно №5 из Скульделев при длине около 18 м и максимальной ширине около 2,6 м имело 24 гребца (Звягин 2019: 202). В общем, если мы отведем на каждую ладью площадку 30 м. в длину и 5 м в ширину, вряд ли мы погрешим против истины.

Длина береговой линии от пирса военно-морского училища до причала № 174, по нашим расчетам – около 400 метров. Значит, в ряд можно было поставить примерно 80 ладей. На Песчаном пляже их вполне можно было и в три ряда на берегу поставить. Добавим еще 56 ладей. Уже 136. Считай, практически на искомые 150 и вышли.

При этом мы не учитывали совсем Солнечный пляж, который нам позволил бы в один ряд разместить еще 18 кораблей. Почему? Просто, потому, что до пирса № 174 – 174 м от стен Херсонеса. А мы, кончено, не хотим располагать наш флот там, где до него может добить византийский лучник. Свыше 170 м – это уже не только за пределами точности, но и за пределами реальной дальности (все эти знаменитые стрельбы на 500–700 м –явные легенды). Конечно, крупные стрелометы и баллисты били на 2 греческие стадии (Бертье 1907: 144), то есть более 350 метров. Но… судя по размерам херсонесских башен, размещены такие могли быть только в цитадели (Бертье 1907: 139). Легкие стрелометы посылали стрелы максимум на 300 метров. То есть, до того куска южного берега бухты, который между нынешними Песчаным и Солнечным пляжами, они, конечно, добивали, но дальше уже нет. Да и что мог сделать стреломет (даже легкая баллиста с камнями) с вытащенной на берег ладьей?

В общем, кажется, места для флота Владимира в Песочной бухте вполне хватит. Мелководье и открытость – это даже хорошо именно для русских ладей, поскольку они могут пройти там, где не пройдут более крупные греческое суда, и ускользнуть, если что, им будет легче. Потому что трудно не согласиться с Грековым: Карантинную слишком легко блокировать. В узком месте, как раз напротив херсонесской цитадели, она всего 150 м., в то время, как вход в Песочную – почти 400 м., а Стрелецкая в самом узком месте – 330 м. Тем более, именно в Карантинной бухте стояли херсонесские корабли, пусть и торговые.

Но главное, все же, то, что в летописном тексте речь идет не о месте стоянки флота, а о месте расположения наземного лагеря! И если слово «лимен» изначально отнести к месту размещения русских, а не к городу, тогда получится, что лагерь просто был в заливе «вблизи части города».

Тогда указание подойдет обеим традиционным версиям, но у Стрелецкой и Песочной бухт есть очевидное преимущество перед Карантинной. Если внимательно посмотреть на реконструкции плана Херсонеса, мы можем убедиться, что с востока он (вопреки мнению Бертье-Делагарда) защищен лучше. Выступающая вперед сильно укрепленная цитадель (самая большая башня и самые толстые стены), две стены (причем, передовая – более мощная, чем там, где она есть на западе), масса башен.

Взяв цитадель, вы окажетесь перед новой стеной, между двумя башнями. Да, в ней есть ворота. Но, как следует из реконструкций, за ней лежала балка (ранее – рукав Карантинной бухты). И не факт, что она была полностью засыпана в пределах города. Скорее всего, она оставалась достаточно заболоченной, с какой-то насыпью, ведущей через нее. По крайней мере, относительно башни XV и куртин 16, 17, 18 и 22 (куртина – стена между башнями) на своем топографическом плане Бертье-Делагард отмечал, что их фундаменты, очевидно, закладывались под водой (Бертье 1907: 125).

Вот, смотрите на топографический план Бертье-Делагарда из его более ранней работы: «О Херсонесе».

Наконец, захватив цитадель, и даже ворвавшись в город в этом месте, противник оставался все равно в самой низкой части города. «Весь холмъ отъ береговъ моря, возвышавшихся обрывами до 10-12 метровъ, полого поднимается къ перешейку на юго-западе, где достигаетъ 30–35 метров надъ моремъ» (Бертье 1907: 125)

С запада (особенно, у берега Песочной бухты) стена более «голая». И, что самое важное, именно на юго-западе херсонесский мыс соединяется с материком.

Сам Бертье-Делагард писал: « … только на юго-западе городской холмъ соединяется съ материком перешейком, по которому проходитъ и наиболее легкий доступъ к городу» (Бертье 1907: 124). То есть к куртинам 7, 8 и 9 на плане.

Заведующий Херсонесским городищем в 2014 г. (ныне, как я понимаю, заведующий сектором городище отдела городище и некрополь) С. Г. Рыжов, полвека возглавлявший ежегодные археологические экспедиции музея-заповедника на городище Херсонеса Таврического, в личном разговоре подтвердил мне: штурмовать город реально было только с юго-запада.

Надо отметить: на запад, к верховьям Стрелецкой бухты, еще с античных времен шла от входа в город т.н. «Большая херсонесская дорога».

К тому же Западный район Херсонеса, как уже было сказано, расположен значительно выше остальной его части. Стало быть, захват его гарантировал нападающим контроль надо всем городом.

На юго-западе также наличествует высокая точка, которая позволяет видеть основную (центральную и восточную, т.е. низкую) часть города. Сегодня там, между парком им. Ахматовой и 13-й батареей, расположена смотровая площадка. Вот вид оттуда.

Наконец, если ты разместишь флот в Песочной бухте, он во время штурма все время будет находиться у тебя на глазах, так что можно, что называется, и охрану не оставлять. В этом преимущество Песочной перед Стрелецкой, где при вытащенных ладьях всяко пришлось бы держать охрану.  Собственно, как и в Карантинной.

Бертье-Делагард отстаивал Карантинную, как место базирования, еще и потому, что блокировать только с суши город, расположенный на полуострове, кажется делом бессмысленным. Нужно перекрыть и возможность завоза туда товара по морю. Естественно, это проще делать из Карантинной, при том, что с Девичьей горки (точка Z на плане Бертье-Делагарда – это примерно то место, где стоит старый памятник князю Владимиру) порт, можно сказать, как на ладони.

Традиционно почему-то считается, что русские не могли осаждать Херсонес зимой. Но на прямой вопрос: «Мог ли Владимир осаждать Херсонес зимой?» – я получил от С. Г. Рыжова столь же прямой ответ: «Вполне мог, здесь все же, по сравнению с теми же Киевом, зимы гораздо теплее». В конце концов, вокруг Херсонеса была хора, пригородная область, состоящая из сельскохозяйственных усадеб. Там и разместиться можно было, и подкормиться. Ну, хлебом русские вряд ли могли разжиться, зато фрукты-овощи, молоко-мясо, рыба и т.д. В общем, не померли бы воины с голоду-холоду.

Кстати, ближайшие к Херсонесу сельские поселения с античных времен располагались «в верховье Карантинной бухты и на мысу между бухтами Песочной и Стрелецкой – 2500–3000 м» (Николаенко 1999: 75).

Если осада шла, как я предполагаю, с осени по весну, то возможность доставлять в город продовольствие и иную помощь на лодках через Карантинную бухту (как предполагал Бертье-Делагард) значительно снижается из-за постоянных ветров и волнения.

Кроме того, если русские ладьи стояли глубже в Карантинную бухту (по Бертье-Делагарду), то они все равно не успели бы среагировать на подход судов или переправу лодок в херсонеский порт. Так или иначе, но для блокады Карантинной бухты нужно было бы держать отряд с ладьями у ее входа. Но его туда можно отправить и из Песчаной бухты.

По мнению С. Г. Рыжова, для предотвращения подвоза с восточной стороны с осени до весны, с началом штормов, русскому князю достаточно было поставить дозор на Девичьей горке. Ну, возможно, пару дозоров на восточном берегу Карантинной. И можно спокойно сосредоточиться на штурме западных стен.

И все же мы не можем уйти от того, что в город вело несколько дорог. И одна из них шла с юго-востока к цитадели, а вторая с запада-юго-запада к Западным воротам. И только потом они сходились к главным городским воротам.

Соответственно, и держать город в осаде можно, только если контролируешь обе дороги: и западную, и восточную. Если основной лагерь разбит с одной стороны, то с другой должен неизбежно находиться второй, более мелкий. Если мы штурмуем западные стены, то у цитадели, где-то под Девичьей горкой, должен был находиться отдельный сторожевой отряд.  

К сожалению, шансов найти лагерь Владимира в районе Песочной, Стрелецкой или Карантинной бухт очень мало. Если это случится, то будет чудом, поскольку весь район между Стрелецкой и Песчаной бухтами (как и у Карантинной) плотно застроен, а где не застроен – принадлежит военным.

ПОДКОП ПОД СОБСТВЕННЫЕ СТЕНЫ

Теперь рассмотрим рассказ о самой осаде. Тут дело обстоит совсем плохо.

Начнем с истории о попытке русских сделать насыпь, по которой можно было бы ворваться в город. «Владимеръ же изряди воя своя и повеле присыпу сыпати к граду», – рассказывает нам ПВЛ. При этом «корсуняне подкопавшее стену градьскую, крадяху сыпленую персьть и ношаху к соби в градъ, сыплюще посреде града…» (Никитин 2006: 150).

Объясняя эту историю, Бертье-Делагард ссылается на Дескиппа (Бертье 1909: 25, 1). Тот рассказывает, что скифы (под скифами Дескипп подразумевает готова) «решились устроить у города высокія земляныя насыпи для того, чтобъ можно имъ было биться, стоя въ. уровень съ горожанами» (Византийские 1860: 38). И далее: «Насыпь устроили они следующимъ образомъ: отъ близлежащихъ зданій свозили они бревна, и, застановивъ себя щитами, сбрасывали эти бревна въ ровъ торчмя, рядомъ, какъ это обыкновенно делается. Сделавши это, они навезли земли и всякого мусору (и свалили) промежду обоими краями рва. Такъ ускорили они возрастаніе насыпи. Фракійцы, видя происходящее, что противъ нихъ устроивается насыпь, наколотили въ землю бревенъ, прикрепили къ нимъ доски, и такимъ образомъ воздвигну ли надъ стеною высокій оплотъ. А къ этому еще вотъ что придумали: ночью, въ часъ совершеннаго покоя, спустили со стены на веревкахъ мужественнаго и смелаго человека, и дали ему нести къ насыпи зажженный факелъ и сосудъ съ смолою, серой и тому подобными веществами. Онъ зажегъ леса, поддерживавшіе насыпь, и когда они подгорели, разомъ рухнула и вся насыпь. При этой неудаче, Скифы придумали— убить весь скотъ, который не годился, и всехъ пленныхъ, удрученныхъ болезнью или старостью, и свалить въ ровъ эти трупы вместе со всякимъ ломомъ. На третій день трупы раздулись и темъ содействовали немалой высоте насыпи. Фракійцы пробили стену, не больше какъ въ ширину узкихъ дверецъ, и черезъ это отверзтіе каждую ночь свозили къ себе землю. Варвары ужъ и не знали, что имъ делать. Темъ и кончилась осада Скифовъ» (Византийские 1860: 38-39).

Сам я нашел что-то подобное у Цезаря в «Записках о Галльской войне». При осаде Аварика римляне строили «плотину», а галлы «проводили подземные ходы и таким образом вытаскивали из-под нее землю» (Цезарь 2010: 308).

Но, что готская «насыпь», что римская «плотина» – это сооружение, идущее параллельно крепостной стене и равное ей по высоте, с которого удобно обстреливать защитников и сгонять их со стен. То есть как раз осадный вал. Его иногда подводили практически вплотную к вражеской стене (как при осаде Филипполя), но все же главной задачей такого сооружения не было создание дороги для штурмующих. Обстрел с насыпи должен был лишить противника способности противостоять попыткам пролома стен с помощью традиционных стенобитных орудий.

Причем, это не просто земляной вал, а конструкция из дерева и земли.  У Аварика галлы, в итоге, дамбу «подожгли посредством подкопа» (Цезарь 2010: 310). То есть, копали они, на самом деле, не для того, чтобы красть землю, а для того, чтобы поджечь деревянную основу вала, и он рухнул. «Фракийцы» Дескиппа, т.е. византийцы, как мы видим безо всякого подкопа просто отправили человека это сооружение поджечь (Византийские 1860: 38). И только потом они «пробили стену» (Византийские 1860: 39)! То есть, сделали брешь, а не устроили подкоп. Ровным счетом ничто из этого не соответствует описанной в Корсуньской легенде истории!

Что интересно: сам Бертье-Делагард в своей работе на протяжении нескольких страниц разбирает вопрос относительно владимировой «приспы» (Бертье 1909: 21–26). Указывает, что обычным делом при осадах было возведение осадного вала вокруг города (так любили делать римляне). Однако пишет: «Употребленiе такихъ осадныхъ валовъ русскими дружинами, Владимирова времени, мне не известно и не кажется вероятным… Если и вообще говоря трудно ожидать отъ дружинъ Владимира примененiе подобныхъ осадныхъ валовъ, то въ частности подъ Херсонесомъ это уже и вовсе невероятно… вся почва вокругъ Корсуня есть сплошная почти скала, едва прикрытая тощимъ слоемъ земли… Следы подобныхъ сооруженiй сохраняются очень долго, потому что никому не хочется ихъ изглаживать… но и малейшего следа чего либо подобнаго нетъ во круг Корсуня» (Бертье 1909: 23–24).

Прекрасное объяснение того, почему «присыпа» – фантазия. Но… в летописи же говорится, что она была и из-под нее таскали землю. Рискнуть предположить в этом рассказе литературную выдумку Бертье-Делагард не решается. И начинает изобретать «объяснение».

Раз летописец говорит «приспа», значит ее к чему-то присыпали. Раз говорится: «к граду», – значит, присыпали к городской стене (Бертье 1909: 24). «Прогоняя стрелковъ со стен своими выстрелами, почти безобидно доходили до подошвы стены, а затемъ на протяженiи десяти, двадцати сажень ея сыпали землю подъ стену» (Бертье 1909: 25). Вот, тут автор и приводит пример осады Филипполя, который, как мы видели, никак не соответствует предложенной схеме, являясь чисто осадным валом, комбинированным с засыпкой рва, а никакой не присыпью.

Но, ладно, пусть будет присыпь. Однако, понятно, что этот прием хорошо применять к крепости, расположенной на равнине. В описании того же Аварика сказано: «Все галльские стены обыкновенно бывают такого устройства. На землю кладут во всю длину прямые и цельные бревна…». Устроить подкоп в земле – не большая проблема (Цезарь 2010: 308).

Херсонес располагается на возвышенности. То есть, земля от стен города естественным образом будет сползать вниз по склону, и чем круче склон, тем быстрее. Законы физики никто не отменял! А главная стена города – метров под 15 высотой!

Дальше: Херсонес почти везде обнесен не одной, а двумя стенами. Кстати, про внешнюю стену Бертье-Делагард знал. «Въ Херсонесе впереди главной стены была малая передовая», – пишет он. И тут же утверждает, что «въ пространство между двухъ стен» как раз «и сыпалась приспа» (Бертье 1909: 26).

Вот, как он себе это представлял. Сам говорил, что не имеет притязания на археологическую и топографическую точность, но при этом указывал вероятный адрес: « …стена 20 куртины и XVII башня» (Бертье 1909: 26-27). То есть, Херсонесская цитадель!

Как видим, русы у него сперва захватили наружную стену, потом на этом участке разрушили ее, и только потом, начиная еще из-за наружной стены, стали сыпать землю. Но археологи, насколько мне известно, места, где бы была разобрана внешняя стена, пока не обнаружили.

Видимо, сам понимая ненадежность такого «обоснования», Бертье-Делагард тут же прибегает к еще одному «аргументу». Ведь летопись рассказывает о том, что корсуняне проделали подкоп под стенами и через него крали землю из-под русской насыпи. Но «уносить землю съ окружающего вала въ город не къ чему», да и невозможно сделать это тайно (Бертье 1909: 24). Видимо, Цезаря Бертье-Делагард не читал. Другое дело, если это «присыпь» к стенам. «Такая работа (возведение насыпи у стены для подъема на нее – прим. мое), понятно, угрожала городу самымъ прямымъ образомъ и избегнуть этой опасности можно было лишь единственнымъ способомъ – не допуская возвысить присыпь до верха стены. Для этого, давъ приспе немного вырасти, пробивали стену внизу и въ эту пробоину, совершенно незаметно и безопасно, выгребали землю низа приспы внутрь города» (Бертье 1909: 25).

Способ сам по себе достаточно нелепый: делать подкоп под собственные стены. То есть, заниматься тем, что в классике осадного искусства считается одним из основных способов... штурма. Это осаждавшие, обычно, ведут подкоп под стены. Причем, обычно, не для того, чтобы ворваться в город, а, чтобы таким образом ослабить саму стену и обвалить ее. Осажденные же, если замечают, быстро роют контрподкоп, чтобы можно было внезапно атаковать землекопов. А потом столь же срочно этот подкоп засыпают. Иначе стена может рухнуть!

Но, как мы видели, иногда к нему все же прибегают. Однако, вот, в чем проблема: стены Херсонеса стоят на скальном основании! Зам. директора Херсонесского музея-заповедника по науке Л. В. Седикова в личном разговоре в 2014 г. подтвердила: из всех известных ей мест, где стены города раскапывались до основания, лишь в одном основание это не покоилось на камне. Но это было в Портовом районе, где стена пересекала глубокую балку. Во всех остальных местах подкопаться под херсонесские стены не реально! Нужно было бы долбить ход в камне! Это, конечно, возможно, но, по словам С. Г. Рыжова, ничего похожего на пробитый под стенами подземный ход херсонесским археологам встречать не доводилось. Нашли бы – это было бы сенсацией!

И опять: Бертье-Делагард чувствует, что что-то неладно. Пишет: «Какъ не естествененъ разсказъ о приспе, но по общеизвестности самаго дела онъ могъ бы казаться заимствованымъ, выдуманнымъ для Корсуня…» (Бертье 1909: 28). И тут же добавляет еще один «аргумент»: «Тайно уносимую землю Корсуняне, по словамъ летописца, сыпали по среди града, а далее прибавлено, что Владимиръ на этой насыпанной горе построил церковь “я же стоить и до сего дне”. Очевидно, что такъ не выдумываютъ и работа приспы действительно сопровождалась всеми сказанными подробностями» (Бертье 1909: 28). Почему «так не выдумывают» – знает только автор утверждения.

История о строительстве Владимиром церкви на куче земли из-под «приспы» стала еще одним общим местом. Однако, где эта церковь (и, соответственно, где эта земля) – не известно.

Еще в 1994 г. С. А. Беляев предложил в качестве этой церкви рассматривать т.н. «Базилику на холме» в Западном районе Херсонеса. К сожалению, статью «’Базилика на холме” в Херсонесе и “Церковь на горе” в Корсуни, построенная князем. Владимиром» я найти в интернете не сумел, так что вынужден пользоваться работами, в которых ее разбирают.

Как сказал мне в 2014 г. тот же Рыжов, внутри города нет никаких следов натасканной туда из-под русской насыпи земли. В вышедшей в 2015 г. капитальной монографии «Средневековый Херсонес X-XI вв» А. В. Сазанов подробнейшим образом рассматривает вопрос об этой церкви и указывает, что имеющиеся данные заставляю «оценивать предложенную концепцию С. А. Беляева как слабо аргументированную и в ключевых выводах ошибочную» (Сазанов 2014: 196). Поскольку в этом месте при раскопках были найдены только монеты Василия I, что характерно для слоев последней трети IX – первой половины X века. В более поздних они встречаются, обязательно, вместе с более поздними монетами (Сазанов 2014: 191). Никаких иных датирующих находок Беляев так и не указал. Поэтому его датировка данных слоев IX-X в. (Сазанов 2014: 190) вполне может быть справедливой, но никак не указывает именно на конец X века.

Найденные Беляевым там же могилы, в которых захоронены люди со следами боевых травм, исследователь объявил могилами варягов. Однако, как констатировал Сазанов, «ни в одном из так называемых варяжских погребений не было найдено ни одной варяжской вещи», а в статье «не приведено никаких материалов, позволяющих хоть как-то датировать эти погребения» (Сазанов 2014: 191).

А. В. Иванов, занимавшийся исследованиями именно костяков из могил кладбища у «Базилики на холме», объявленных Беляевым варяжскими, констатировал: « …преобладающий антропологический тип погребенных вполне характерен для позднейшего периода существования византийского Херсонеса… Присутствие какого-либо экзотического для Херсонеса компонента северного происхождения зафиксировано не было» (Иванов 2016: 49-50). Больше того, из указанных Беляевым как захоронения варяжских дружинников трех могил, находки из которых Иванову удалось обнаружить в фондах Института антропологии МГУ, в одной находился скелет молодой женщины, во второй – старика, а третья была коллективной и не соответствовала описанию. «Каких-либо травматических повреждений на представленных черепах зафиксировано не было» (Иванов 2016: 49).

Такие повреждения были на двух скелетах, которые Беляевым описаны не были и остались в Херсонесском музее. При этом «для средневекового Херсонеса подобные находки не особенно часты, однако и не представляют собой нечто экстраординарное» (Иванов 2016: 49). Так что никаких «могил варяжских дружинников» в «Базилике на холме» также не обнаружено.

Кроме того, остается не ясной датировка разрушения стоявшей на этом месте старой базилики и возведения на нем новой. Окончание функционирования первого храма сам Беляев датирует максимум началом VIII в., а строительство на этом месте нового – IX-X веками. При этом основания для первой датировки не указаны вообще. Так что более вероятным выглядит вывод, что второй храм был построен в первой, а никак не во второй половине X века (Сазанов 2014: 192).

То есть, Бертье-Делагард свои «объяснения» не обосновывает, а именно выдумывает, не приведя ни единого доказательства! Просто: это так, потому что так написано в летописи. Археологические раскопки также не подтверждают ни истории с «приспой» и, тем более, подкопом, ни наличия земли из-под этой «приспы» в городе.

В общем, история с земляной насыпью – это явно художественное творчество автора летописной повести о Корсуньском крещении. Творчество, основанное на знании старой литературы, но не реальности.

ЗАЧЕМ ПЕРЕКОПАЛИ НЕРАБОТАЮЩИЙ ВОДОПРОВОД?

Вот в том, что город был взят в результате предательства, сходятся все русские авторы. Но по поводу того, каким образом это было сделано, есть, как мы знаем, две версии, вызывающие и до сих пор споры среди историков.

Наиболее распространенной является, естественно, версия ПВЛ. И резон защищающих ее исследователей понятен. Если любую крепость лишить воды, продержится она значительно меньше времени, чем, если ее лишить подвоза продуктов. К Херсонесу же еще с римских, по крайней мере, времен вел водовод с окрестных холмов. Даже два водовода, приходящих, по сути, в одну точку, к Западным воротам.

В статье Л. А. Ковалевской и Л. В. Седиковой, опубликованной в 2005 г., говорится: «Л. А. Моисеев абсолютно верно заметил: "Главной оросительной водоносной силой полуострова (Гераклейского) теперь, как и в древности, остаются верховья Хомутовой, Сарандинаковой, Юхариной и Бермановской балок, где имеются шесть довольно мощных родников"» (Седикова 2005: 72). Ход водопроводов с Юхариной и Сарандинаковой балок исследователи примерно реконструировали, исходя из отдельных находок и рельефа местности.

Относительно остальных двух источников «можно только предположить – водопровод из балки Бермана имел приблизительно то же направление, что и "Юхаринский" водопровод, а из Хомутовой – "Сарандинакский"» (Седикова 2005: 75).

Как видно из плана, все эти источники располагались на юг от Херсонесса. Кстати, и ПВЛ говорит о том, что исток водовода располагался к юго-востоку от места стоянки Владимира, раз «за тобою», но «от востока». Что дополнительно может свидетельствовать все же в пользу расположения русского лагеря в Стрелецкой или Песчаной бухте.

Протяженность водовода составляла 8–10 км. Он состоял из керамических труб, остатки которых были открыты при раскопках Западных ворот города. Резервуаром для хранения воды, первоначально, служила цистерна, засыпанная, видимо, в конце IV – начале V в., над руинами которой в начале VII в. был построен Четырехапсидный храм. Он, как можно видеть из плана-реконструкции Херсонеса (№ 45), расположен рядом с Западными воротами.

Позже, на смену старой цистерне, в Южном районе была построена новая (№ 7 на схеме). В стены водохранилища на всю высоту были вмонтированы трубы, предназначенные для сброса воды в случае переполнения цистерны. В восточном углу бассейна, в стене находилось квадратное отверстие, являвшееся началом водоотводного канала. По нему вода подавалась в разветвленную городскую водопроводную сеть. Водопроводы представляли собой линии из керамических труб, а также вырубленные в скале и оштукатуренные каналы, перекрытые каменными плитами.

Вот, отсюда и делается вывод: если прервать поступление воды в город, он неизбежно капитулирует. «После того, как в город перестала поступать вода, херсониты вряд ли могли продержаться больше недели. Общегородская цистерна в восточной части города вмещала в себя примерно четыре-пять тысяч ведер, то есть, около ведра воды на человека, а в домах херсонитов не было сколь-нибудь значительных емкостей для хранения воды», – пишет Цветков (Цветков 2006: 147). Опять-таки ссылаясь на Бертье-Далагарда.

Ну, если посчитать, получится, как всегда, далеко не то, что утверждают историки. «Бассейн представляет собой прямоугольник со скошенными внутренними углами, размерами 18×13,5 м.» (Седикова 1994: 238). При таких размерениях главный городской резервуар имеет объем 1417,5 м3 или 1,4 млн. литров. Это более 70 тыс. ведер, если считать по 20 л. на ведро. Так что пяти тысячам херсонитов этой воды хватило бы на две недели из расчета ведро в день на человека. Как любой, живший в свое время на дачах без удобств, могу засвидетельствовать: ведро в день – это много. С учетом того, что вода эта нужна только для питья и варки, стирать и мыться можно, в крайнем случае, и соленой. Так что можно было и месяц на этом запасе продержаться.

К тому же, в Херсонесе были и другие крупные городские емкости, вроде бассейнов терм, чанов для засолки рыбы и т.д. Вот, например, колодец-цистерна при городской бане: «Прямоугольная цистерна размером 3,7×2,3 м была вырублена в скале на глубину более 10 м» (Седикова 2021: 91).

Наконец, византийские военные трактаты полны советов, что делать, чтобы запасти воду в осажденной крепости, и как ее сохранить не испорченной. Например, император Лев Мудрый пишет: «Полезно также заранее заготовить толстые доски, соединить их в земляных ямах в виде короба, укрепить их соединения или стыки смолой и паклей и таким образом изготовить подобие деревянной цистерны, либо одну, либо несколько, имеющих ширину от 20 до 10 футов, а глубину от восьми до десяти футов» (Лев 2012: 246). Наверное, херсонесский правитель это знал, а времени сделать такие цистерны у него вполне хватало. Значит, речь может идти уже о паре-тройке месяцев. 

И все же, если бы дело обстояло так, как его видел в начале XX века Бертье-Далагард, все бы было ясно. Но, вот беда: с тех пор археологические исследования продвинулись дальше. И теперь это выглядит уже так: «С 1987 года водохранилища были продолжены экспедицией Херсонесского заповедника. Засыпь водохранилища представляет собой мощные слои мусорного грунта, залегающие наклонно от стен бассейна к центру. В состав заполнения входят остатки строительного раствора, песок, мелкий и средний бут, кости животных, раковины моллюсков, уголь, зола, отходы металлоделательного производства, фрагменты стеклянных и керамических изделий» (Седикова 1995: 170). Нумизматический материал из засыпи незначителен: «Самая поздняя монета – Юстиниан II (706-711 гг.)» (Седикова 1995: 176).

По совокупности находок руководившая раскопками Л. В. Седикова датирует засыпь водохранилища первой половиной IX в. (Седикова 1995: 176). В личном разговоре со мной в 2014 г. исследователь этот вывод категорически подтвердила. Больше того: « …цистерна была засыпана не позднее первой половины IX в., а прекращение функционирования комплекса могло произойти раньше. Судя по слоям осыпавшегося цемянкового раствора, найденного вдоль стен бассейна, сооружение долгое время не использовалось» (Седикова 2005: 77-78).

Поскольку главное городское водохранилище с IX в. не функционировало, жители города постепенно вернулись к старой системе водоснабжения: во дворах домов вновь появляются колодцы. Специалисты херсонесского музея признают: вопрос датировки колодцев не проработан. Но появились они в Херсонесе очень давно. «Полуостров состоит из известняковых пород сарматского яруса с наличием водоносных слоев, расположенных неглубоко от поверхности. Благодаря этому, в ранний период существования населенных пунктов необходимое количество воды брали из выбитых в скале колодцев. Во время раскопок практически на каждой сельской усадьбе, как и в самом городе, обнаружен колодец или цистерна для сбора дождевой воды» (Седикова 2005: 71). Водопроводы стали строить, очевидно, на рубеже эр, когда с одной стороны, поднялось море, засолив воду в ряде колодцев, расположенных ближе к берегу, а с другой выросло население города и начался рост его экономики (Седикова 2005: 76).

Причина ликвидации централизованного водоснабжения не ясна до сих пор. Но можно предположить, что это произошло вследствие нарушения водного режима в тех источниках, из которых брал воду город. Относительно IX века мы можем сказать, что «период IX – XII веков для Северного Прикаспия и степей Причерноморья это был период пониженной увлажненности» (Климат 1988: 187). Поскольку для лесной полосы России с X века был, наоборот, период повышенной увлажненности, о чем я писал в своей книге о пути из варяг в греки (Звягин 2010: 190–193), а усиленные снега и дожди в центральной зоне Европейской части бывшего СССР означают сушь на юге, стало быть, источники воды под Херсонесом в этот период вполне могли стать менее мощными. Тем самым, обезводив (или сделав маловодным) водовод Херсонеса. И людям пришлось от него отказаться. Это только предположение, но, на мой взгляд, вполне логичное. К сожалению, специальных работ по уточнению климатической истории Херсонеса не проводилось, что мне и подтвердили в музее в 2014 году. С тех пор мне также не пришлось подобные работы видеть.

С. Г. Рыжов высказал другое предположение относительно причин прекращения работы централизованного водоснабжения. По его словам, это могло произойти в результате землетрясения и последующего сдвига пластов, прервавших доступ к воде. В этом районе «повторяемость землетрясений с магнитудой 7-8 (катастрофических) составляет одно за 100-150 лет» (Романчук 1989: 188). Правда, цитируемая здесь А. И. Романчук дальше пишет, ссылаясь на выводы Л. В. Фирсова (Фирсов 1976: 161), что «в промежутке между 480 и 1292 гг., для которых имеются данные источников о землетрясениях, могло быть пять крупных сейсмических катастроф: около 600 г., в середине VIII в., около 900 г., в середине XI в., около 1200 г, данные о которых в источниках не сохранились» (Романчук 1989: 188). Середина VIII в. – все же далековато от начала IX в., к которому Л. В. Седикова относит прекращение функционирования главного городского водохранилища, а 900 г – поздно. Но, с другой стороны, это «могло быть», а не «было». Вполне могли быть и иные, более близкие, даты. Просто, в письменных источниках они не зафиксированы, вот исследователи и строят предположения, исходя из косвенных данных. А тут уж ожидать точной датировки не приходится. Факт тот, что подобные процессы в Крыму происходили, и не так уж редко.

Но если римская система централизованного водоснабжения в Херсонесе уже минимум век не работала, и херсониты брали воду из колодцев, что тогда перекапывал наш Владимир?! Или хитрый Анастас, чувствуя, что дело идет к сдаче, решил таким образом себе тепленькое местечко при победителе выторговать? Дал ему совет, в принципе, бесполезный, но выглядящий логичным? На летописного Анастаса, который в 1018 году, после взятия Киева Болеславом I, быстро переметнулся на его сторону, это похоже. А Владимир водопровод-то там, где ему указали, нашел, и у него не было основания особо не доверять греку. Вот и перекопал, хотя особого вреда городу этим не нанес.

С. Г. Рыжов, правда, выдвинул версию, что речь идет о другом водопроводе, пока не обнаруженном.

Дело в том, что из главного водохранилища никак не мог снабжаться Западный район города, ибо оно расположено ниже его. Стало быть, если в Западном районе была централизованная система, ее резервуар должен был где-то там же и находиться. Может быть, в отличие от главного, он продолжал работать, и водовод именно к нему перекопал Владимир?

Версия, конечно, возможная. Но нуждающаяся в допущении, что причина, повлиявшая на прекращение работы главного водопровода (буде это засушливый период или землетрясение), не затронула второй. К примеру, что главное водохранилище снабжалось по тому, что называется «Сарандинакинский водопровод», а западное – по «Юхаринскому». Тогда, если причиной было землетрясение, оно могло по-разному сместить пласты земли в одной и другой балке, и одни водопровод обмелел, а второй функционировал. Но на данный момент считается, что оба водопровода входили в город примерно в одном и том же месте, у Западных ворот, а стало быть, и шли в одно и то же водохранилище. Сначала – в то, на месте которого построен Четырехапсидный храм, позже в то, о котором мы говорили выше.

К тому же с 2014 г. прошло уже более десяти лет, а никаких известий об обнаружении водопровода в западной части города мне что-то не попадалось. А ведь это была бы сенсация!

ПЯТЬ КОЛОДЦЕВ И «ЗЕМЛЯНОЙ ПУТЬ»

Впрочем, может быть, все и не так плохо. Потому что, нужно отметить: и ПВЛ, и Жития говорят о «кладезях», т.е. колодцах. Так, вот, в юго-восточной части прилегающей к Херсонесу территории еще К. К. Косцюшко-Валюжинич, руководивший раскопками в 1896 году, обнаружил «пять колодцевъ, высеченныхъ въ скале, от 2 до 5 арш. глуб., и источникъ воды, собиравшейся въ каменный бассейнъ, теперь обрушившiйся, въ 2 арш. глуб. Излишекъ воды вытекаетъ ис бассейна въ балку по канаве в 3 арш. шир. и 3/4 арш. глуб., вырубленной въ скале и наполненной щебнемъ и черепками простой глин. посуды. Колодцы и бассейнъ расположены въ начале подъема съ южной стороны балки, и подобно ныне существующимъ колодцамъ въ верховьях бухтъ Карантинной, Южной и Балаклавской, прорыты были съ той целью, чтобы перехватить те артерiи, по которымъ вода съ горной части полуострова изливается въ море» (Косцюшко 1898: 173).

Речь идет о той самой заболоченной балке перед Восточным (Портовым) районом города, которая «составляла некогда рукав Карантинной бухты» (Косцюшко 1898: 173), и которая в пределах города была частично засыпана при строительстве цитадели. В ней Косцюшко-Валюжинич заложил девять канав. В результате «выяснили полное отсутствiе въ почве культурныхъ наслоений и близость морской воды, которая появлялась на глу. 2-2½ арш.» (Косцюшко 1898: 173).

Так, может, об этих колодцах и говорит летопись? И тут пора вспомнить о второй версии взятия Херсонеса: о «корабленицах», которые «приходят путем земляным с питием и с кормомъ во град». Потому что по результатам своих экспедиций 1946 и 1948 годов Н. В. Пятышева обосновала, что такой «путь земляный» в Херсонес был. И шел он через ту самую заболоченную балку к югу от города (Пятышева 1964: 114).

Начнем с того, что, сопоставив стратиграфию своих раскопок и работ Косцюшко-Валюжинича, Пятышева уверенно пришла к выводу, что «одновременной засыпки всей заболоченной низменности перед юго-восточными стенами не было» (Пятышева 1964: 110).

Далее, исследуя сохранившиеся следы ведущих в город дорог, а также ворот и калиток в городских стенах, исследователь установила, что «в стенах… были устроены калитки – одна над старыми засыпанными воротами Е (калитка О на рис. 1), другая – наискось от нее (калитка О1) – в протейсхисме» (Пятышева 1964: 111). Напомню, что протейсхисма – наружная стена.

Причем, поскольку пространство между стенами было специально отсыпано повыше, чем окружающая местность (то есть заболоченная балка, через которую были тут построены стены), то к калитке во внешней стене с юга вела специальная дамба с обложенными камнями стенками-крепидами (Пятышева 1964: 111). Причем, «дорожная насыпь существовала в течение длительного периода времени, более 300 лет (VIII–X вв.)». За это говорит то, что в верхних слоях – черепки посуды IX-X вв. и монеты X в. (Пятышева 1964: 114, 44).

«Дорога к калиткам (в южной внешней и главной стенах) шла прямо по дну балки... Что касается отрезка дороги, пролегавшего на юг через болото, то не исключена возможность специальной маскировки его в стратегических целях. Задача эта облегчается и тем, что в определенное время года – зимой и весной – уровень воды в балке заметно повышался, и тогда пройти по дороге могли только хорошо знавшие местность лазутчики...» (Пятышева 1964: 114).

Причем, отметим: этим путем можно было доставлять в город и пищу, и воду из упомянутых колодцев, о чем также говорила Пятышева: « …дорога шла близь открытых в 1896 г. древних колодцев с пресной водой» (Пятышева 1964: 114). И, вот, если Владимиру об этой дороге сообщили, то, преградив ее, князь сразу прерывал и «земляной путь», и «водопровод». Причем, если Владимир стоял лагерем юго-западнее города и штурмовал его западные стены, то колодцы и дорога находились бы от него как раз к востоку!

Идея заманчивая. Если Владимир стоял в Стрелецкой и/или Песочной бухтах, а у южной стены держал только дозор на Девичьей горке, особо отчаянные херсониты могли пробираться по ночам к колодцам за водой. Благо те – в самом низу южного склона. Могли и другие отчаянные какие-никакие продукты доставлять по ночам. На юге ночи темные, так что дозор вполне мог и не заметить. Тем более, если он об этой дороге не знал. Ведь основной задачей дозора на Девичьей горке должен был быть контроль за дорогой, ведущей в город со стороны Карантинной бухты через ворота у цитадели (башни Зенона). А намеченный Пятышевой путь обходил Девичью горку с противоположной, западной стороны.

Тогда, именно о таких вылазках и должен был сообщить предатель. Только, ничего перекапывать было не нужно. Нужно было просто поставить усиленную охрану начала пути через балку с южной стороны. А поскольку мы уже знаем, что централизованного водоснабжения к этому моменту у херсонесцев не было, исчезновение возможности подпитываться от колодцев на южной стороне балки могло стать для города серьезной проблемой.

Между прочим, могу предположить, причем здесь корабельники/корабленицы. Восточный квартал Херсонеса – портовый. Понятно, что жители его чаще остальных посещали колодцы в балке и лучше знали дорогу. Они туда ходили, пожалуй, и когда в основном городе был водопровод. Ну, а, к тому же, моряки – народ отчаянный.

По-моему, это, все-таки, самое логичное объяснение ситуации, имеющее наименьшее число «непоняток». Между прочим, засушливый период в Крыму в X веке, обезводивший херсонесские водопроводы, совсем не означает, что балка перед южными стенами города должна была высохнуть, как может показаться. Потому что заболоченность балки зависит от уровня воды в море. А последний – от мощности стоков впадающих в него рек. Реки же, питающие Черное море с севера, берут свое начало в лесной полосе Восточной Европы, где в этот период как раз мокро. Все аналогично ситуации с Каспием, который наполнялся, когда было влажно в верхнем течении Волги, и мелел, когда влажность перемещалась в район Прикаспия. Так что уровень Черного моря в X веке должен был быть высоким. Это означало и заболоченность балки перед южными стенами, и, между прочим, проблемы с расположенными ближе к берегу моря колодцами.

Так что ситуация с водой в Херсонесе в тот период могла быть на самом деле достаточно напряженной. Особенно в мае, когда и так достаточно сухо. Осенью и зимой воды в городе вполне могло быть достаточно (так же, как и продовольствия). По словам С. Г. Рыжова, колодец в Херсонесе соорудить не так трудно. Достаточно пробиться на глубину примерно пяти метров, особенно, ближе к берегу моря. Вода, правда, горьковатая («как в Керчи»), но пить можно. Исследователи постоянно натыкались на воду в ходе, как раскопок, так и работ по укреплению берега, когда били шурфы.

Так что не мудрено, что Особое Житие указывает: Владимир «стоя 6 месяцъ» (Милютенко 2008: 474), а город взять не мог. На это время Херсонес был вполне обеспечен и водой, и, между прочим, продовольствием. По поводу последнего еще Бертье-Делагарди отмечал, что «летъ за двадцать до осады Корсуня царь Никифоръ Фока указывалъ, чтобы въ городе угрожаемомъ осадой каждый житель делалъ запасовъ не менее чемъ на четыре месяца» (Бертье 1909: 16). Кроме того, напоминал, что продовольствие в город завозились, в значительной части, морем, а потому к моменту начала осады должны были быть уже доставлены минимум на полгода. Так же, как собраны и результаты местной жатвы текущего года, которая проводится в июне (Бертье 1909: 16). 

А вот к весне уже появилась насущная необходимость в дополнительном снабжении и продовольствием, и водой. Весной уровень моря у берегов Херсонеса повышается примерно на 30 сантиметров! Это происходит каждый год, и нет оснований считать, что такого не было раньше. Такой серьезный подъем уровня морских вод может означать, что засоленность херсонесских колодцев весной становится значительно выше, а значит и водоснабжение ухудшается.

При этом, весной балка перед южными стенами, как говорит Пятышева, становилась наименее проходимой для не знающего человека. Стало быть, знающие могли этим воспользоваться. И если русские перекрыли дорогу через балку именно весной, когда она наиболее активно функционировала, и когда в ней была наибольшая потребность, ничего удивительного, что город продержался после этого еще три месяца, и сдался. Как раз к концу мая получается. А до конца мая русские все равно не могли бы от Херсонеса уйти: навигация, так сказать, еще не открыта.

Кажется, что меня такая дата устроить не должна, поскольку это будет еще второй год после крещения Владимира в 988 год. Но... почему нужно думать, что в Киеве зафиксировали именно дату сдачи Херсонеса, а не время возвращения русского войска из похода? А вот тут давайте опять считать. После взятия Херсонеса Владимир успел еще раз послать в Константинополь послов, получить оттуда невесту и обвенчаться. Минимум месяц прибавить нужно? Нужно. Потом следует еще путь назад, еще месяц. Когда русское войско в Киев вернется? В июле, т.е. на третий «царский» год после крещения.

Что же касается того, откуда в ПВЛ и Житиях появились все эти водопроводы и земляные пути... Писалось все это лет через 150–200 после событий, не раньше. И писалось, как обосновывал еще Шахматов, потомками переселенцев из Херсонеса («корсунских попов»): «Вкладомъ въ это движенiе со стороны корсунского духовенства Десятинной церкви было сказанiе о крещенiи Владимiра въ Корсуне» (Шахматов 2011: 75). Думаю, в семьях херсонитов вполне могли не один век поминать, что у их славного города когда-то даже собственный водопровод был. И о том, что в городе во время осады его русскими были проблемы с водой. Впрочем, как и с продовольствием. Предательство тоже не забывается. Все компоненты для легенды – в сборе. Раз у нас в Херсонесе был водопровод (а когда он закончил работать, мои бабушки-дедушки мне сообщить забыли), а предатель что-то выдал, и в городе возникла проблема с водой, стало быть, он именно про местоположение водовода и рассказал!

АНАСТАС ИЛИ ИЖЪБЕРН?

Остается вопрос: кто же был все-таки предателем, корсунянин Анастас или варяг Ижьберн?

Анастас – лицо, можно считать, историческое. Хотя, кроме наших летописей и Житий Владимира его никто не упоминает, зато в ПВЛ он встречается в качестве того, кому Владимир «поручил» построенную церковь Святой Богородицы (Никитин 2006: 166), и как перебежчик к Болеславу (Никитин 2006: 198).

Вроде бы, именно ему нужно отдать преимущество. Тем более, Владимир забрал его из Корсуня с собой, при том, что Анастас явно не был священником, как считают многие исследователи. ПВЛ везде говорит: «Настас и попы Корсуньские», т.е. различает их. Иереем Анастас назван только в НПЛ. Слова же «поручил ю (церковь) Настасу» (Никитин 2006: 166) и «вдасть десятину Настасу» (Никитин 2006: 170) статуса этого человека не определяют. Он мог именно что заведовать церковным хозяйством, быть экономом. Не зря же Болеслав «Настаса пристави… къ имению» (Никитин 2006: 198). А если Анастас не был священником, то решение Владимира забрать его с собой никак не связано с поиском им духовных учителей для Руси. Да, честно говоря, и не уверен я, что предатель так уж подходит в качестве духовного учителя.

Почему херсонесский христианин решил предпочесть росов своим землякам? – можно только гадать. Потому что в русских источниках человек этот всегда именуется Корсунянином, а это не национальность, а место жительства. Херсонес – город торговый, портовый, и жить там мог кто угодно. В том числе, и крещеный русич, к примеру. Или Анастас был принципиальным противником Василия и не мог простить императору поражение мятежных Фок. А может он просто почувствовал неизбежность взятия города и решил заранее переметнуться к победителям?

В любом случае, дальнейшая судьба Анастаса делает его хорошим претендентом в предатели. Причем, если он не был священником, тогда и сомнения некоторых историков: как мог поп стрелять из лука? – отпадают. Остается только одно: с Анастасом связана версия о перекапывании водовода, которая, как мы уже знаем, действительности, очевидно, не соответствует.

С Ижьберном дело обстоит сложнее. Повторю: в Херсонесе мог жить кто угодно. В том числе, и какой-нибудь наемник с берегов Балтики. Мог он быть и скандинавом (имя Ижьберн традиционно расшифровывают как Ingibjorn, т.е. медведь Инги). При Владимире точно оставалась какая-то часть людей, которых он привел из своей поездки «за море». В том числе, скандинавов, хотя я указывал в статье «Варяжский компромисс», что дружина Владимира с которой он вернулся их поездки за море, скорее была многонациональной (https://history-biser.livejournal.com/1647.html).

Варяг варягам вполне мог решиться помочь. И информация, вложенная Особым Житием в его уста, значительно больше соответствует реальной обстановке в Херсонесе, чем перекапывание неработающего водовода. К тому же еще Шахматов, как мы помним, считал историю Особого Жития более древней, видя в ней следы использования некой былины о сватовстве Владимира. Того же мнения придерживался и Н.И. Серебрянский (Серебрянский 1915: 76–79).

Правда, нужно признать: подобной былины мы не знаем. Знаем другую, т.н. былину о Дунае. Она зафиксирована в 45 вариантах (Соколов 1923: 103). Князь Владимир на пиру жалуется, что до сих пор не женат, и просит богатырей найти себе невесту. Кто-то из старых богатырей (обычно, Добрыня) предлагает в качестве свата Дуная. Тот в качестве возможной невесты называет дочь «короля Ляховинского в Литве» – Опраксу (Евпраксия). И берет себе в помощники одного из богатырей (по уверению Б.М. Соколова – чаще всего того же Добрыню). Именно спутник Дуная побивает по его просьбе «вражью силу», чтобы заставить короля согласиться на свадьбу. И он же привозит невесту в Киев, пока Дунай дерется с догнавшей их сестрой Опраксы – богатыркой Настасьей. «Есть варианты, в которых не Дунай, а именно Добрыня является в роли главного свата (Гилф. 125, Григ. 349, Марк. 72)» (Соколов 1923: 118).

Надо отметить, что здесь мы имеем параллели, скорее, с летописной историей женитьбы Владимира на Рогнеде. С учетом, конечно, того, что былина в дошедшем до нас виде написана явно не раньше XIV века, когда среди русских князей стало традицией искать жен в Литве, и когда Литва и Польша объединились. Полоцк к тому времени – территория литовская. Значительную известность на Руси получает полоцкая княжна Евфросиния, Житие которой было написано еще в конце XII века. При этом у Евфросинии была двоюродная сестра, также постригшаяся по ее примеру в монахини. И звали эту сестру в монашестве Евпраксия. Так что имя Опракса в былине тоже указывает скорее на Полоцк. При этом если не главным, то одним из главных персонажей является Добрыня, как это и было в истории Рогнеды.

На юг (в версии Особого Жития) может указывать только имя богатыря – Дунай (если верна наша версия, что первоначальный договор между Владимиром и Василием был заключен на Дунае), да еще то, что послов к королю двое (Дуная и Добрыня), так же, как и в Особом Житие послов к византийским императорам (Олег и Ижьберн). Но это, честно говоря, слишком слабые параллели.

Есть еще побывальщины о сватовстве Владимира. Одна была записана в Новгородской губернии в 1909 г., вторая в середине XIX в. в Пермском крае. «Общим сюжетом для этих побывальщин следует считать женитьбу князя Владимира при помощи одного своего приближенного, исполняющего за князя выставленные невестой трудные условия...», – пишет исследовавший их Б. М. Соколов (Соколов 1923: 71). При этом упомянутый приближенный сначала отговаривает Владимира от сватовства, заявляя: «Не секи ты выше рук дерева, не по себе невесту сосватал» (Соколов 1923: 71). И еще: в новгородской побывальщине «в первую ночь Марья чуть не задушила мужа» (Соколов 1923: 70). Опять же все это ближе к сюжету с Рогнедой.

Но все это может обозначать только одно: и былина, и побывальщины написаны были уже тогда, когда была известна летописная повесть.

ВЫВОДЫ

В конечном итоге наиболее логичной (и при этом имеющей под собою достаточное количество материальных аргументов) выглядит следующая версия:

1. Летом 989 г. (предположительно, в августе) Владимир, после безрезультатного ожидания у порогов обещанной невесты, решает «поторопить» василевсов и осаждает Херсонес.

2. Приводит 5-6 тыс. воинов на 150 ладьях. Для осады тогдашнего Херсонеса, в котором всего людей примерно столько же, этого вполне достаточно.

3. Размещает флот в Песчаной бухте, а лагерь – у юго-западной стены города. Отсюда, с самого удобного направления, и идет основная осада. В Карантинной бухте выставляет небольшой отряд с некоторым числом ладей и наблюдательным постом на Девичьей горке для блокировки дороги, ведущей к Цитадели.

4. Императоры не могут помочь городу, поскольку наступает время штормов на море.

5. Полгода осада идет без результата. В городе хватает продовольствия и воды. Хватает и людей для защиты стен.

6. К февралю-марту 990 г. продовольствие у осажденных уже на исходе. Весенний подъем уровня моря приводит к уменьшению числа колодцев и проблемам с водой. Важную роль начинает играть снабжение продовольствием и водой по секретной дороге через заболоченную балку у Цитадели, в котором активно участвуют херсонесские моряки, жители района порта.

7. Предатель (скорее, варяг Ижьберн, хотя он мог действовать и по наущению корсунянина Анастаса) сообщает о существовании этой дороги. Русы ее перекрывают.

8. Ужесточившиеся проблемы с водой и продуктами заставляют горожан к концу апреля – началу мая сдаться.

9. Как только открылась навигация, Владимир отправляет посольство в Константинополь. У императоров еще не решены проблемы с восстанием Вард и с болгарами, и они вынуждены уступить. Анна приезжает где-то в июне. Происходит венчание. Русы возвращаются в Киев в июле 990 г., и Владимир приступает к крещению Руси.

Понятно, что это только версия. Но, на мой взгляд, она выглядит, с учетом всего материала, наименее проблемной.

ЛИТЕРАТУРА

Абгунов 1987 – Абгунов М. В. Античная лоция Черного моря.  М.: Наука, 1987. – 156 с.

Бертье 1907 – Бертье-Делагард А. Л. О Херсонесе. Древний Херсонес по Страбону и раскопкам // Известия Императорской Археологической комиссии. Вып. XXI. – СПб.: тип. В. Ф. Киршбаума, 1907. – 208 с.

Бертье 1909 – Бертье-Делагард А. Л. Как Владимир осаждал Корсунь  //  Известия отделения русского языка и словесности.  – Т. XIV (1909 г.), кн. 1. – СПб.: Императорская Академия наук, 1909. – 68 с.

Вегеций 1940 – Флавий Вегеций Ренат Краткое изложение военного дела // Вестник древней истории, №1, 1940. – С. 231–293

Византийские 1860 – Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец. – СПб.: тип. Леонида Демиса, 1860. – 526 с.

Голубинский 1901 – Голубинский Е. Е. История русской церкви. – Т. I. Период первый. Киевский или домонгольский. Первая половина тома. – М.: Императорское общество истории и древностей российских при Московском университете, 1901. – 986 с.

Греков 1929 – Греков Б. Д. Повести временных лет о походе Владимира на Корсунь // Известия Таврического общества истории, археологии и этнографии. – Т. III (60). – Симферополь: ТОИАЭ, 1929. – С. 99–112

Джаксон 2012 – Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарии. – М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2012. – 779 с.

Диакон 1988 – Лев Диакон История. – М.: Наука, 1988. – 244 с.

Законодательство 1984 – Законодательство Древней Руси // Российское законодательство X–XX веков в 9 т. – Т. I. – М.: Юридическая литература, 1984. – 430 с.

Записки 1848 – Записки Одесского общества истории и древностей. – Т. 2, отд. 1. – Одесса: Одесское общество истории и древностей, 1848. – 404 с.

Звягин 2009 – Звягин Ю. Ю. Великий путь из варяг в греки. – М.: Вече, 2009. – 240 с.

Звягин 2019 – Звягин Ю. Ю. Занимательные истории времен князя Владимира. – М.: Ломоносовъ, 2019. – 248 с.

Зубарь 1988 – Зубарь В. М. Херсонес Таврический и распространение христианства на Руси / В. М. Зубарь, Ю. В. Павленко. – Киев: Наукова думка, 1988. – 208 с.

Иванов 2016 – Иванов А. В. Некрополь при «базилике на холме»: антропологические данные и историческая интерпретации памятника // ΧΕΡΣΩΝΟΣ ΘΕΜΑΤΑ: ИМПЕРИЯ И ПОЛИС. Материалы научной конференции. VIII-й Международный Византийский Семинар – Севастополь: Государственный историко-археологический музей-заповедник «Херсонес Таврический», 2016. – С. 48–50

Климат 1988 – Абрамова Т. А., Турманина В. И. Изменение климата Прикаспия в позднем голоцене (по палинологическим и историко-архивным данным) / Т. А. Абрамова, В. И. Турманина // Палеоклиматы голоцена Европейской территории СССР [Материалы совещ., дек. 1984 г.]. – М.: Б. и., 1988. – С. 15-23.

Константин 1991 – Константин Багрянородный Об управлении империей. – М.: Наука, 1991. – 469 с.

Косцюшко 1898 – Косцюшко-Валюжинич К. К. Отчет заведующего раскопками в Херсонесе К. К. Косцюшко-Валюжинича за 1896 г. // Отчет императорской археологической комиссии за 1896 год. – СПб.: типография Главного управления уделов, 1898. – 252 с.

Лев 2012 – Лев VI Мудрый Тактика Льва – СПб.: Алетейя, 2012. – 368 с.

Лиутпранд 2006 – Лиутпранд Кремонский Антаподосис // Антаподосис; Книга об Оттоне; Отчет о посольстве в Константинополь. – М.:  SPLS – Русская панорама, 2006. – 192 с.

Милютенко 2008 – Милютенко Н. И. Святой равноапостольный князь Владимир и крещение Руси. – СПб.: Издательство Олега Абышко, 2008. – 573 с.

Никитин 2006 – Никитин А. Л. Текстология русских летописей (XI – начала XIV вв.), Вып.1. Киево-Печерское летописание до 1112 года. – М.: Минувшее, 2006 – 400 с.

Николаенко 1999 – Николаенко Г. М. Хора Херсонеса Таврического. Земельный кадастр IV-III вв. до н.э. – Севастополь: Национальный зеповедник «Херсонес Таврический», 1999. – 84 с.

Поппэ 1989 – Анджей Поппэ Политический фон крещения Руси (Русско-византийские отношения в 986–989 годах) // Как была крещена Русь. – М.: Политиздат, 1989. – С. 202–240

Пятышева 1964 – Пятышева Н. В.  Земляной путь рассказа о походе Владимира на Корсунь // Советская археология, № 3, 1964. – М.: Наука, 1964. – С. 104–114

Рапов 1998 – Рапов О. М. Русская церковь в IX – первой трети XII в. Принятие христианства. – М.: Русская панорама, 1998. – 416 с.

Рапов 1984 – Рапов О. М. Официальное крещение князя Владимира Святославича и киевлян // Вопросы истории, 1984, №6. – М.: Правда, 1984. – С. 34–47

Розен 1883 – Розен В. Р. Император Василий Болгаробойца. Извлечения из летописи Яхъи Антиохийского // Записки ИРАН. – Т. 44, Прил. №1. – СПб.: ИРАН, 1883. – 638 с.

Романчук 1989 – Романчук А. И. «Слои разрушения X в. » (К вопросу о последствиях корсуньского похода Владимира) // Византийский временник. –Т. 50. – М.: Наука, 1989. – С. 182–188.

Роменский 2016 – Роменский А. А. Корсунский поход князя Владимира: Обстоятельства осады и захвата города // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. – № 1(63), 2016. – М.: Индрик, 2016. – С. 5–15

Сазанов 2015 – Сазанов А. В. // Русский исторический сборник. Средневековый Херсонес X-XI вв. / А. В. Сазанов, Н. А. Алексеенко, А. Г. Герцен, Ю. М. Могаричев. – М.: Киммерийский центр, 2015. – 528 с.

Седикова 1994 – Седикова Л. В. Раскопки водохранилища в Херсонесе // Археологические исследования в Крыму. 1993 год. – Симферополь: Таврия, 1994. – С. 238–240

Седикова 1995 – Седикова Л. В. Керамический комплекс первой половины IX века из раскопок водохранилища в Херсонесе // Российская археология. №2, 1995. – М.: Институт археологии РАН, 1995. – С. 170-176

Седикова 2005 – Седикова Л. В. К вопросу о водоснабжении Херсонеса / Л. А. Ковалевская, Л. В. Седикова // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии, вып. XI, 2005 – Симферополь: Крымское отделение Института востоковедения им А.Е. Крымского, 2005. – С. 71–93

Седикова 2021 – Седикова Л. В. Комплекс находок начала XI века из цистерны в IX квартале Херсонеса / Л. В. Седикова, С. Г. Рыжов // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. 2021, вып. XXVI. – Симферополь: Крымский федеральный университет имени В. И. Вернадского, 2021. – С. 90–106 

Серебрянский 1915 – Серебрянский Н. И. Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты) // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете, 1915 г. – Кн. 3 (254). II. Исследования. – М.: Синодальная тип., 1915. – С. 1–494

Симеон 2014 – Хроника Симеона Магистра и Логофета. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2014. – 264 с.

Соболевский 1888 – Соболевский А. И. Памятники древнерусской литературы, посвященные Владимиру Святому: Распространенное проложное житие // Чтения в историческом обществе Нестора-летописца. – 1888. – Кн. 2, отд. 2. – Киев: Тип. О. В Кульженко, 1888 – С. 30–32

Соколов 1923 – Соколов Б. М. Эпические сказания о женитьбе князя Владимира. (Германо-русские отношения в области эпоса) // Ученые записки Государственного Саратовского университета им. Н.Г. Чернышевского. 1923. – Т. 1. Вып. 3. – Саратов: ГСУ, 1923 – С. 69–122

Сорочан 2005 – Сорочан С. Б. Византийский Херсонес (вторая половина VI – первая половина X вв.). Очерки истории и культуры. Ч. 1, 2. – Харков: Майдан, 2005. – 1648 с.

Таронский 1864 – Всеобщая история Степаноса Таронского, Асохика по прозванию. – М.: Лазаревский институт восточных языков, 1864. – 335 с.

Титмар 2005 – Титмар Мерзебургский. Хроника. В 8 кн. – М.: SPSL – Русская панорама, 2005. – 256 с.

Уставы 1976 – Древнерусские княжеские уставы XI-XV вв. – М.: Наука, 1976. – 240 с.

Фирсов 1976 – Фирсов Л.В. Этюды радиоуглеродной хронологии Херсонеса Таврического. – Новосибирск: Наука, 1976. – 222 с.

Цветков 2006 – Цветков С. Э. Русская история: Книга третья. – М.: Центрполиграф, 2006. – 455 с.

Цезарь 2010 – Гай Юлий Цезарь Записки о Галльской войне. – М.: РИПОЛ классик, 2010. – 416 с.

Шахматов 2011 – Шахматов А. А. Корсунская легенда о крещении Владимира. – М.: ЛИБРОКОМ, 2011. – 128 с.

Видимо, известия именно о ней нам оставляют Баварский географ и Бертинские анналы. Напомню, что в 939 г. послы некого славянского каганата побывали на обратном пути на родину в Ингельгейме у германского императора Людовика Благочестивого. Он опознал в них свеонов, заподозрил шпионов и сообщил приславшему их вместе со своим посольством византийскому императору Феофилу, что задерживает их до выяснения обстоятельств (Западноевропейские 2010: 19-20).

Где был этот каганат? – вопрос до сих пор дискуссионный. Но хочу обратить ваше внимание: в 839 г. из восточных областей Каролингской империи на восток (критику гипотезы о локализации каганата на побережье Балтики оставим в стороне, иначе это нас уведет сильно в сторону от темы) удобнее всего было ехать через Великую Моравию. В тот год моравский князь Моймир с императором пребывает в прекрасных отношениях, т.к. всего восемь лет назад крестился. Шесть лет назад Моймир присоединил Нитранское княжество в западной Словакии, и его собственные границы серьезно придвинулись к Карпатам.

Стало быть, из Ингельгейма до верхнего Днестра большая часть пути должна была проходить по вполне цивилизованным местам. Чего не скажешь о пути на Днепр или, тем более, Дон (места других гипотетических локализаций каганата).

Кто господствует в этом каганате? На этот вопрос нам помогает ответить «Баварский географ» – список племён, преимущественно славянского происхождения, населявших в IX веке области восточнее Франкского государства. Написан он был между 829 и 850 годами.

«Баварский географ» пишет о некоем племени Zerivani: « …это королевство столь велико, что от него произошли все славянские народы и ведут, по их словам, начало» (Западноевропейские 2010: 28).

Конечно, с локализацией племен по Баварскому географу у историков до сих пор большие проблемы. Назаренко, к примеру, вообще отправляет их на Дунай, хотя основания у него для этого, на мой взгляд, никакого.

Однако трудно не заметить, что рядом с этими «цериванами» названы «лендисы»/Lendizi и «пришаны»/Prissani (Западноевропейские 2010: 28). Транскрипцию даю в варианте Назаренко. Первых он признает лендзянами, северными соседями интересующих нас племен. Для вторых изобретает отождествление с некими Brizani Гельмолда из Босау, проживавшими между Эльбой и Хафелем. При этом у него получается разрыв между «лендисами» и «цериванами», и тут же еще больший разрыв между «цериванами» и «пришанами». Хотя совершенно не сложно в «цериванах» увидеть червян, а в «пришанах» – присан-хорватов. 

Видимо, в середине IX в. именно червяне господствуют в этом регионе. Их столица – Плеснеск. Главный его исследователь М. А. Филипчук датирует возникновение Плеснеска как городища IX веком (Филипчук 2010: 345). Но уже к концу VIII в. относится расположенное здесь же (в пределах территории будущего городища) языческое капище (Филипчук 2010: 347).

Регион этот очень интересен. Ведь здесь пересекаются два крупнейших торговых пути: древний Янтарный путь с берегов Балтики к Черному морю (если хотите, реальный «путь и варяг в греки», существовавший еще в античные времена) и отрезок Великого Шелкового пути, идущий по лесостепной полосе от Волги в Западную Европу.

Обратите внимание на пунктирную линию на карте выше. Это граница леса. Вот, южнее ее и пролегал путь. В том числе, через Малое Полесье, вдоль края Волынской возвышенности.

Где-то в середине IX в. на земли в верховьях Днестра прибывают переселенцы из низовьев Одры, из района острова Волин (волиняне). Кстати, если послы в Ингельгейме на самом деле были свеи (напомним, что никаких шведов в это время еще нет, а есть свеи и геты), то через них или их сородичей информация о каганате росов просто обязана была достичь побережья Балтики. Что должно было побудить волинян отправиться на юг.

Потому что, кто там у нас живет на Волине? Основное население – славянское. Однако на таких островах Балтики на деле формируются многонациональные сообщества типа знаменитых йомсвикингов (X-XI вв.). Почему бы и на Волине ему не быть таким же? Тем более, некоторые исследователи локализуют Йомсборг на том же Волине. Так что среди волинян, прибывших на Днестр, вполне могли быть люди разных национальностей. Что значительно позже и отразилось в многонациональном составе послов и купцов в договоре Игоря. Хотя, повторю: племя волинян было со славянской основой.

Что любопытно: Баварский географ, скорее всего, знает их еще в Поморье: «Велунцане (Velunzani) – 70 городов» (Западноевропейские 2010: 28). Потому что следом за ними следуют «брусы (Bruzi)», в которых тот же Назаренко видит пруссов. Впрочем, это не точно.

Прибывшие садятся в верховьях Днестра, в т.н. Львовском Ополье. По сути, это проход из Надсанской котловины в Малое Полесье между Расточьем (горы, отделяющие бассейн Сана от бассейна Зап. Буга, на южном конце которых стоит Львов) и Гологоро-Кременецким кряжем (горы, отделяющие Малое Полесье от Подольской возвышенности).

И именно здесь возникает город, которому сегодня дано условное имя Стольско. Раскопки, проводившиеся здесь с 1981 по 2000 годы, открыли на поросшем лесом плато большой город IX-X века (Корчинский 2008: 267–282). В VII-VIII веках в этом месте существовало несколько неогороженных поселений. Стены, как показали исследования, были возведены в середине IX века (Корчинский 2008: 272).

Причем, у них особая форма – сочетанием прямых и скругленных сторон, а точнее неправильный прямоугольник площадью около 300×500 м с закругленными углами (Корчинский 2008: 270). Такую в IX в. уже используют в Западном Поморье и Полабье. Там они датируются IX-XI вв. Такие же формы имеют на германских землях каролингского и оттоновского времени (Раппопорт 1967: 198). Но подобные формы укреплений еще не применяли в Верхнем Поднестровье. П. А. Раппопорт в свое время даже специально назвал их волынскими. Привожу карту из его книги «Военное зодчество Западнорусских земель X–XIV вв.» с проведенным мною более точным выделением регионов.

Именно эти поселенцы, похоже, принесли сюда и обряд курганных захоронений в ямах, который до этого времени сюда еще не проникал.

Новоприбывшие перехватывают у червян власть над союзом племен. Аль-Масуди, умерший в середине X века, в своих «Золотых копях и россыпях самоцветов», написанных в 40-х годах X в., сообщает: «Из этих племен одно имело прежде в древности власть (над ними), его царя называли Маджак, а само племя называлось Валинана. Этому племени в древности подчинялись все прочие славянские племена, ибо (верховная) власть была у него и прочие цари ему повиновались» (Гаркави 1870: 135-136).

В 60-х годах того же века это же повторяет Ибрахим ибн Якуб, еврейский ученый и купец из Испании, посетивший в это время Европу: «Некогда собрал их царь, называемы Маха, и был он из племени, которое называлось Валитаба, было это племя почитаемо у них» (Восточные 2009: 78-79).

То есть, по арабскому историку и еврейскому путешественнику, старейшее племя, которому когда-то подчинялись все остальные, называлось так, что чтение «волыняне» напрашивалось уже у первых исследователей текста.

Но в начале X в. ситуация в этих краях меняется к худшему. Сперва здесь проходят венгры. Следом за ними приходят печенеги. Эти остаются и начинают кочевать не только по степи, а судя по Константину Багрянородному, и по лесостепи, дотягиваясь до Львовского Ополья, т.е. до Стольско. По крайней мере, Константин говорит о том, что «фема Иавдиертим соседствует с подплатежными стране Росии местностями, с ультинами, дервленинами, лензанинами и прочими славянами» (Константин 1991: 157). Кроме, как на Львовском Ополье, граничить печенегам с лендзянами просто негде.

Заметим: километров сорок пять по прямой на запад-северо-запад от Стольско располагался Печенежский лес (Константин 1991: 390,15), отделяющий земли присанских хорватов от этого самого Львовского Ополья. Название, вполне говорящее само за себя.

Печенежский натиск заставляет волиняне начать перемещение за Буг, на Волынскую возвышенность, на земли дулебов, где в X в. возникают городища «волынского типа»: Острожец и Владимир Волынский (Раппопорт 1967: 51; 56). Появляются там и курганные могильники с кремацией и захоронениями в ямах (Седов 1982: 95).

Какое это отношение имеет к нашему вопросу?

Очень простое. Мы привыкли, следом за летописцами, отождествлять все события древней истории с Средним Поднепровьем и Киевом. Для летописца, работавшего в XI-XII вв., это естественно: они в его время как раз там и происходили. Но так ли это для более ранних времен? Или летописец просто перенес туда современные ему реалии?

Что такое Киев в IX-X вв.?

Во второй половине IX в. Киев – это три неукрепленных поселения на Старокиевской горе, Детинке и Кудрявце и одно городище на Замковой горе (Комар 2012: 321). Фактически, живая иллюстрация к рассказу летописи о Кие, Щеке и Хориве, и строительстве ими города в честь Кия. Причем, ситуация была такой же и в начале IX в, только поселение на Замковой горе было просто обнесено, судя по всему, частоколом.

Первые слабые укрепления (рвы) на Старокиевской горе стали появляться на рубеже IX и X веков (Комар 2012: 319). На Кудрявце и Детинке рвы появились только в середине X в., если не позже (Комар 2012: 320). В IX в. также начинает заселяться и не огражденный Подол. Но площадь всех поселений небольшая. Самое большое, на Замковой горе – 2,5 га. На Старокиевской – 1,5 га. Кудрявец – еще меньше. На Детинке и Уздыхальнице вообще могло уместиться только несколько домов (Комар 2012: 315).

Понятно, что все это не идет ни в какие сравнения не только со Стольско (15 га детинца и 250 га общей защищенной площади) и Плеснеском (общая защищенная площадь – 160 га), но и со многими другими городами Поднестровья: Ступницей (рубеж IX-X в, 14 га, Раппопорт 1967: 24), Ревное и Царин (IX в., 24 и 16 га, Тимощук 1981: 121-122), Крылос (X в., 50 га, Томенчук 2008: 497). И даже с волынским Лиственом (X в., 14 га, Чайка 2009: 18) и «древлянскими» Грубским (IX-X в., 25 га в Большом Грубском городище, Звиздецкий 2008: 61) и Городком-на-Цереме (IX-X в., 5 га, Звиздецкий 2008: 60).

Так что куда более реальной представляется мне идея, что Русь времен Олега была не на Днепре, а на Днестре. Тем более, то, какой она предстает перед нами из договора с Византией, очень хорошо ложится как раз в версию развития приднестровских событий.

А предстает она именно в виде союза племен под руководством одного верховного вождя: « … от Олга, великаго князя Русьскаго, и от всех иже суть под рукою его светлых и великих князь и его великих бояръ» (Никитин 2006: 50). При этом союз этот имеет выход к Черному морю, поскольку русь обещает, если греческий корабль будет выброшен на сушу, помочь ему и сопроводить до безопасного места (Никитин 2006: 53). Отметим, что в договоре Игоря ничего такого нет.

Это очень соответствует ситуации в Приднестровье, если еще полагать, что в определенное время власть тамошнего «каганата» продлилась вниз по реке вплоть до устья. И уж сил у приднестровского союза племен с их большими городами и торговыми путями, должно быть всяко больше, чем у поднепровцев.

И, вот, тогда вспоминаем, что среди членов этого союза, особенно, в племени волинян/волынян, вполне могли быть германцы. Если Игорь – наследник волынского вождя, его отец вполне мог быть женат на германке, а ее брат тогда будет уем Игорю. Это прекрасно объясняет и имя, и положение Свенгелда.

При этом Новгородская I летопись говорит нам о том, что Игорь пришел в Киев вместе с воеводой Олгом (Никитин 2006: 39). Не князем, который потом и правил, а именно воеводой.

Обычно предпочтение отдают версии ПВЛ, по которой Олег – князь, и в Киев он привозит малолетнего Игоря. Считается, что автор текста в НПЛ не имел в руках договора Олега с Византией, а потому изображал его воеводой. А более поздний летописец такой договор читал. Потому и поправил предшественника.

Но кто сказал, что Олг договора 911 года и Олг – воевода Игоря, – один и тот же человек? Может, автор текста, зафиксированного ПВЛ, именно что и изменил текст потому, что решил: Олг – Олг и есть, а на самом деле это было не так? Ведь никаких доказательств идентичности нет!

При этом, напомню: Игорь и Олег в Киеве представляются «гостями подугорскими». Так написано в НПЛ (Никитин 2006: 39). Принято почему-то считать, что верным является чтение ПВЛ, в котором Олег и Игорь представляются просто купцами, а «подугорское» в новгородской версии, мол, – испорченное сообщение о том, что они пристали «под Угорьское» (Никитин 2006: 39). Мол, новгородец не знал киевских реалий, а потому Угорское принял не за название местности, а за понятие.

Но… происхождение самого названия Угорское – странное. Типа: оно так названо было, потому что там располагались угры, когда проходили мимо Киева (Никитин 2006: 41). Хотя сам факт их прохождения тут, даже при том, что он записан в ПВЛ, сомнителен. Им просто нечего было здесь делать во время перехода с Волги в Причерноморье, и тем более при переходе с Причерноморья за Карпаты.

При этом, по словарю Даля, «угор – место, идущее в гору, подъем… крутой, высокий берег реки», «угорье – подножье гор, спуск, склон, подъем близ гор, вся полоса между плоскостью и горами» (Даль IV 1980: 469). Так что получить название Угорье высокое место на берегу Днепра вполне могло и без всяких угров. Скорее это сами венгры получили славянское название «угры», когда поселились в Угорье за горами Карпатами.

Подугорье – «под(при)горье, угорье, полоса у подошвы гор» (Даль III 1980: 212). Тогда подугорье равно любому предгорью, в том числе, и Прикарпатью, то есть, интересующему нас региону. А «гости подугорские» – купцы из Прикарпатья.

А теперь относительно Олега. Точнее, Олга. Тут пора вспомнить, что, кроме скандинавского Хельги, есть и другие версии происхождения этого имени. Причем, версии, имеющие (в отличие от Хельги), вполне конкретное письменное подтверждение.

Я имею в виду болгарскую надпись времен царя Симеона «…епи Феодору олгу тракану» (Успенский 1898: 186).

Хотя Успенский предпочитал видеть в «олг» имя (Успенский 1898: 187), понятно, что «тракан» – тархан, тюркский титул, переводящийся как «свободный», и обозначавший представителя высшего слоя тюркской знати. И мы даже знаем, пожалуй, этого Федора, одного из самых доверенных людей болгарского царя Симеона, возглавлявшего в годы греко-болгарской войны в переговорах по выкупу пленных, что отметил еще тот же Успенский (Успенский 1898: 187). А «олг» – славянское произношение тюркского же «улуг» со значением «великий, большой; старший; глава» (мы хорошо знаем Улуг-бека, т.е. «великого правителя»). Даже сегодня в татарском сохранилось олуг, в киргизском – улуу, в казахском – улы в значении «большой». То есть, имеем «Федор, великий тархан».

Понятно, что болгары – смесь тюрок со славянами. Но кто сказал, что другие славяне не могут заимствовать тюркские титулы? В конце концов титул кагана-то русы заимствовали! Почему не взять и олга?

Но тогда «воевода Олг» может быть просто «старшим воеводой», то есть самым главным из воевод князя. А кто мог быть таким главным воеводой у Игоря? Правильно, Свенгелд.

И тогда получаем, что от русов уже с Волыни, молодой волынский князь Игорь со своим дядей по матери, старшим воеводой (олгом) Свенгелдом, отправляются вниз по Горыни в Припять. Возможно, кстати, отправляются они из Листвина, который к этому времени является городом новым по сравнению со Стольско и Плеснеском, т.е. «Новогородом». Но это именно что «кстати».

Спускаются по Припяти в Днепр, и приходят к Киеву, в котором правили в этом момент какие-то другие князья (Аскольд и Дир летописей). Представляются «подугорскими гостями» (приплыть с Прикарпатья в Днепр и можно-то было только по Припяти), заманивают киевских правителей к себе в лагерь и убивают. То, что на этом правление Игоря не закончилось, свидетельствует скорее всего о том, что правители Киева были для киевских полян «не местными». За своих, думаю, пришельцев и порешить могли. А так… Не важно, кто правит тобою, раз он все равно пришлый. Главное, что он оказался удачливее предыдущего.

Когда это происходит? Думаю, нужно признать, что после 915-го, который можно считать годом смерти Олега – главы приднестровского союза племен. Но до 938-го, в который, по нашим расчетам, Игорь начинает воевать с уличами. С учетом того, что волынянам нужно еще было утвердиться хоть как-то на Волынской возвышенности, я бы предположил, что захват Киева приходится примерно год на 925-й – 930-й.

Тут, кстати, возникает еще одна побочная версия: а не была ли жена Игоря Ольга не из Пскова, как принято считать (где юг, а тот Псков?), и не из Плиски (как полагают некоторые исследователи), а из Плеснеска? Женитьба на червенской княжне – вполне разумный выбор для волынского князя.

Волынское происхождение Игоря решает и еще один вопрос: почему среди племен, которые находятся под властью Игоря, Константин Багрянородный не называет волынян? Если волыняне как раз и захватили Киев, то не будут же они сами у себя в полюдье ходить! Волынская возвышенность, так же, как и полянское Поднепровье, и, очевидно, земли между Ирпенью и Тетеревом, обеспечивающие проход с Днепра на Волынскую возвышенность, входят во второй четверти X в. в состав Руской земли Игоря! К остальным он ходит в полюдье.

Свенгельд, таким образом, получает на прокорм уличей и древлян. С уличами ему это не сильно помогает, потому что они, как нам говорят летописи, снимаются и уходят в Подолье, в верховья Южного Буга и междуречье его и Среднего Днестра, на которое власть Игоря не распространяется.

А вот относительно древлян… Тут есть свой вопрос: где жили эти древляне?

Традиционно их размещают по рекам Уж и Тетерев. Но ученых давно уже смущает, что Игорь пытается здесь взять дань, которая поможет его дружинникам сравняться со свенгельдовыми. Причем, взяв одну дань, решает, что можно взять и вторую. Кроме того, летописные древляне говорят Ольге: «… а наши князи добри суть, иже роспасли суть Деревьскую землю…» (Никитин 2006: 78).

Получается, что земля древлян – богатая. Но что говорят о ней археологи?

«Вещевой инвентарь древлянских курганов небогат… Изредко на проволочные кольца надето по одной бусине… Трехбусинные височные кольца найдены в четырех могильниках… Шейные ожерелья открыты во многих древлянских курганах, но состоят они обычно из двух – четырех бусин… Наконец, единичными находками представлены серебряные бусы… В мужских захоронениях древлянских курганов изредка встречаются бронзовые и железные поясные кольца и лировидные пряжки… Иногда мужчин хоронили с железными ножами, кресалами, точильными брусками и деревянными ведрами… Из Коростеньского кургана 5 происходят боевой топор, датируемый XI в., и серп» (Седов 1982: 105-106).

Целенаправленно занимавшийся древлянами Звиздецкий показывает в регионе Ужа-Тетерева всего семь городков IX-X века. При этом три – около нынешнего Искоростеня! Явный племенной центр, как и полянский Киев. Но размеры этих городков: Коростень I – 0,45 га, Коростень II – 0,06 га, Коростень III – 0,36 га. Наиболее серьезно выглядит Коростень I с тремя рядами валов с напольной стороны мысового по расположению города (Звиздецкий 2008: 120). Но, как видим, и ему далеко до киевских.

Не выглядит это такой богатой землей, с которой можно было бы взять несколько даней и из-за которой стоило Игорю со своим ближайшим воеводой ссориться.

Вот историки и ищут других древлян. Тем более ПВЛ в своем введении содержит взятое из византийца Георгия Амартола упоминание об еще одной «древлянской» земле. В перечислении земель, в которых расселены потомки Яфета, говорится о следующих землях: «Кольхысъ, Воспории, Меоти, Дереви, Сармати, Тавриани, Скуфия» (Никитин 2006: 19). Это Колхида, Боспор, Меотида (земли у Азовского моря), Сарматия, Таврия (Крым) и Скифия. Видно направление перечисления: сперва на юг с Кавказа до Азовского моря, потом на запад.

Лев Диакон в своей «Истории» сообщает, ссылаясь на слова императора Иоанна Цимисхия, обращенные к Святославу: «Не упоминаю я уж о его (Игоря, отца Святослава) жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев, он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое» (Диакон 1988: 57). Эти слова, в сочетании с «Дереви» в перечне земель яфетовой части мира, дали основание ряду исследователей говорить о том, что Игорь ходил не на древлян, сидевших в лесах на Правобережье Днепра, а на их «тезок», готов-тервингов, живших будто бы в Крыму (см., например, Цветков 2004: 66-67).

На самом деле, в версии есть большие прорехи. Относительно крымских готов не ясно, к кому их отнести: к тервингам или грейтунгам? То есть, к лесным или степным?

По логике вещей, готы Крыма лесными и именоваться-то не должны, потому что жили не в лесу, а в горах. Конечно, горы лесом поросли, но все же эта часть Крыма всегда именовалась именно Горным Крымом, а не Лесным. Больше того, Прокопий Кесарийский, византийский писатель первой половины VI в., говорит, что жители страны Дори (Крымской Готии) «больше всего любили …жить всегда в полях» (Прокопий 1939: 249). При этом тот же писатель сообщает, что в стране Дори «с давних пор живут готы, которые не последовали за Теодорихом, направляющимся в Италию» (Прокопий 1939: 249). А Теодорих был вождем остготов, которых традиционно отождествляют с грейтунгами, степняками.

Понятие же «тервинги» относится скорее к вестготам. Около 291 г. Мамертин в «Панегирике» в честь императора Максимиана упоминает их: «готы целиком уничтожают бургундов и, в свою очередь, в защиту побежденных вооружаются алеманны; то же делают тервинги; другая часть готов, усиленная отрядом тайфалов, вступает в сражение с вандалами и гипидами» (Шабага 1996: 220). В «Деяниях» Аммиана Марцеллина, римского полководца и историка второй половины IV века, тервингами именуются готы Атанариха, жившие на самом западном фланге всей «готской» территории. Аммиан Марцеллин пишет о том, что гревтунги, потерпев поражение от гуннов и аланов, «осторожно отступили и перешли к реке Данастию, которая протекает по обширным равнинам между Истром и Борисфеном» (Марцеллин 2000: 495). «Когда слухи об этих неожиданных событиях дошли до Атанариха, правителя тервингов», он выступил навстречу и «разбил большой лагерь на берегах Данастия в удобной местности поблизости от степей гревтунгов» (Марцеллин 2000: 495). Потерпев поражение от гуннов, Атанарих «вынужден был искать убежища в крутых горах» и «стал воздвигать высокие стены от берегов Гераза до Дуная поблизости от области тайфалов» (Марцеллин 2000: 495). Так что тервинги, в любом случае, – это самая западная часть готов, обитающая перед и за Карпатами, но никак не в Крыму.

Но при этом на старой территории готов в Причерноморье была земля, которая вполне могла претендовать на наименование «Древии». Очень даже лесная. И называется она – Днепровская Гилея.

Первым о ней написал Геродот в пятой книге своей «Истории»: «18. За Борисфеном же со стороны моря сначала простирается Гилея, а на север от нее живут скифы-земледельцы. Их эллины, живущие на реке Гипанис, называют борисфенитами, а сами себя эти эллины зовут ольвиополитами… 19. …Во всей земле скифов, кроме Гилеи, не встретишь деревьев…» (Геродот 1972: 192).

Леса в этом районе сохраняются и в X веке. Вот, что пишет Константин Багрянородный: «Самый же залив Меотиды тянется в направлении к Некропилам, находящимся близ реки Днепр, мили на четыре, и сливается там, где древние, прорыв канал, проходили в море, отгородив находящуюся внутри всю землю Херсона и Климатов и землю Боспора, простирающуюся миль на тысячу или несколько больше. Из-за множества истекших лет этот канал засыпался и превратился в густой лес, и имеются через него лишь два пути, по которым пачинакиты проходят к Херсону, Боспору и Климатам…» (Константин 1991: 40).

«Равеннский аноним», написанный около 700 года, сообщает: «Около той же области Меотиды находится большая страна, которая называется Дарданией… Мы [читали], что в ней находились различные страны и много городов; мы же хотим назвать лишь некоторые из них, а именно: Стамуамум, Ламсакум, Анкарум, Анлансу, Сарам, Нумуракум, Алектурум, Дандариум, Олувиум, Тотале, Фурике, Никерантики, Солама» (Подосинов 2002: 194). В комментариях же указано, что укрепление Алектор было известно в античные времена у впадения Днепра и Буга в море, город Дандариум – между ним и Ольвией, Анкарум и Сарам – в низовьях Днепра или Буга, или на Кинбурнской косе (Подосинов 2002: 226-227).

То есть, не факт, что и в X в. здесь были города, но и однозначно отрицать это нельзя. Насколько мне известно, серьезных раскопок в тех краях не было. А уж возможность разбогатеть у жителей этих мест куда больше, чем у лесовиков Ужа и Тетерева.

Локализация места жительства «древлян» на берегах Днепро-Бугского лимана и далее вплоть до Перекопа вполне соответствовала бы целому ряду косвенных указаний. Во-первых, если это и есть амартоловы Дерви, то они располагаются как раз между меотами (жителями Приазовья) и сарматами (жителями Причерноморских степей). Во-вторых, становится понятно, почему Игорь в первоначальном варианте русских летописей покорил сперва уличей, которые жили ниже по Днепру по сравнению с полянами, а уже потом «древлян». Просто, эти «древляне» живут ЗА уличами, еще ниже по Днепру.

Становится понятно, почему только в договоре Игоря с Византией появляется обязательства Руси «аще обрящють… Коръсуняны, рыбы ловяша в устьи Днепра, да не творять имъ зла никакого ж…». А также обязательства русов не зимовать «въ устьи Днепра Белобережа, ни у святаго Елеуферья», и «иже то приходять Черьнии Болгаре и воююрь въ стране Корсуньстии, и велимъ князю Рускому да ихъ не пущаеть…» (Никитин 2006: 72). Не давать черным болгарам, продолжающим тогда жить в Приазовских степях, вторгаться в Крым, можно было, только имея подвластные земли, загораживающие вход в этот Крым. То есть, расположенные как раз там, где, по Константину, растет густой лес, через который есть только два пути.

Тут нужно помянуть еще одно произведение – т.н. Кембриджский документ. Обрывок (без начала) письма на иврите, рассказывающего об истории хазарских евреев и Хазарии, обнаружил в материалах Каирской генизы (крупнейшего архива средневековых еврейских документов, хранившегося в синагоге города Фустат, предшественника Каира), купленных Кембриджским университетом, гебраист (специалист по еврейскому языку и культуре) из Англии Соломон Шехтер. В 1912 г. он опубликовал этот документ. После обстоятельного исследования американского гебраиста Нормана Голба вряд ли можно сомневаться, что документ был написан в середине X в., хотя и сохранился в копии XI века (Восточные 2009: 178).

Отличается этот текст тем, что только в нем рассказывается о византийско-хазарском противостоянии при правлении Романа Лакапина (920-944 гг.). Автор письма сообщает: «Роман [злодей] послал большие дары HLGW, царю RWSY’, побуждая его на его собственную беду; он пришел ночью к городу SMKRYY… и взял его воровским способом. потому что его начальника, вождя войска, тогда там не было. Когда это стало известно BWLSSY, то есть Песаху HMQR, он пошел в гневе на города Романа и губил и мужчин, и женщин. И он взял три города, не считая деревень большого количества. Оттуда он пошел на город SWRSWN и воевал против него… И оттуда он пошел войною на HLGW; он воевал [четыре] месяца; Г-сподь подчинил его Песаху, и он пошел [дальше] [и н]ашел... добычу, которую взял из SMKRYW. Тогда сказал: “Воистину, Роман подбил меня на это”. И сказал ему Песах, “если это так, то иди и воюй против Романа, как ты сражался против меня, и я отступлюсь от тебя, но если нет, тогда здесь я или умру, или пока жив, буду мстить за себя”. И пошел он против своей воли и воевал против QWSTNTYN’ на море четыре месяца. И пали там его мужи доблестные, так как македоняне победили его, благодаря огню. Он бежал и, постыдившись вернуться в свою страну, он бежал морем в FRS, и там он и все его войско пало. Тогда RWS была подчинена власти казар» (Голб 1997: 141-142).

Обращаю ваше внимание – все, что в квадратных скобках, не прочитано, а восстановлено переводчиком по смыслу.

Текст до сих пор вызывает много споров.

1. Несомненно, история войны ХЛГУ с Романом совпадает с походом на Константинополь Игоря.

2. Несомненно, что HLGW похоже на Олг, а RWS на Русь.

С другой стороны:

1.  На Руси при Романе правил Игорь, а не Олег.

2. Игорь вернулся после поражения на Русь, а не отправился в Персию и не погиб там.

3. Если прав П. К. Коковцев, то гонения на евреев, о которых говорится как о причине хазаро-византийского конфликта и подкупа Романом «Хлгу» для нападения на хазар, были в 332 г. Хиджры, т.е. с 4 сентября 943 г. по 23 августа 944 г. н.э. (Восточные 2009: 181). То есть, перед вторым походом Игоря, а не перед первым.

В общем, понятно, что текст не сильно достоверный, но все же… Чтобы напасть на SMKRYW, под которым историки упорно видят Тматархан/Тмуторокан (Восточные 2009: 182), а потом, после хазарского погрома Крыма, попасть сразу под их удар, русам хорошо бы иметь землю поближе к Черному морю. Потому как между Русью и Черным морем, напомню, печенеги располагаются. Ладно, предположим, русы из Киева на ладьях сплавились. Но хазарам-то на Киев по суши идти, через печенежские степи!

Наличие владений в устье Днепра решает вопрос. Так же, как и вопрос о том, кто напал. Не сам Игорь, а его старший воевода (олг) и наместник у древлян Свенгельд. Который, по предположению ряда историков, потом возглавил поход на Берда’а, о чем я писал выше.

При этом даже даты стыкуются. Если гонения на евреев и встречные – на христиан начались еще осенью 943 года (уже 332 г. Х.), то поход Свенгельда на Тматархан мог состояться также осенью или зимой того же года, ответ Пейсаха – тогда же. Ведь нигде не говорится, что походы были морем. Тогда поход русов на греков как раз ложится на лето 944 года., и поход на Берда’а мог состояться после того, как византийцы заплатили откуп. То есть, еще в 332 г. Х., как и писал ал-Макдиси.

Еще интересный момент. По Новгородской Первой летописи в первый поход на Византию (в НПЛ он отнесен к 6428 г.) Игорь просто «посла… вои русь скыдеи 10 тысяшь» (Никитин 2006: 63-64). Воевода Олег тут не фигурирует. Ко второму же походу (информация под 6429 г.) «Игорь и Олегъ пристроиста воя многы, и варягы, и поляне, и словене, и кривичи и корабли многы бещисленыи» (Никитин 2006: 66). То есть, этот поход они готовят вместе. Причем, потом следует рассказ о походе, успешном, и командует им… Олег (Никитин 2006: 46-49). А потом есть такие строки: «Друзии же сказають, яко идущю ему за море, и уклюну змиа в ногу, и с того умре» (Никитин 2006: 58). То есть, именно после успешного похода на Византию воевода Олег, по рассказам некоторых, известным летописцу, уходит «за море» и там погибает. Заметим: как и Хлгу Кембриджского документа. Правда, там поход неудачный, но мы же с вами знаем, что по датам все стыкуется именно с удачным походом 944 года.

Возражением против такой гипотезы может служить то, что Свенгелд не упомянут в договоре Игоря с греками. Но тут тоже есть вполне логичное объяснение.

Самое простое: к моменту подписания договора Свенгельда просто не было на Руси! Он же ушел уже в поход на Берда’а. Свою часть от византийского откупа его люди получили, домой отправили, а дожидаться подписания договора некогда было. Осенние шторма на носу, спешить нужно.

Кроме того, мы же не знаем, кто все эти люди, послы от которых подписывали договор. Логичнее полагать, что послов имели только родственники Игоря. Вот, что об этом пишет С. Э. Цветков:

« Их принадлежность к одному с Игорем княжескому роду... подкрепляется следующими соображениями. Во-первых, все они выступают субъектами договора с русской стороны, тогда как, например, известный по летописи воевода Игоря Свенгельд, превосходивший своего повелителя могуществом и богатством, там даже не упомянут. Следовательно, их участие в заключение договора было обусловлено не служебными, а родственными отношениями с Игорем. На то же обстоятельство вполне определенно указывает присутствие в перечне этих лиц Игоревых племянников, причем если первый из них – тезка князя – назван сразу после княгини Ольги, то Акун «затерялся» среди прочих имен – ясное свидетельство того, что некоторые из этих людей превосходили его старшинством в роду. Во-вторых, интересующие нас лица, подобно Игорю и членам его семьи, представлены в договоре своими собственными послами, что делает их в известной степени равноправными – по отношению к княжеской семье – участниками соглашения. И наконец, в-третьих, следует обратить внимание на то, в каких словах Константин Багрянородный описывает княжеское полюдье в Русской земле времен князя Игоря: «Когда наступает ноябрь месяц, тотчас их [росов] архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия...». Здесь весьма примечательно множественное число, употребленное по отношению к правителям Руси — «архонты», между тем как в начале этой главы своего сочинения Константин называет верховным «архонтом Росии» одного человека — Игоря. Не приходится сомневаться, что «архонты», отправлявшиеся каждую осень в полюдье вместе с князем Игорем, – это те же самые люди, чьи имена сохранил договор 944 г.» (Цветков 2004: 35-36).

Правда, Цветков полагает, что родство может считаться и по материнской линии. Именно поэтому он не считает возможным видеть в Свенгелде дядю Игоря по матери. Однако обоснования того, что в списке могут быть родичи князя по матери, в тексте нет. Скорее нужно признать, что перед нами представители разных ветвей рода киевских князей с их детьми и женами. Родичи же по линии жен в семью не входили, так же, как и мужья сестер. Нельзя забывать, что женщина, выходя замуж, переходила в другой род (другую семью), а для своей как бы умирала. Это зафиксировано хотя бы в свадебных обрядах различных народов (в том числе, славянских). Поэтому Ольга или Сфандра – члены семьи, а вот какой-нибудь ольгин брат – нет. Так же, как и брат матери великого князя. Он же Русью не правит!

При этом, обратим внимание: ибн Мискавайх утверждал, что предводитель русов в Берда’а погиб (Восточные 2009: 104). Как это говорит и автор Кембриджского документа. А если это правда? Кто же тогда действует в наших летописях далее?

Мы почему-то напрочь забываем, что людям свойственно иметь потомство. Почему бы Свенгелду не иметь сына или даже сыновей? Ведь мы же не возражаем против наличия Люта, а многие даже – Мстиши. Но… сколько лет должно быть сыновьям Свенгелда, если ему самому к возвращению из похода со Святославом получается за 70? И были ли у них самих сыновья? По логике вещей, к этому времени должно было уже жить минимум внуки Свенгелда, если не правнуки. Он же старше Игоря, а внуки Игоря уже достаточно взрослые, чтобы на уделах сидеть. Так почему бы во главе дружины из похода на Берда’а не вернуться уже сыну Свенгелда?

А почему в летописях по-прежнему Свенгелд? Да, очень просто. Допустим, уя и наставник Игоря звали Svenhall (Свенхалл). А его сына Svenhilde (Свенхилде). Ученым давно известно, что применение в имени сына части имени отца – вполне обычная система создания языческих имен. Особенно, германских. За примерами отошлю к книге Ф. Б. Успенского (Успенский 2006: 34–37).

Как мы понимаем, вариации имен могут быть разные, выше это указано. Для русского летописца, тем более, писавшего много позже, разницы не будет.

То есть, вместе со Святославом действует уже, так сказать, Свенгелд II. Между прочим, он по возрасту вполне мог быть воеводой уже и при Игоре, так что определение «воевода отень» к нему вполне может подходить. Если оно, конечно, не было добавлено летописцем, писавшем все же сильно позже, и уже знавшем про Свенгелда I.

Таким образом, мы возвращаемся к старой версии Шлецера и Срезневского о нескольких Свенгельдах.  Относительно же Мстиши примем гипотезу Поппэ относительно «мьсти сыи».

После смерти Игоря этот Свенгелд становится на сторону Ольги и своего двоюродного брата. При его испытанной в боях дружине и богатствах, а также, пусть по женской линии, но все же родстве с князем, ему логично сделать такой выбор. Вспомним, что у Игоря была масса родни, которая, наверняка, тоже на престол претендовала. И вспомним, что со времен Ольги мы больше ни про кого из них, считай, не слышали. Не провели ли Ольга со Свенгелдом «зачистку»?

Таким образом, Свенгелд II становится главным воеводой при Ольге, а потом Святославе. Ну, или одним из двух главных. Помним, что в документах проскакивают то Асмунд, то некий Икмор, которого Лев Диакон представляет, как второго после Святослава (Диакон 1988: 78).

Понятно, что у Свенгелда II тоже должна быть какая-то земля для кормления. Означает ли рассказ о мести Ольги древлянам, что он получил ту же землю в низовьях Днепра?

Вот, тут нужно ответить отрицательно. Мы помним, что Святослав останавливался при возвращении из Болгарии именно там. Но при этом его войску было нечего есть, и приходилось забивать коней (Никитин 2006: 103). Вряд ли его не прокормили бы в своей земле. Тем более, летопись говорит о том, что он оставил древлянскую землю в удел сыну Олегу. Так что тут возражения Артамонова вполне понятны.

Видимо, даже если рассказ о мести Ольги – и не легенда, то вернуть под свою власть древлян они со Свенгелдом не смогли. И, скорее всего, рассказ о завоевании древлян (четвертая месть Ольги, которой нет в Новгородской Первой летописи) составлен был на основе похода на совсем других древлян, именно ужско-тетеревских. Между прочим, именно к середине X в. Звиздецкий, предположительно, относит уничтожение ряда городов в том регионе (Звиздецкий 2010: 537).

Именно земли между Днепром и Случью Святослав потом дает в удел сыну Олегу. Потому тот, если судить по моравским преданиям (Королев 2002: 170), и сына отправляет в Чехию, что с нею граничит.

Стало быть, древлян Свенгелдычи назад, если и получают (не зря же Лют туда заезжает поохотиться), то лишь на первых порах. Да и не может их устроить эта бедная земля.

А вот что выглядит реально, так это наместничество Свенгелда II в Белой Веже. Захват этого важнейшего пункта, хазарского Саркела, отмечен летописями, а вот относительно того, кто в нем правил, – молчок. Между тем стратегически важный, и при этом очень отдаленный пункт кому угодно не оставишь! Нужен человек очень близкий, и при этом достаточно сильный и богатый, чтобы там удержаться. Свенгелдычи очень на эту роль подходят.

Теперь мы переходим к походу Святослава. Помним, что по византийцам Сфенкел погиб в Доростоле, а по нашим летописям Свенгелд подписывал договор.

Можно ли это совместить? Да. Если допустить, что в Доростоле погиб не Свенгелд/Свенхилд, а его старший сын, по традиции носивший имя, например, деда – Свенхилл. Или Сванхилл (тогда в передаче его более прав Скилица). Сам же Свенгелд остался жив, и как ближайший родич князя, заверял договор. В отличие от договора Игоря у Святослава не былородных по прямой мужской линии (всех дядей и т.п. мама с дядей Свенгелдом, вероятно, извели, а про брата Глеба рассказывает нам один Татищев), так что Свенгелд оказывается для него на самом деле ближайшим.

После убийства Люта и смерти Олега Древлянского, впавший в немилость у Ярополка Свенгелд вполне мог удалиться в Белую Вежу. Потому мы про него больше ничего и не знаем.

А теперь последнее. Скилица сообщает, что император Василий II послал в 1016 году флот против восставших жителей Крыма, и командующий флотом «вспомоществуемый Сфенгом, братом Владимира, того самого, который женился на сестре императора Василия, покорил эту страну, взяв в плен в первой же битве князя ее Георгия Чула» (Иловайский 2004: 390-391).  Гедеонов приводит греческий вариант написания имени этого брата – Σφέγγος (Гедеонов 2005: 206). Он же высказывает предположение, что брат этот – двоюродный. Ведь родного c подобным именем мы у Владимира не знаем.

С. Э. Цветков высказывает версию, что все-таки родной. Мол, у Святослава был еще один сын, который остался в Тмуторокане после хазарского похода Святослава. И сын этот занял престол после смерти отца, и именно к нему относится вся история, приписываемая Святополку (Цветков 2004: 9; 28; 421 и Цветков 2006: 310–316).

Разбирать тут подробно эту версию я не буду. Укажу только на то, что взятие Святославом Тмуторокана проблематично, поскольку не имеет реальных подтверждений. В том числе, как я понимаю, и археологических. Напомню, что летопись говорит только о взятии Белой Вежи. Из арабских источников мы знаем о взятии Итили. Но про Тмуторокан все молчат.

При этом трудно не увидеть, что имя Сфенг явно продолжает линию Сфенкела. Но при этом с некоторыми изменениями. В греческом написании здесь стоит двойная γ, а не γκ. Значит, какая-то разница в произношении имени, кроме его большей краткости, была.

А то, что он поименован братом... Так князья постоянно друг друга братьями именуют. К тому же в тексте Кедрина стоит слово αδελφος, которое может обозначать брата как по отцу, так и по матери, а также родственную связь вообще. Cognatus, proximus, consanguineus, – передает это на латинском Гедеонов, ссылаясь на различные латинские переводы (Гедеонов 2005: 416).

Стало быть, Сфенг (возможно, Svenke) может оказаться Владимиру более дальним родичем. Например, троюродным братом из рода Свенгелда, правителем Белой Вежи. Или даже Тмуторокани. Ведь Память и похвала князю Владимиру рассказывает о его походе на хазар. И мы знаем, что в Тмуторокане появляется князь Мстислав, которого считают сыном Владимира. Но он точно не мог стать этим правителем сразу, поскольку был бы еще мал. Может, в начале там наместничает Свенке?

Цветков в качестве опровержения выдвигает объяснение, что оказывать помощь византийскому императору по договору должен был именно киевский князь. Но… напомню, что под договором стоит и подпись Свенгелда. Так что обратиться к его потомку в условиях, когда в самом Киеве не ясно, кто правит, на мой взгляд, вполне естественно. Подписывали – выполняйте. Не сам Свенгелд? Так и самого Святослава тоже давно нет.

ВЫВОДЫ

Вот, такая получается версия. Кратко повторю.

1. Молодой волынский князь Игорь примерно году в 925 отправляется с Волыни на Днепр вместе с братом своей матери германцем (не обязательно именно скандинавом, но не исключено) Свенгелдом, который при нем занимает положение главного воеводы (олга).

2. На Днепре они захватывают Киев, представляющий к этому времени собою «гнездо» из нескольких небольших поселений с укреплением на Замковой горе. И делают его своим центром.

3. Русы Игоря начинают распространять свою власть вниз по Днепру, стремясь установить контроль над путем к Черному морю. Покоряют сперва уличей, живущих ниже по Днепру, а потом и «древлян» (не очень понятна их этническая принадлежность; возможно даже смесь славян с готами) в Днепровской Гилее. Дань от обоих племен получает Свенгелд.

4. Году в 943-м Свенгелд получает деньги от византийского императора Романа Лакапина за то, что нападет на хазарский оплот на Тамани Тматархан. Но удачный поначалу набег заканчивается ответным ударом хазар, которые разоряют, как минимум, гилейских древлян.

5. В 944 г. следует второй поход на Византию. Не факт, что именно по наущению хазар (наверняка русы и сами хотели отомстить за разгром в первом походе). И не факт, что в нем участвовал Игорь. Возможно, этим походом командует именно Свенгелд. Но поход оказывается удачным: византийцы предпочитают откупиться.

6. Однако Свенгелд со своей дружиной не возвращается домой, а отправляется на Кавказ, где захватывает Берда’а. В одной из стычек он гибнет. Войско возглавляет его сын, носящий похожее имя, который с остатками дружины и большими богатствами возвращается в Киев летом 945 года.

7. В отсутствии своего воеводы Игорь переводит гилейских древлян под свою руку. По наущению своей дружины, возбужденной богатствами, привезенными из похода дружиной Свенгелда, Игорь пытается получить увеличенную дань с древлян. И погибает.

8. После его смерти Свенгелд II делает ставку на Ольгу и Святослава. Он помогает им удержаться у власти, и, возможно, уничтожить родню Игоря. Также он командует походом на ужско-тетеревских древлян. Возможно, на какое-то время даже получает их в кормление. Именно это и может позже сбить с толка летописца, смешавшего разных «древлян».

9. При Святославе Свенгелд II оказывается ближайшим его родственником мужского пола, а потому его главным воеводой. Возможно, получает в кормление Белую Вежу.

10. Во время второго болгарского похода сын этого Свенгелда, традиционно носящий похожее «родовое» имя, командует отрядом в Преславе и гибнет потом при обороне Доростола. Сам Свенгелд II остается при Святославе и подписывает вместе с ним договор с греками. При возвращении домой он оставляет князя и идет сушей, а потому остается жив.

11. После убийства Олегом Святославичем сына (или внука) Свенгелда II старый воевода сумел подвигнуть князя на поход на брата. Однако после гибели Олега попадает в немилость. Возможно, уходит в Белую Вежу, где и умирает. Хотя, возможно, что переходит на службу к Владимиру, и после хазарского похода последнего наместничает сначала в Тматархане/Тмуторокане.

12. Последний из Свенгелдычей – Свенг, в 1016 г. помогает византийцам подавить прохазарское восстание в Крыму. После чего про этот род мы больше ничего не знаем. Принципиально можно, конечно, предположить, как это делает Цветков, что Мстислав Тмутороканский – сын Свенга. Но это выходит за рамки данного исследования.

Понимаю, что много допущений, не подтвержденных железными доказательствами. Однако, как мы видели, и в остальных существующих гипотезах таких допущений – масса. Это не мешает их считать научными. При том, что, на мой взгляд, представленная гипотеза выглядит куда логичнее.

ЛИТЕРАТУРА

Алипий 2006 – Иеромонах Алипий (Гаманович) Грамматика церковно-славянского языка. – Киев: Издательство им. Свт. Льва папы Римского, 2006. – 272 с.

Артамонов 1966 – Артамонов М. И. Воевода Свенельд // Культура Древней Руси. Сб. в честь Н. Н. Воронина. – М.: Наука, 1966 – С. 30–35

Восточные 2009 – Восточные источники // Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия. Т. III. – М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2009. – 264 с.

Гаркави 1870 – Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VII века до конца X века по Р. X.). – СПб.: типография Императорской Академии наук, 1870 – 308 с.

Гедеонов 2005 – Гедеонова С.А. Варяги и Русь. – М.: Русская панорама, 2005. – 664 с.

Голб 1997 – Норман Голб, Омельян Прицак Хазарско-еврейские документы X века. – М. – Иерусалим: Гешарим, 1997. – 239 с.

Горюнков 2010 – Горюнков С. В. Незнакомая Древняя Русь, или Как изучать язык былин. – СПб.: Алетейя, 2010. – 232 с.

Даль III 1980 – Владимир Даль Толковый словарь живого русского языка. Т. III. П. – М.: Русский язык, 1980. – 555 с.

Даль IV 1980 – Владимир Даль Толковый словарь живого русского языка. Т. IV. Р – Ѵ. – М.: Русский язык, 1980. – 683 с.

Диакон 1988 – Лев Диакон История. – М.: Наука, 1988. – 244 с.

Западноевропейские 2010 – Западноевропейские источники // Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия. Т. IV. – М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2010.  – 512 с.

Звиздецкий 2008 – Звиздецкий Б. А. Городища IX-XII ст. на территорiï лiписних древлян. – К.: Інститут археології НАН України, 2008 – 176 с.

Звиздецкий 2010 – Звиздецкий Б. А Малинське городище древлян // Археологія і давня історія України. Вип. 1. Проблеми давньоруської та середньовічної археології. – К.: Інститут археології НАН України, 2010. – С. 534-540

Звягин 2011 – Звягин Ю. Ю. Хронология русских летописей. – М.: Вече, 2011. – 304 с.

Звягин 2019 – Звягин Ю. Ю. Занимательные истории времен князя Владимира. – М.: Ломоносовъ, 2019. – 248 с.

Иловайский 2004 – Иловайский Д. И. Начало Руси. – М.: Астрель, АСТ, 2004. – 368 с.

Ипатьевская 2001 – Ипатьевская летопись // ПСРЛ. Т. II. – М.; Языки славянской культуры, 2001. – 648 с.

Константин 1991 – Константин Багрянородный Об управлении империей. – М.: Наука, 1991. – 469 с.

Королев 2002 – Королев А.С. Загадки первых русских князей. – М.: Вече, 2002. – 480 с.

Корчинский 2008 – Корчинський О. Ранньосередньовічне місто на Верхньому Дністрі // Матеріали і дослідження з археології Прикарпаття і Волині. Вип. 12, 2008 – Львів: Ін-т українознавства ім. І. Крип’якевича НАН України. – С. 267–282.

Кузьмин 2003 – Кузьмин А. Г. Начало Руси. Тайны рождения русского народа. – М.: Вече, 2003. – 432 с.

Кузьмин 2005 – Кузьмин А. Г. Об этнической природе варягов // Гедеонов С. А. Варяги и Русь. – М., 2005. – С. 587–631

Марцеллин 2000 – Аммиан Марцеллин Римская история – СПб: Алетейя, 2000. – 576 с.

Назаренко 1993 – Назаренко А.В. Немецкие латиноязычные источники IX-XI вв.: Тексты, пер., коммент. // Древнейшие источники по истории Восточной Европы. – М: Наука, 1993. – 242 с.

Никитин 2001 – Никитин А. Л. Основания русской истории: Мифологемы и факты. – М.: АГРАФ, 2001. – 768 с.

Никитин 2006 – Никитин А. Л. Текстология русских летописей (XI – начала XIV вв.), Вып.1. Киево-Печерское летописание до 1112 года. – М.: Минувшее, 2006 – 400 с.

Подосинов 2002 – Подосинов А.В. Восточная Европа в римской картографической традиции. Тексты. Переводы., Комментарии // Древнейшие источники по истории Восточной Европы. – М.: Индрик, 2002. –506 с.

Поппэ 1974 – Поппэ А. В. Родословная Мстиши Свенельдича // Летописи и хроники. Сборник статей. 1973 г. –  М.: Наука, 1974. –  С. 64–91

Прокопий 1939 – Прокопий Кесарийский О постройках // Вестник древней истории, №4 (9) – С. 202–283.

Раппопорт 1967 – Раппопорт П. А. Военное зодчество Западнорусских земель X–XIV вв. // Материалы и исследования по археологии СССР, № 140 – Л.: Наука, 1967. – 242 с.

Седов 1982 – Седов В. В. Восточные славяне в VI–XIII вв. // Археология СССР. Т. 14. –  М.: Наука, 1982. – 327 с.

Срезневский 1862 – Срезневский И. И. Чтения о древних русских летописях И. И. Срезневского. Чтение I-III // Записки Императорской Академии наук. Т. II. Кн. II. Приложение №4. – СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1862. – 48 с.

Старшая 2000 – Старшая Эдда: Эпос.  – СПб.: Азбука, 2000. – 464 с.

Тимощук 1981 – Тимощук Б. А. Древнерусские города Северной Буковины // Древнерусские города. Отв. ред. В. В. Седов. – М.: Наука, 1981. – С. 116–136

Томенчук 2008 – Томенчук Б. П. Археологія городищ Галицької землі. Галицько-Буковинське Прикарпаття: матеріали археолог. дослідж. 1976–2006, Івано-Франківськ, 2008 – 695 c.

Успенский 1898 – Успенский Ф. И. Две исторические надписи // Известия русского археологического общества в Константинополе. III. – Софiя: Държавна печатница, 1898 – С. 180–195

Успенский 2006 – Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв. Династическая история сквозь призму антропонимики – М.: Индрик, 2006. – 904 с.

Филипчук 2010 – Филипчук М.А. Плісненський археологічний комплекс // Археологія і давня історія України. Вип. 1. Проблеми давньоруської та средньовiчної археологiї – К.: Iнститут археологiї НАН України, 2010. – С. 345–357

Цветков 2004 – Цветков С. Э. Русская история: Книга вторая. – М.: Центрполиграф, 2004. – 492 с.

Цветков 2006 – Цветков С. Э. Русская история: Книга третья. – М.: Центрполиграф, 2006. – 455 с.

Чайка 2009 – Чайка Р. М. Давньоруське городище Листвин i його околицi у X–XI ст. – Львiв, 2009. – 214 с.

Шабага 1996 – Шабага И. Ю. – Латинские панегирики. (Пер., вступит. ст. и комм.) // Вестник древней истории. 1996 г. №3 – 210–221

Шахматов 2002 – Шахматов А. А. История русского летописания. Т. I. Кн. 1. – СПб: Наука, 2002. – 488 с.

Шлецер 1819 – Шлецер А. Л. Нестор. Русские летописи на древле-славенском языке, сличенные и переведенные Августом Людовиком Шлецером, надворным советником, доктором и профессором Гетингенского университета, и кавалером ордена св. равноапостольного князя Владимира 4 степени. Часть III. – СПб.: Типография К. Шнора, 1819. – 698 с.

Щавелева 2004 – Щавелева Н. И. Древняя Русь в «Польской истории Яна Длугоша (книги I–VI): Текст, перевод, комментарий. – М.: Памятники исторической мысли, 2004. – 495 с.

В работе представлен оригинальный взгляд на такую значимую историческую фигуру, как воевода Игоря, Святослава и Ярополка Свенгелд. Проанализировав данные русских и зарубежных хроник, археологический материал, работы предшественников, я прихожу к выводу, что «Свенгелдов» в древней русской истории было несколько. Это отец, сын и внук с похожими германоязычными именами. Больше того, был и представитель четвертого поколения, отмеченный, правда, только в византийских хрониках. При этом основатель династии был уем (дядей по матери) князя Игоря, что и обеспечило ему и его потомкам важную роль становлении династии Великих Киевских князей.

Параллельно в работе обозначаются версии относительно приднестровского (волынянского) происхождения династии князей, отличного от традиционного местонахождения «древлян» времен Игоря, происхождения княгини Ольги.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Свенгелд, Игорь, Святослав, древляне, волыняне, становление Руси, Киев в IX-X веке

ВВЕДЕНИЕ

Воевода Свенгелд, пожалуй, один из самых известных персонажей ранней русской истории, если оставить в стороне собственно князей.

Что мы знаем о нем из летописи?

В Новгородской I летописи под 6430 годом читаем про Игоря: «И бе у него воевода именемь Свенделдъ. И примучи Углече и възложи на ня дань и вдасть Свенельду… И дасть же дань деревьскую Свенделду; и имаша по черне куне отъ дыма. И реша дружина Игореве: се далъ еси единому мужеви много» (Никитин 2006: 61).

Под 6448 годом та же летопись сообщает: «В се лето яшася Уличи по дань Игорю, и Пересеченъ взят бысть. В се же лето дасть дань на них Свенделду» (Никитин 2006: 63).

В 6450-м году НПЛ указывает: «Въдасть дань деревьскую Свенделду тому же» (Никитин 2006: 65).

В Лаврентьевском видим под 6453 годом: «В се же лето рекоша дружина Игореви: отроци Свеньлъжи изоделися суть оружьемь и порты, а мы нази» (Никитин 2006: 76). Аналогично в других летописях.

В статье под 6453 годом говорится: «Вольга же бяше в Киеве съ сыномъ своимъ съ детьскомъ Святославомъ, и кормилецъ его Асмудъ, и воевода бе Свенелдъ, тоже отецъ Мистишинъ» (Никитин 2006: 77).

В договоре Святослава с византийцами есть такие строки: «Равно другаго свещанья, бывшаго при Святославе, велицемъ князи Рустемъ, и при Свеналъде, писано при Феофиле синекле и к Ивану, нарицаемому Цемьскию, царю Гречьскому, въ Дерестре, месяца июля, индикта въ 14, в лето 6479» (Никитин 2006: 101-102).

Под 6479 годом: «И рече ему воевода отень Свенделъ: поиде, княже, на конихъ около, стоять бо Печенези в порозех» (Никитин 2006: 103).

Под 6480 годом: «Свеналдъ же приде Киеву къ Яроплоку» (Никитин 2006: 104).

Под 6482 годом: «Ловы деющю Свеньгельдичю, именемъ Лотъ, ищедъ бо изъ Киева гна по звери в лесе. Узре и Олегъ, и рече: «кто се есть». И ркоша ему: «Свенгелдичь». И зaеxaвъ уби и, 6е бо ловы дея Олегъ… И молвяше всегда Ярополку Свенгелдъ: «поиди на брата своего и приимеши власть единъ его», хотя отмьстити сыну своему» (Никитин 2006: 104).

Под 6485-м: «И приде Ярополкъ надъ нимъ плакася, и рече Свеналду: “вижь, сего ты еже еси хотелъ”» (Никитин 2006: 105).

После чего сей персонаж со страниц летописей исчезает.

ИСТОРИЯ ВОПРОСА

Первым относительно нашего персонажа высказался уже Байер. Между прочим, он еще и различал «Свенеделда или Свинделда», воеводу Игоря и Святослава, и «Сфагелла», будто бы еще одного воеводу Святослава (Шлецер 1819: 105-106). Что любопытно: считал он их, конечно, скандинавами, но примеров каких-то скандинавских имен привести не мог. Отделывался странными пассажами типа « …есть настоящее Скандинавское, и так, что мне совестно приводить пример из такого множества» или « …имя это Скандинавское, как я точно заметил где-то, но теперь припомнить не могу» (Шлецер 1819: 105-106).

Продолжил Байера Шлецер: «Одного Свенелда видели мы перед 915 г. в начале Игорева правления любимцем сего великого князя… Еще Свенелда увидим мы в 972 г., который по убиении Святослава привел назад остатки Русского войска. И наконец Свенелда отца Лютова в 975 г. при ВК Ярополке, который был причиною ужасного братоубийства, но не показывается более в 980 г.» (Шлецер 1819: 293).  И далее исследователь заявляет: «Никак нельзя думать, чтобы здесь говорилось об одном и том же человеке… Само прибавление: Свенелд, Мстиславов отец, кажется с намерением отличает его от Свенелда отца Лютова» (Шлецер 1819: 293). То есть, Шлецер признает наличие минимум двух Свенгелдов.

В принципе, эту позицию разделал и И. И. Срезневский: «Один ли и тот же витязь является тут под этим именем или разные, все равно; но заметка о Свенельде как об отце Мистиши в 945 году указывает на то, что в то время, когда эта заметка сделана, был на виду и другой Свенельд, если не два или три, и что его надобно было отличать именем сына» (Срезневский 1862: 6). Но при этом он пишет: «Сын Свенельда Мистиша, если только под его именем не скрывается Лют Свенельдич, убитый Олегом Древлянским на охоте в 975 году)…»  (Срезневский 1862: 6), – то есть предполагает, что Свенгелд, отец Мистиши, и Свенгелд, отец Люта могут быть одним и тем же лицом.

С. А. Гедеонов категорически отвергает версию о разных Свенгелдах (Гедеонов 2005: 199–201). Определенные колебания вызывает у него только образ «Свенгелда, воеводы Игорев в 915; в 975 ему было бы около 80 лет» (Гедеонов 2005: 199). Но объясняет он это тем, что, во-первых, воеводство передавалось, мол, по наследству, а потому «Свенгелд мог быть сыном воеводы Олегова и наследовать двадцати лет должности отца своего», а во-вторых, русские князья держали при себе «отних мужей», т.е. отцовых воевод (Гедеонов 2005: 199).

Из различных вариантов написания имени он предпочитает Свенгелда, объясняя это тем, что такой вариант ближе к византийскому Сфенкел (Гедеонов 2005: 200). Но, что самое интересное: несмотря на всяческие старания, Гедеонову не удается найти никакого славянского имени, чтобы оно было похоже на Свенгельда. Он пишет о том, что норманистам не удалось найти реального примера имени, соответствующего Свенкелу Льва Диакона. Однако сам может предложить только «литовское Свинкели, Свелкений (так назывался брат Тройдена в 1270 году…), то есть искаженное Svengiel» (Гедеонов 2005: 200).

Чем литовец лучше скандинава, – мне не понятно. Дальше Гедеонов говорит: «Был ли Свенгелд родом литвин или поморский венд с литовским именем? При тесной связи Помория с Литвой оба предположения равно возможны» (Гедеонов 2005: 200). Простите, со Скандинавией у Поморья были куда более тесные связи. Тогда логично было бы предположить, что Свенгелд мог быть поморским вендом со скандинавским именем. Чем в этом смысле скандинавское Свенке хуже литовского Свелкений? Ведь Svengiel – точно такое же выдуманное, а не обнаруженное имя. По-моему, тут из серии: кто угодно, только не скандинав! К сожалению, такими крайностями грешат обе школы.

А. А. Шахматов посвятил Свенгелду целое исследование. Он обратил внимание на труд Яна Длугоша «Польская история».

Шахматов, сравнив сведения Длугоша с доступными ему русскими летописями, решил, что тот пользовался каким-то не дошедшими до нас документами. При этом, он обратил внимание, что польский историк об Игоре рассказывает следующее: «Но убийство киевских князей Аскольда и Дира недолго оставалось безнаказанным для князя Игоря. Когда он, кичась силой, заставил народ, который [звался] древлянами [и] имел собственного князя Нискину из русского рода платить дань и, не довольствуясь одной выплатой, о которой они ранее договорились, стал собирать в том же году вторую, то был позорно убит древлянами, не потерпевшими несправедливости» (Щавелева 2004: 226). То есть, текст поляка, хоть и похож на сокращение ПВЛ, но все же имеет ряд отличий. И речь даже не о том, что Аскольда и Дира убивает Игорь, а не Олег (в НПЛ тоже Олег фигурирует лишь как воевода Игоря), а в имени древлянского князя. Здесь его зовут Нискина (вариант: Мискина), а не Мал.

В принципе, напрашивался вывод, что польский историк просто воспринял имя Мал, как «маленький» в смысле «невысокий», и потому наименовал древлянина Низкиней (замена «н» на «м» в именах, особенно, на юге, совершенно нормальна, ср. Никита – Микита, Николай – Микола).

Но Шахматов увидел в этом совершенно иное. Он обратил еще внимание на то, что по Длугошу Святослав, умирая, завещает сыновьям каждому довольствоваться своим уделом: « …обязав каждого великой клятвой довольствоваться своей долей и воздерживаться от захвата другой» (Щавелева 2004: 228). А дальше поляк говорит о том, что междоусобица Святославичей произошла из-за стремления одних князей расширить свой удел за счет других: «Между сыновьями князя Руси Святослава не могли сохраниться надолго установленные отцом любовь и разделение земель. Но после убийства Святослава, словно им стали тесны обширнейшие русские провинции и земли, оставленные отцом, между ними возникает соперничество о большей власти и превосходстве» (Щавелева 2004: 229).

Шахматов заявил: эпизод с Лютом вставлен в русские летописи позднее. В самом первом варианте его не было. «Основания эти следующие: во-первых, в Начальном своде (и ПВЛ) поход Ярополка на Олега отделен от эпизода с Лютом пустым годом (6484); вследствие этого эпизод этот не имеет того характера, который желал придать ему сводчик, – он не имеет значения непосредственной причины Ярополкова похода на Деревскую землю… Во-вторых, в Древнейшем Киевском своде рассказ о начале Ярополкова княжения вводился следующими словами: “А Ярополкъ сьде (или бъ) княжа Кыевъ, и воевода бъ у него Блудъ”. Ср. эти слова, с одной стороны, в Новгородской 1-й летописи,… с другой стороны, в общерусском своде 1423 г. Новгородский свод XI в. мог их заимствовать только из Древнейшего Киевского свода. Если же допустить, что в Древнейшем Киевском своде действительно читались эти слова, а за ними — эпизод с Лютом, то нам придется отметить странную в нем непоследовательность, ту самую непоследовательность, которая замечается теперь в Новгородской 1-й: рассказ, назвав Ярополкова воеводу Блуда, переходит неожиданно к изложению эпизода с Лютом Свенельдичем» (Шахматов 2002: 243).  

Отсюда исследователь заключает: летописец в ПВЛ заменил Блуда Свенельдом (Шахматов предпочитает этот вариант имени). Все, что в тексте Повести временных лет говорится о роли Свенельда в конфликте Ярополка с Олегом, нужно было бы отдать Блуду («В этом рассказе имя Свенельда заменило имя Блуда», Шахматов 2002: 244). Не зря же Свенельд из повествования сразу после этого исчезает, и в истории с противостоянием Владимира и Ярополка фигурирует уже только Блуд.

Вывод кажется вполне логичным. Но исследователь идет дальше, и отождествляет Люта с Мстишей. Шахматов указывает: в статье под 6453 годом о Мистише (или Мьстише, как в Ипатьевской) говорится, как о персонаже, уже известном читателю данных строк. Между тем его нигде выше по тексту нет. Историк предполагает, что «о Мистише существовало какое-то сказание, какая-то песня, быть может, воспевавшая его как героя» (Шахматов 2002: 245).

Мысль движется дальше. В истории Древней Руси есть один человек, которого зовут Мстислав (Мистиша очень похоже на сокращение от этого имени), и к которому при этом применяется определение Лютый. Это Мстислав, брат Ярослава Мудрого. «Так называют Мстислава Владимировича Тмутороканского два памятника: во-первых, Симоново сказание о создании Печерской церкви, где читаем о Якуне, что он “отъбъже златы руды (вместо луды), бьяся полкомъ по Ярославъ с лютымъ Мстиславомъ”; во-вторых, Новгородская 4-я летопись, вставившая в текст… под 6532 (1024) г. следующее известие (повторяющее то, что было изложено выше): “Ярославъ Владимеричь в Суздали изби вълхвы, а брать его Лютый Мьстиславъ съде в Черниговъ”» (Шахматов 2002: 245). И дальше исследователь делает вывод: «Я думаю, что имя Мстислава Лютого перенесено на Мстислава Владимировича с Мьстиши-Люта, сына Свенельдова; отсюда я вывожу, что Мьстиша и Лют означали одно и то же лицо» (Шахматов 2002: 245).

Вывод, прямо скажем, достаточно произвольный, но Шахматову такие свойственны. Он же публиковал свои выводы по ходу исследований. Потом, бывало, менял их. Хотя, относительно Свенгелда и Свенгелдовичей я таких перемен не помню.

Разобравшись с Свенгелдовичами, Шахматов обратился к самому Свенгельду. «Свенельд вводится в рассказ как новое лицо; действительно, о нем Начальный свод (и ПВЛ) не упоминает выше, хотя и говорит об отроках Свенельжих: “В се же лъто рекоша дружина Игореви: отрощ Свъньлъжи изодълися суть оружьемь и порты, а мы нази”. Появление этих отроков… совершенно непонятно; ... из первоначального рассказа должно было явствовать, кто же такой этот Свенельд и почему Игорева дружина завидует Свенельдовой, каким образом последняя оказалась с оружием и платьем, а первая – обездоленною. По счастью, такое предположение находит себе фактическое подтверждение в тексте… Новгородской 1-й летописи… В Древнейшем Киевском своде… читалось об Игоре: “И бе у него воевода именемь Свенельдъ. И иде Игорь... И примучи Угличе и възложи на ня дань и въдасть Свенельду; и дасть же дань Деревьскую Свенельду; и имаше по чьрне куне отъ дыма. И реша дружина Игореви: се далъ еси единому мужеви мъного; отроци Свенельжи изоделися суть оружьемъ и пърты, а мы нази”» (Шахматов 2002: 246).  

Стало быть, констатирует Шахматов, составитель ПВЛ исключил из своего текста место, где говорилось о самом Свенгельде и о причине обогащения его дружины. «Нельзя сомневаться в том, что оба пропуска (о Свенельде и о Мстише Свенельдовиче – прим. мое) стоят между собою в тесной связи и что они вызваны одною общею причиною», – указывает исследователь (Шахматов 2002: 246).

Эту-то причину Шахматов и разыскивает. Он анализирует рассказ об убийстве Игоря. Отмечает, что история довольно странная. Когда Игорь, по жалобе своей дружины, идет взимать с древлян вторую дань, те ему никакого особого сопротивления не оказывают, хотя тот «и насиляше имъ и мужи его». И даже когда Игорь, «пусти дружину свою домови, съ маломъ же дружины возъвратися, желая больша именья», они сперва отправили к нему послов со словами: «Почто идеши опять? Поималъ еси всю дань» (Шахматов 2002: 247). «В этом освещении нельзя не отметить искусственных черт и явных натяжек, – говорит Шахматов. – Главный момент, несправедливое взимание второй дани, отставлен на второй план, а на первый выдвинут, и притом, как кажется, не без умысла, другой момент: попытка Игоря взять с древлян еще (третью) дань…» (Шахматов 2002: 247). Поэтому он считает этот рассказ переработкой первоначальной истории.

«Исходя из начала рассказа, как оно читалось в Древнейшем Киевском своде, мы вправе спросить себя, чьи же интересы были нарушены Игорем, когда он, поддавшись увещанию дружины, пошел в Дерева по дань; речь дружины дает определенный ответ на этот вопрос... Следовательно, Игорь, отправившись в Дерева по дань, нарушил этим самым интересы Свенельда и дружины Свенельдовой, которая кормилась деревскою данью… Быть может, я заблуждаюсь, но решаюсь высказать сомнение в том, чтобы первоначальный рассказ… мог приписать киевскому князю столь явное нарушение народных прав. Думаю, что в первоначальном рассказе дело шло не о взимании второй дани, а об отнятии деревской дани у Свенельда…» (Шахматов 2002: 248).

Отсюда историк делает вывод: Игорь погиб в сражении со Свенельдом, защищавшим свои интересы.

Вот, теперь-то ему и пригождается Длугош. Чтение имени древлянского князя у польского историка Шахматов выбирает первое – Miskina. Выбор достаточно произвольный, ибо какой из вариантов у Длугоша первоначален – не ясно. Зато он позволяет историку выстроить цепочку: Мискина – Мьстина – Мьстиша. Имя Мьстина встречается в сказаниях об убиении чешского князя Вячеслава: «Убиша же въ томъ граде съ нимъ Мьстину единаго…» (Шахматов 2002: 249, 3). И это позволяет заявить: «Я думаю, что в первоначальном рассказе сообщалось о столкновении Игоря с Мстишей Свенельдичем и об убиении Игоря этим Мстишей, Мстиславом Лютым народной песни» (Шахматов 2002: 250).

А далее, если Малом заменен Мстиша Свенельдич, стало быть, Добрыня и Малуша – его сын и дочь. При этом былинное отчество Добрыни – Никитич – становится переделкой его истинного отчества Мстинич, Мистинич.

Соответственно, по версии Шахматова, Свенгельд через Малушу становится прадедом Владимира. Причем, по утверждению историка, упоминания о нем в летописи в дальнейшем – выдумки авторов летописи. Не было никакого Свенгельда в Киеве во время мести Ольги. Да, в ПВЛ говорится, что был, но… в статье за 6454 год сказано же, что перед боем «рече Свенельд и Асмолдъ…» (Шахматов 2002: 121). «Вставка имени Свенельда обличается формой единственного число “рече”» (Шахматов 2002: 121).

Действительно, для отражения действия, которое производится двумя людьми, в тогдашнем языке существовало двойственное время, обозначаемое окончанием «-ста». Если в случае с походом на древлян используется только единственная форма, то логично предположить, что и говорил один человек, кормилец и воевода Асмунд – Асмольд. Дальше, до окончания болгарского похода Святослава, никакой Свенгелд не фигурирует. Всплывает он только «в самом конце княжения Святослава, в таком месте, которое содержит в себе явные признаки вставки: “… Рече же ему воевода отень Свенельдъ: поиде, княже, около на конихъ, стоять бо Печенези в порозехъ” (Шахматов 2002: 252). Историк указывает: Свенельд дает совет не своевременно, так как Святослав уже пошел на ладьях. И еще: зачем потребовалось тут указывать, что Свенельд – воевода Игоря? Тем более, что в ПВЛ-то о его участии в делах Игоря как раз ничего и не говорится! «Свенельд перенесен составителем Начального свода из одной эпохи в другую…», – подчеркивает Шахматов (Шахматов 2002: 253).

Исследователь как-то пропустил, что Свенгелд фигурирует еще в одном месте – в договоре Святослава с греками. Вернее, не то, чтобы пропустил, а просто считал, что этих договоров в древних вариантах летописей не было (а историю Свенгелда он рассматривал именно в той части своей работы, которая была посвящена реконструкции древнейших сводов). Но даже если бы он это известие и включил, то лишь еще больше бы утвердился в фальсификации сведений о Свенгелде, относящихся ко временам Святослава.

При этом византийские авторы единодушны: некий Сфенкел командовал обороной от греческих войск Преславы, а потом был убит при осаде ими Доростола. Лев Диакон пишет: «Росы же, подбадриваемые своим военачальником Сфенкелом, который был у скифов третьим по достоинству после Сфендослава, их верховного катархонта, оборонялись за зубцами стен…» (Диакон 1988: 71). Когда византийцы взяли город, «Сфенкелу с немногими удалось спастись бегством» (Диакон 1988: 72). Наконец, «один, вырвавшись из фаланги ромеев, сразил Сфенкела…, доблестного, огромного роста мужа, отважно сражавшегося в этом бою» (Диакон 1988: 75). О том же рассказывает и Скилица, который, хоть и выступает часто в роли компилятора, но кое-где передает и оригинальные сведения. У него Сфангел – второй человек после Сфендослава (Диакон 1988: 125).

Получается, что договор подписывал мертвец. Нет, конечно, можно не верить византийцам, хотя они подчеркивают: именно после гибели Сфенкела росы отступили в том бою. Но проще, учитывая все замечания Шахматова о фальсификациях в других сведениях о Свенгелде, признать, что и в договоре он появился задним числом.

Что же получается? Шахматовский Свенгелд, распоряжающийся у древлян, исчезает из летописи после убиения его сыном князя Игоря. Ольга с помощью Асмунда древлян подчиняет, но Мстиша Свенгелдыч и его дети остаются живы. Больше того, Малуша, хотя и является служанкой Ольги, но получает немалый пост ключницы, заведующей хозяйством княгини. Сам же Мстиша позже во время звериной охоты гибнет от руки Олега Древлянского, внука убитого им Игоря. После чего другой внук того же Игоря, Ярополк, воспользовавшись этим случаем, убивает брата.

Концепция Шахматова была подвергнута критике практически сразу же. Сначала ее дал А. Брюкнер (Поппэ 1974: 68), потом А. В. Соловьев (Поппэ 1974: 69).

Развернутую критику с совершенно иной трактовкой вопроса о Мстише Свенелдиче предложил А. В. Поппэ. Не принимая решение Шахматова как «очень субъективное», Поппэ тем не менее не соглашается «оставаться при Несторе» (Поппэ 1974: 82). Он признает необходимость внесения исправления в текст статьи 6453 года. И предлагает читать не «Свенелдъ, тоже отецъ Мистишинъ», а «Свенельдъ тъ же отецъ мьсти сыи» (Поппэ 1974: 84). Таким образом отвергая саму основу шахматовских построений. Относительно же Мискины исследователь показывает, вслед за Соловьевым, что первичным написанием у Длугоша было все же «Нискина»: Niszkinam, Nyszkinam, Neszkina (Поппэ 1974: 72)

При этом Поппэ отводит Свенгелду роль «изобретателя, инициатора мести» древлянам за Игоря (Поппэ 1974: 86). По мнению исследователя, «предполагаемая здесь конъектура “Свенельдъ тъ же отецъ мьсти сыи”… устраняет все неясности и противоречия» (Поппэ 1974: 91).

Однако шахматовская концепция, несмотря на наличие слабых мест, стала основой для многих дальнейших построений.

«Следует признать, что основания для сомнения по поводу Свенельда у А. А. Шахматова были, хотя не в том плане, как он их пытался развернуть», – пишет А. Л. Никитин (Никитин 2001: 229).  По его мнению, история Свенгельда, действительно, слишком растянута. Даже если в 920–925 гг. тому было 30 лет, то к 971-му, к поражению Святослава у Доростола – 75-80. По мнению Никитина, «вещь совершенно невероятная для активно действующего воеводы X в.» (Никитин 2001: 229).

«Однако мне представляется, что сокращать историю жизни Свенельда следует с ее конца, признав интерполяцией упоминания его имени в ст. 6480, 6483 и 6485 гг…, а, равным образом, и в завершении ст. 6479/971 г. (вместе с «договором Святослава»), поскольку они принадлежат исключительно литературе, а не истории, – пишет он. – Как я уже заметил, в битвах с византийцами под стенами Преславы, а затем и под стенами Доростола участвовал, а затем был убит некий Сфенкел/Сфангел... Поэтому синтагма “при Свенгельде” договора 971 г. скорее всего может быть объяснена заменой стоявших здесь в подлиннике имен Сфенкела и Икмора, в первом из которых “краевед-киевлянин” увидел знакомого ему Свенелда/Свенгельда и, “поправив” его, не задумываясь выбросил другого члена этого триумвирата, противостоявшего Цимисхию...

Более того, изначальная связанность Свенельда с Игорем и древлянами/деревлянами, которых он воюет, “примучивает”, с которых берет дань “черной куной” (т.е. двойную), повторяя действия Олега после его утверждения в Киеве, делает вероятным предположение, что первоначально в истории Игоря именно Свенельд выступал в качестве его воспитателя, опекуна и воеводы до совершеннолетия, и только обнаружение договора Олега с греками заставило “краеведа” отодвинуть Свенельда в тень, передав его функции новооткрытому русскому князю» (Никитин 2001: 230).

Таким образом, здесь Свенгельд становится опекуном и воеводой Игоря (у Шахматова он, скорее, некий почти независимый правитель), но никак не связан с Малушей и Владимиром. Для Никитина Мал – представитель готской династии Амалов.

Критику никитинской версии дает С. Э. Цветков. Возрастной аргумент он отводит на основании того, что предположение о тридцатилетии воеводы к моменту рождения Игоря достаточно произвольно. «Ничто не препятствует думать, что воевода разменял свой четвертый десяток, например, к тому времени,  когда Игорь достиг совершеннолетия… А, может быть, ему тогда было лет двадцать пять», – пишет Цветков (Цветков 2006: 15). К тому же, было бы слишком резко утверждать, что в 75 лет человек не мог быть активно действующим воеводой: «Сам же летописец приводит неоспоримый  пример государственного и ратного долголетия, рассказывая … о смерти маститого старца, воеводы Яна, прожившего добрых девяноста лет» (Цветков 2006: 15). Что же касается отождествления Свенгельда и Сфенга, «отождествляя Свенгельда (Сергей Цветков предпочитает пользоваться этой формой имени воеводы, стоящей в летописях Ипатьевского семейства) с погибшим в бою Сфенкелом, Никитин в корне подрывает свой собственный тезис о «старческой» недееспособности Свенгельда в 970-х гг.» (Цветков 2006: 15). Исследователь полагает, что «сообщение Льва Диакона о смерти Сфенкела нужно признать ошибочным, поскольку Свенгельд упоминается в договоре Святослава с греками, а официальный документ по части достоверности все же имеет преимущество перед хроникой, составленной частным лицом, которое к тому же не было непосредственным очевидцем событий» (Цветков 2006: 15-16).

Относительно же возражения Шахматова относительно правомерности использования имени Свенгельда в сообщении о распре Святославичей, Цветков замечает, что «русские князья всегда чтили и держали при себе «отних мужей», ближних дружинников умершего отца» (Цветков 2006: 17). Он приводит в пример Святослава Изяславича, который предлагал в 1096 году Олегу Святославичу передать право решения их спора о старшинстве на Руси епископам и «мужам отец наших», и Владимира Всеволодовича, у которого в 1182 году был воевода Дорожай, «отнь слуга». Блуд же был воеводой собственно Ярополка.

Своя версия у С. В. Горюнкова. По его мнению, «наиболее приемлемым представляется такой вариант реконструкции: поскольку древнейший свод сообщает, что древлянскую дань Игорь отдал Свенельду, то последний должен был закрепить свои права не нее обычным для X в. способом – женитьбой на древлянской княжне из династии Малов (Малфредов)» (Горюнков 2010: 165). Тогда его сын Мстиша мог получить по материнской линии династическое имя Мал (Малфред). Стало быть, никакой замены и нет, а просто Мал и Мстиша – два имени одного и того же человека. И он таки одновременно наследник готов и Свенгелда, а также дед Владимира. А вот Лют к этому никакого отношения не имеет.

Горюнков считает: «На Руси X в. действовали не один, а несколько Свенельдов, то есть… имя “Свенельд”, как и имя “Малфрид”, было не личным, а родовым… В пользу предположения о родовом характере имени “Свенельд” говорят материалы скандинавской эпической поэзии и готских хроник, где описываются последствия брачного союза между “славнейшим из Амалов” Ёрмунрекком-Германарихом (IV в., Южное Поднепровье) и росомонской княжной Сванхильд-Сунильдой (женские варианты имени “Свенгельд = Свенельд”). Здесь интересна параллель в именных парах: Амал и Сванхильда, с одной стороны, и Малфреды (Амалафриды) и Свенельдичи – с другой. Такая параллель хорошо объясняется в свете явления, известного в этнографии под названием “парного линиджа” – догосударственного и раннегосударственного социального института, образуемого двумя взаимобрачующимися родовыми группами и способного сохраняться без изменений в течение столетий» (Горюнков 2010: 167). Причем, древлянский князь становится настолько «легитимнее» киевского, что понятно замалчивание его происхождения в ПВЛ, превращение Малуши в дочь никому не известного Малка Любечанина. Ведь Владимир все же – его потомок только по женской линии, а существуют Добрыничи или Святолдичи, потомки по линии мужской.

Помянем, пожалуй, и еще одного Свенгелда, вышедшего из-под пера А. С. Королева. Тот придерживается точки зрения А. В. Поппэ, что наличие второго варианта имени древлянского князя у Длугоша (Низкиня) и возможность прочесть слова «тъ же отецъ Мстишинъ», как «тъ же отецъ мьсти сыи», то есть, отец этой мести, мести древлянам (Королев 2002: 83), разрушают версию Шахматова. К тому же, по оценкам историка, ни угличи, ни древляне, дань с которых передал Игорь Свенгелду, не могли доставить тому столько богатства, чтобы вызвать зависть дружинников Игоря. «Уличи не могли принести Свенельду большого богатства. Их завоевание, продолжавшееся целых три года, только что завершилось, их земли были разорены, а вскоре началось их переселение на запад, в междуречье Буга и Днестра, в соседство к тиверцам, после чего о них уже ничего неизвестно. Что же касается древлян, то изображение их летописью как примитивного и бедного племени представляется излишне тенденциозным. Летописец очень старался унизить ближайших соседей и врагов полян. На самом деле, в X веке древляне были не менее развиты, чем любое другое восточнославянское “племя”, в том числе и поляне. И все же Свенельд мог эксплуатировать эту землю только 2-3 года, с 6450 (942) года. Этого срока явно недостаточно для того, чтобы собрать и продать то огромное количество мехов, меда и рабов, необходимое для получения богатства, способного затмить по своему размеру богатство самого Игоря» (Королев 2002: 85). К тому же, если верить летописи, древлянская земля не была разграблена («А наши князи добри суть, иже распасли суть Деревьску землю», – говорят Ольге древлянские послы (Никитин 2006: 78). Да и Игорю не было бы тогда смысла идти в обедневшую землю, а древлянам – вставать против него на стороне Свенгелда.

Нужно еще учесть, что перед этим Игорь ходил на Константинополь и взял с Византии неплохой, очевидно, откуп. Свенгелд в договоре Игоря не упомянут. Значит, из византийского откупа он ничего не получил.

Откуда же у него богатство, которому позавидовал Игорь? Королев считает: из похода на Берда’а, на Каспийское море. «Н. Я. Половой обратил внимание на то, что имя воеводы Свенельд не упомянуто в договоре 944 года Руси с Византией ни в качестве поручителя, ни в качестве посла. Почему? Возможно, Свенельд… возглавил отправившихся домой с богатой добычей русов. Сокровища Бердаа и составили, таким образом, основу богатства Свенельда. Версию Н. Я. Полового с небольшими поправками поддержал и М. И. Артамонов. В этом случае, прибытие со Свенельдом на Русь остатков войска, воевавшего в Малой Азии и Бердаа, превращает его в серьезную силу, наполняет реальным содержанием противостояние дружин Игоря и Свенельда, показанное в Повести временных лет» (Королев 2002: 110).

Напомним: о походе русов на город Берда’а в Азербайджане в 332 год Хиджры (4 сентября 943 г. – 23 августа 944 г. н.э.) говорит множество восточных авторов. Самые старые свидетельства (ал-Макдиси) относятся к второй половине X века: «Они владели Барда’а [в течение] года и совершали грехи над мусульманами, позорили их женщин, чего не делал раньше никто из людей язычества. И убил их великий и всемогущий Аллах посредством холеры и меча» (Восточные 2009: 51). Самый полный рассказ оставил ибн Мискавайх, писавший в начале XI века (Восточные 2009: 101–105). Он же и дал датировку нашествия. Из его рассказа ясно, что русы дочиста ограбили богатейший торговый центр Азербайджана (Восточные 2009: 103). Причем, многие из них умерли от эпидемии и стычек с мусульманами. Так что оставшимся богатств досталось много, наверняка, побольше, чем дружине Игоря от греков.

Так что у Королева Свенгелд получается достаточно самостоятельным военачальником, который вместо того, чтобы поддерживать князя в его конфликте с Византией, после первого неудачного похода предпочел смотаться в грабительский поход на Кавказ.

Поскольку в цитате прозвучала фамилия Артамонова, отметим также и его версию, поскольку она достаточно оригинальна. Исследователь вообще ставит под сомнение все, что говорится в летописи до рассказа о смерти Игоря. Так он отмечает: «Однако факт такой передачи (передачи Свенгелду древлянской дани – прим. мое) вызывает сомнения, так как в 945 году сборщиком дани в Древлянской земле был сам князь. После расправы Ольги с древлянами и наложения на них тяжелой дани последняя стала делиться на три части, из которых две шли Киеву, а одна самой Ольге в Вышгород. О доле Свенельда в этой дани не упоминается. В дальнейшем, с 970 г, Древлянская земля находилась во владении не Свенельда, а Олега, сына князя Святослава, при котором Свенельд пользовался настолько большим влиянием, что лишение его лена трудно было бы объяснить» (Артамонов 1966: 30).

Далее Артамонов говорит о том, что «из письма одного из участников так называемой еврейско-хазарской переписки» следует, что «предводителя руси, погибшего в Персии, т.е. в данном случае в Закавказье, звали Хельгу – Олег» (Артамонов 1966: 32). Свенгельд же «мог быть командиром какого-то подразделения этого войска, даже помощником Хельгу, который в порядке старшинства становится на место выбывшего вождя, мог выделиться среди простых воинов личной храбростью и умом и стать во главе войска по избранию» (Артамонов 1966: 33). То есть артамоновский Свенгелд вообще к Игорю мог не иметь никакого отношения, а прибыть на Русь вместе с варягами, нанятыми Игорем для второго своего похода (Артамонов 1966: 33).

Зато, вернувшись из похода с дружиной и богатствами, он «сразу же приобрел большой вес в Киевском государстве» (Артамонов 1966: 33). «В Свенельде и его дружине Ольга нашла ту силу, на которую она могла опереться в борьбе не только с древлянами, но и притязаниями местных князей и своих вельмож на брак с овдовевшей княгиней, а, следовательно, и на власть в государстве» (Артамонов 1966: 33).

НАЧИНАЕМ АНАЛИЗ

Попробуем все же разобраться во всех этих хитросплетениях.

Итак, первый раз Свенгелд появляется на страницах Новгородской первой летописи под 6430 годом. Памятуя, что древние даты в летописных статьях, написанных сильно позже событий, не отличаются достоверностью, отметим, что здесь говорится только о том, что после смерти Олега (рассказ о ней предшествует данным сведения в статье того же года) Игорь княжил в Киеве и воевал с древлянами и уличами (угличами). Дань от уличей он отдал «Свенделду». При этом город Пересечень три года отбивался. Кроме того, Игорь дал Свенделду дань с древлян, что вызвало недовольство княжьей дружины.

Видно, что в статье размещены события не одного года. И что дальше будет еще рассказ о том, что было в этих годах, что, собственно, и обещает летописец: «Посем скажемъ въ преключившихся летех сих» (Никитин 2006: 61).

Этот рассказ мы и находим под 6448 годом, т.е. 18 годами позднее. Если исходить из содержания предыдущей статьи, то взятие Пересечня произошло через три года после начала войны с уличами. То есть, если считать достоверным 6430 год, это должен быть 6433-й. Или тогда нам нужно считать датой начала Уличской войны 6445-й.

В 6450-м году НПЛ сообщает, что древлянская дань отдана тому же Свенелду. Последовательность та же, что и в статье за 6430 год.

То есть, мы видим, что перед нами текст единого сообщения: после смерти Олега Игорь княжил в Киеве, три года воевал с уличами, а потом с древлянами. И почему-то дань с обоих народов отдал Свенелду. Но когда это было?

Зато, следом за сообщением о передаче Свенделду древлянской дани, следует ожидать неких событий, связанных с недовольством игоревой дружины таким поворотом дела.

На самом деле, под 6453 годом (причем, в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях год этот повторен дважды: в статье с договором с византийцами и тут) мы такую историю и находим. Причем, она одинакова во всех трех летописных семействах. Та самая знаменитая история о недовольстве дружинниками богатством их коллег, походе на древлян, убийстве Игоря и мести Ольги, в которой Свенгелд поименован «воевода… то же отец Мистишинъ».

Достаточно очевидно, что история эта должна относиться к году, следующему за передачей воеводе древлянской дани, или немногим дальше. Но, опять же: какой это год?

Мы видели, что не раньше осени 944-го, если исходить из текста договора Игоря в Византией и византийских реалий. Игорь заключил договор с Византией в 944 году, поскольку он был подписан «при цари Романе, и Константине, и Стефане». Роман Лакапин был свергнут в декабре 944 г. (6453 сентябрьского года), а Константин Багрянородный стал поминаться вторым в перечне правителей только уже ближе к этому событию. До того последовательность была, как это указывал Лиутпранд Кремонский, такой: Роман, его сыновья Константин и Стефан, и только четвертым – Константин Багрянородный. То есть совпадала с прописанной в договоре (Звягин 2019: 59–61). Перед этим был еще второй поход на Константинополь, который летописи круга ПВЛ относят к 6452 году (Никитин 2006, 66).  Если так, то это лето 944-го года, непосредственно перед заключением договора.

Определение года зависит часто от того, какой день считается его началом. Вопрос не такой простой, как нас пытаются уверить; я ему целую книгу посвятил (Звягин 2011). Но, в данном случае, совершенно не важно: сентябрьский год, январский или мартовский? – поскольку это лето.

Тогда, если связывать поход на Берда’а со вторым походом на Византию, как обычно и делается, и помнить, что русы пробыли в нем более года, получится, что возвращение походников (следовательно, и смерть Игоря) пришлось на лето-осень 945 года.

Дата первого похода Игоря сомнений не вызывает, поскольку зафиксирована несколькими источниками. Это лето 941 года. Могло ли быть покорение древлян между двумя походами? В принципе, НПЛ относит передачу дани Свенгелду ко времени после похода. Причем, во втором варианте это 6450 год, то есть, скорее всего, 942-й. Окончание же войны с уличами отнесено здесь к 6448-му, т.е. 940-му году (хотя оно тоже расположено после статьи о походе на Византию). Тогда ее начало получается примерно в 938-м. И только с этого времени мы можем говорить о появлении в нашей истории Свенгелда.

Далее воевода Свенгелд, вместе с Асмудом, возглавляет поход на древлян. У меня сомнения, скорее, вызывает именно «кормилец» Асмуд. Его-то, в отличие от Свенгелда, летопись больше вообще ни разу не поминает. Так что замечание Шахматова относительно единственного числа «рече» вполне можно и перевернуть: «рек» один Свенгелд.

После чего, на все время рассказа о Святославе, Свенгелд исчезает. Про него не говорится в описании походов князя. Правда, там и никого другого нет. Не фигурирует воевода и в рассказе о нападении печенегов на Киев. Действующим лицом становится Претич (далее нигде не всплывающий).

Только в тексте договора Святослава с греками опять, как мы видели, есть Свенгелд. Но что делать с утверждением Льва Диакона о том, что Сфенкел был убит в Доростоле? Традиционное игнорирование этого сообщения под предлогом, что, мол, Лев там не был, и мог ошибиться, а юридический документ имеет большую достоверность, чем текст историка… Оно, конечно, да, но остается еще и версия, что это другой Свенгелд. Тем более, русские летописцы же ко второй половине XIV в. (а более ранних списков мы не имеем) его имя пишут и в пределах одной и той же летописи по-разному. Почему бы это не могли быть два разных человека с похожими именами?

Зато в рассказе о возвращении Святослава Свенгелд есть во всех версиях. Видим, кстати, что он советует князю идти сушей до того, как тот отправился в путь, так что замечание Шахматова насчет несвоевременности совета можно отмести.

Князь гибнет, а воевода возвращается в Киев к Ярополку. Дальше сообщается о начале княжения Ярополка. Потом во всех летописях идет пропуск года. И следом мы имеем последние упоминания о нашем воеводе.

Стало быть, что мы можем про летописного воеводу сказать? Похоже, только то, что предания о нем (помним, что никаких записей в то время не велось) относятся ко временам Игоря, Святослава и Ярополка. Насколько реален такой срок его жизни и деятельности? Прикинем.

Тут, конечно, все сильно завязано на времени жизни и деятельности Игоря. Что летописный срок жизни этого князя слишком длинен, учитывая приводимые преданиями факты его биографии, типа наличия у него к моменту смерти маленького сына (чуть ли не единственного, но уж точно старшего), историки понимали еще в XIX веке.

Впрочем, так ли мал был Святослав к моменту смерти Игоря? Сомневаться в этом заставляет как участие его посла в заключении договора с Византией в 944 году (Никитин 2006: 67), так и сведения Константина Багрянородного о том, что он княжил в некоем Немограде (Константин 1991: 45). Разбор этого вопроса смотрите в моих «Занимательных историях времен князя Владимира» (Звягин 2019: 53–64). А если к 944 г. Святославу, как у меня получается, лет 14, то родился он примерно в 930-м, он же 6438-м.

Тогда к 6448-му его отцу минимум двадцать пять лет. Вряд ли его воеводе, получившему на прокорм себе и своей дружине дань с двух племен, было меньше. Скорее, он был постарше. Насколько – нам не известно. Скажем, не слишком большой наглостью будет принять, что Свенгелду было лет тридцать – тридцать пять.

Тогда к моменту гибели Игоря ему максимум сорок. К болгарскому походу Святослава (6479-6480 гг.) – около шестидесяти. Возраст, конечно, солидный, но для воеводы – не запредельный. И его исчезновение, после столкновения Ярополка и Олега, можно объяснить просто: умер. Возраст вполне подходящий. Так что, вопреки сомнениям Шахматова и Никитина, возраст не препятствует гипотезе о том, что это был один человек. Хотя, сомнения все же остаются.

Почему это Игорь так был благосклонен к своему воеводе, что дал ему дань с двух племен, рискуя вызвать конфликт с собственной дружиной? Ответ напрашивается сам собой: Свенгелд был не просто воеводой, а и наставником Игоря.

Знаем мы еще такой же случай? Да, это ситуация с Владимиром и Добрыней! Добрыня добивается для Владимира места в Новгороде, руководит им в полоцкой истории, а в результате получает Новгород для себя и своего сына. Город на Волхове – не самый по тем временам богатый удел, но и не самый бедный. К тому же, настолько отдален от столицы, что посаженный в нем княжеский наместник (а сыновья Святослава, так же, как и сыновья Владимира, играли в своих землях именно роль наместников своего отца, а никак не самостоятельных князей) делается практически независимым правителем!

Отсюда, вопреки тому же Артамонову, напрашивается гипотеза: Свенгелд был при Игоре тем же самым, что и Добрыня при Владимире, – не просто наставником, а дядей по матери! Именно поэтому он и получил от ставшего самостоятельным правителем племянника так много. И именно поэтому играл первую роль в начале правления Ольги. Вряд ли княжья дружина пошла бы за женщиной и ребенком (максимум подростком). Не было к этому времени на Руси настолько установившейся формы правления и династии, чтобы ее поддерживать, не взирая, так сказать, на лица. По сути, Игорь был первым в роду. А вокруг существовали другие мужчины из этого же рода. Мы же знаем по договору с греками, что были еще один Игорь (племянник великого князя), Владислав, Якун (тоже племянник)… Возможно, до слова «купцы» в договоре перечисляются представители людей, имевших княжье достоинство или, по крайней мере, приходившихся князю родичами по мужской линии: «Мы отъ рода Рускаго слы и гостье: Иворъ, солъ Игоревъ великаго князя Игоря Рускаго, и обьчии сли: Вуефастъ Святославль, сына Игорева, Искусеви Олгы княгыня, Слуды Игоревъ, нетии Игоревъ, Улебъ Володиславль, Каницаръ Предславинъ, Шигобернъ Съфандръ, жены Улебовы, Прастенъ Турдуви, Либиарь Фастовъ, Гримъ Сфирковъ, Прастенъ Якунъ, нетии Игоревъ, Кары Тудковъ, Каршевъ Тудоровъ, Егри Ерлисковъ, Воистовъ Иковъ, Истръ Яминдовъ, Ятьвягъ Гунаревъ, Шибьридъ Алдань, Колъ Клековъ, Стегги Етоновъ, Сфирка ..., Алвадъ Гудовъ, Фудри Тулбовъ, Муторъ Утинъ» (Никитин 2006: 67-68).

Тем не менее, власть переходит, фактически, к жене Игоря. Это совершенно невозможно, если она не пользовалась чьей-то мощной поддержкой (и тут Артамонов полностью прав). Причем, родичам Игоря поддерживать ее ни к чему. Они же сами могли в такой ситуации стать претендентами на власть (опять см. Артамонова). Одной дружины Ольге явно недостаточно; такие же были и у других князей и даже воевод. Была, кстати, и у Свенгелда. Причем, вспомним: по преданию между дружинами Игоря и его воеводы была неприязнь. Да и сам Свенгелд (тут совершенно прав Шахматов) не мог питать теплых чувств к князю после покушения на его законную древлянскую дань. Чтобы игоревы воины встали под команду бывшего воеводы, против богатства которого они выступали… По-моему, для этого он должен был обладать определенной, так сказать, легитимностью. Если же Свенгелд был дядей Игоря (пусть и по матери), для него вполне резонно было поддержать свою невестку и внучатого племянника. При этом дружины Игоря и его самого объединялись, что делало их уже серьезной силой. В таких условиях игоревым родичам оставалось только присоединиться к коалиции Ольги и Свенгелда. Или исчезнуть, что, похоже, и произошло.

Косвенное подтверждение этой версии можно найти в том, что некоторые русские летописи называют дядей Игоря Олега Вещего. Как не вспомнить Никитина, считавшего, что Олегу присвоили часть дел, свершенных Свенгелдом.

Кстати, ряд исследователей высказывает сомнения на счет того, что Игоря убили древляне. Про Шахматова мы уже говорили. Он делает виновником сына Свенгелда. Королев (и он в этом не первый) – Ольгу. При этом он опирается на «предания, собранные еще в 1890-х годах историком и фольклористом Н. И. Коробкой  в Овручском уезде, где в древности жили древляне» (Королев 2002: 135-136). Эти предания рассказывают об убийстве Игоря княгиней Ольгой. В одних случаях, она не узнает мужа в чужой одежде. В других Ольга осаждает Игоря семь лет в каком-то городе. Причем, это записано в XIX веке, когда в селах вряд ли знали летописи. И уж тем более не имели основания так их перевирать.

История, действительно, любопытная. Но если принять ее, придется признать, что вся история о походе Ольги и Свенгелда на древлян – ложь, выдуманная кем-то для того, чтобы скрыть истинное положение дел. На самом деле, вышгородская княгиня Ольга (по Королеву, брошенная жена Игоря, поскольку в договоре она именуется не женой, а просто княгиней) убила мужа, находящегося в тот момент в древлянской земле. Вряд ли ей это удалось сделать в одиночку. Остается предположить (хотя Королев этого не делал), что ей кто-то помог. Бывший главный воевода мужа? С точки зрения спора за древлянскую дань это было бы логично. Даже если наш персонаж был дядей Игоря, почему бы ему не поддержать внучатого племянника Святослава (при котором тоже можно надеяться стать регентом), если Игорь начал проявлять самовольство и покушаться под воздействием своей дружины на дядино добро?

А потом потребовалось создать новую версию: виновны Игорь и древляне, а Ольга со Свенгелдом им мстили. Понятно, что совершить такую подмену во времена самих Ольги и Святослава невозможно, слишком много живо людей, которые могут помнить истину. Если учесть, что предания в это время еще не записываются, а ходят из уст в уста, возможность придумать новую версию практически равна нулю. А вот лет через пятьдесят, во времена Владимира… Свидетелей нет, так что истинную версию, даже если она и сохранилась в виде устных рассказов, вполне можно объявить уже фальсификацией, а ее распространителей казнить. Не так уж много, думается, таких сказителей и было-то. Да, может, и вообще рассказы об Ольге бытовали только в княжьем Киеве, да в древлянских землях, где сами события происходили. К тому же они за это время вполне могли уже исказиться.

Так что можно было создать совершенно иной образ Ольги. Как-никак ее считали (или решили считать) первой христианкой среди князей, предшественницей Владимира. Убийство мужа в таких условиях было не самым подходящим деянием для светлого образа. Вот, и создали новую версию, обеляющую бабку великого князя. А следы старой остались в тех краях, где все происходило. Но кто им, древлянам, поверит?! Потому и в летопись попал вариант с древлянами, к этому времени ровным счетом никакой роли уже не игравшими.

Кстати, под эту версию вполне можно было бы подтянуть и ту самую загадочную фразу из ПВЛ про «то же отец Мьстишинъ». Естественно, в трактовке А. В. Поппэ: «тъ же отецъ мьсти сыи» (Поппэ 1974: 84). С чего бы это «отец мести» древлянам – Свенгельд? В указанном выше контексте можно было бы понять, что он являлся именно отцом мести Игорю за попытку отобрать у него древлянскую дань.

Хотя, нужно признать: такая же трактовка данного места ложится и в версию, что воевода – дядя Игоря. Если так, то именно он, а не Ольга, и должен был стать главным мстителем за убийство племянника. Если, конечно, сам не приложил к нему руку.

КАК ВАШЕ ИМЯ?

Поговорим теперь об этимологии имени нашего героя.

Русские источники знают множество вариантов имени нашего персонажа: Свеналд, Свентелд, Свенделд, Свингелд, Свенгелд, Свенелд, Свинделд, Свендел, Свиндел, Сведелад, Свенд, Спентелд, Свентолд, Свентеад, Свелд. Их собрал по разным летописям еще С. А. Гедеонов (Гедеонов 2005: 199).

Видно, что достаточно постоянной в них является основа Свен/Свин. На самом деле, в старейших списках летописей между «в» и «н» стоял «ять». Эту букву мы традиционно превращаем в «е», хотя иногда она вполне могла заменяться и на «и» (Алипий 2006: 24). Между прочим, в Ипатьевской летописи имя воеводы в одном месте написано через «и» (Никитин 2006: 77), в другом через «е» (Никитин 2006: 81), а в остальных статьях – через «ять».

Кроме того, мы знаем, что в древнерусском/церковнославянском «ъ и ь представляли собой сокращенные гласные съ нечеткой артикуляцiей (выговоромъ): ъ произносилось как краткое неясное «о», ь – какъ краткое неясное «е»… писались внутри словъ въ техъ сочетанiяхъ, где въ современномъ церковно-славянскомъ и русскомъ языкахъ стоятъ беглыя о и е…» (Алипий 2006: 24). Так что в исходном виде имя могло писаться и «Свьн», что в дальнейшем могло превращаться и в «е», и в «и», и в «ять».

А вот со второй частью… «Гелд», «делд» или «алд»? И еще: было ли там в окончании «д»? Вроде, оно есть везде, кроме варианта Свендел/Свиндел. Но, с другой стороны, известно, что в русской передаче некоторых имен конечное «д» частенько появляется само по себе. Пример – Аскольд (который, судя по всему, был Аскелом) и Дир, которого некоторые летописи именуют Дирдом (Ипатьевская 2001: 15, а, г, ж). Встречается еще и вариант Тутд/Тур.

Традиционно решающими, как мы видели, считают свидетельства византийцев. Лев Диакон в своей истории приводит имя одного из предводителей россов в таком виде – Σφέγκελος. По византийским правилам это будет читаться, как Сфенкелос, т.к. гамма-каппа звучит как носовой звук «к» («нк»). «Ос» – традиционное греческое окончание. «Фи» в греческом стоит традиционно на месте русского «в». Пример – написание имени Святослава – Σφενδοσθλάβος, т.е. Сфендославос.  Так что в русифицированном варианте получаем Свенкел. Из летописных вариантов, действительно, ближе всего Свенгелд.

Теперь о возможном происхождении имени. Про традиционную скандинавскую и гедеоновскую литовскую версии мы уже говорили, когда рассматривали историю вопрос. Кузьмин указывает: «В Скандинавии и Дании многократно встречается имя Свен, каковое носит и одни купец в договоре Игоря. В имени можно видеть реликт племенного обозначения свевов» (Кузьмин 2003: 325). Он же пишет, что ald, ard, oll имеют кельтское или докельтское значение «высокий».

Имя Свен действительно, встречается в скандинавских источниках достаточно часто. Этим именем звали трех знаменитых королей: Свена Вилобородого (986–1014 гг.), Свена Эстридсена (1047–1074 гг.) и Свена Граде, соперника Кнута III и его союзником Вальдемара I. Часто считается, что Свен переводится как лебедь. Но это не так. Лебедь в переводе на древнескандинавский – svanr, на древнегерманский – swan. То есть, Сван. Свен или Свейн производится от древнескандинавского имени Sveinn – «юноша, мальчик». Варианты имени: Sveinn (Свейдн) – исландский, Svein (Свайн, Свейн) – норвежский, Sven (Свен) – шведский и Svend (Свен) – датский.

В тех же германских языках можно подобрать и вторую часть: hildr (битва) или hallr (скала). В первом случае варианты: исландский – Hildur (Хильдюр), норвежский – Hilde, Hildur (Хильде, Хильдур), шведский – Hilda, Hilde (Хильда, Хильде), датский – Hilde (Хильде), германский – Hilde (Хильде). Во втором – Хилл, Халль, Халли. Тогда Свенхилд становится «юношей битвы» или «юной скалой», как-то так.

Впрочем, у греков есть и такой вариант написания имени одного из ближайших сподвижников Святослава, который позволяет видеть в имени «лебедя битвы». Скилица именует «второго человека после Сфендослава» Сванкелом. Лебедь битвы – это звучит. Тем более, в Старшей Эдде имеется Сванхильд, по вине которой погиб Ёрмунрекк, король готов (Старшая 2000: 336-337. Это женская калька Сванхилда/Сванкела Скилицы.

Впрочем, не знаю, подходит ли такое имя для мужчины. Все же Лебедь битвы – это фактически кеннинг для валькирии. Лебедь скал (Сванхилл) тоже ничего себе. И тоже вполне общегерманское имя получается. И не нужно думать, куда в византийском изложении конечная «д» подевалась.

Так что, на мой взгляд, версия германского происхождения имени Свенгелда представляется все же более обоснованной.

Относительно балта Свинкеля ничего сказать не могу, большого литовского именослова не нашел. Giel в литовских языках, вроде, действительно встречается часто. Но вот каково происхождение этого слова? И что у них может значить первая часть имени? Не понятно.

У кельтов, вроде, тоже ничего близкого к Свену не было. По крайней мере, даже такой страстный сторонник кельтского происхождения многих имен в русских летописях, как Кузьмин, ничего не указал. Так что, видимо, придется признать Свенгелда германцем.

Впрочем, он мог быть и не германцем, а славянином, мать которого была германкой. Это вполне в духе времени. Мы же знаем у западных славян (поляков, чехов, ободритов) ни одного князя с немецким именем. 

Ну, вот, почему бы не переселиться на Днестр знатной семье из Моравии, которую как раз в начале X в. громят венгры? Почему бы их дочери не стать женой волынского князя, а ее братцу с германизированным именем, успевшему уже на родине нахвататься воинских премудростей, не стать наставником наследника, а потом главным воеводой молодого князя.

Кстати, Гедеонов пишет, что в Моравии есть местечко Свенкевичи (Гедеонов 2005: 206). Найти такого не смог, возможно, оно давно сменило наименование. Но созвучие с именем Свенгелда явно есть.

В общем, речь шла все-таки именно о крещении самого русского князя, а не его земли. Что соответствует, например, описанию Абу Шуджа. Напомню: «На это он предложил им выдать за него замуж их сестру. Они оба на это согласились. Но женщина воспротивилась отдать себя тому, кто разнится с ней в вере. Начались об этом переговоры, которые закончились вступлением царя русов в христианство. Тогда брак был заключен, и женщина была подарена ему».

Вот, оно, личное крещение Владимира, и состоялось в 988 году. Как мы с вами высчитали, исходя из времени, прошедшего после вокняжения Владимира в Киеве (по хронологической части Памяти и похвалы), и даты его смерти на 28-й год после крещения, произошло это в период между 11 июня и 15 июля 988 года. Возможно, 6 июля.

Где это произошло? Как мы знаем из ПВЛ, некие люди утверждали, что в Киеве или Василеве. Тот есть, на Руси. В число тех, кто относит крещение к территории русского государства, можно зачислить Яхъю, Титмара, создателя саг об Олаве Трюггвасоне.

С другой стороны, если бы крещение произошло в Киеве, неужели не осталось бы свидетельства, в какой именно день оно произошло?! Ведь крестить должны были в какой-то уже существовавшей церкви. Например, в церкви св. Ильи, упоминаемой в описании процедуры заключения договора Игоря с Византией: «…а христьяную Русь водиша въ церковъ святаго Ильи» (Никитин 2006: 75). Я не говорю о том, что церковь эта неизбежно должна была после играть важную роль в жизни новокрещенной Руси, но уж некие записи о крещении князя в ней точно должны были остаться! Однако ничего такого нет! Русская церковь не знает даты крещения Владимира.

Это заставляет думать о том, что крестился он все же не в Киеве. Про Василев на Стугне (притоке Днепра) говорить не приходится, т.к. сам город был назван так в честь небесного покровителя Владимира. Конечно, можно предположить, что там уже было поселение, переименованное именно в честь факта крещения там князя. Но, вот, в ПВЛ, после рассказа о предоставлении десятины церкви святой Богородицы в Киеве, говорится о сражении Владимира с печенегами у Василева: «По сихъ же придоша Печенезе к Василеву, и Володимеръ с малою дружиною изыде противу имъ» (Никитин 2006: 176). Потерпев поражение, князь дает клятву: если спасется, то построит здесь церковь Преображения. И строит. И ничего не говорится, что ему помог, к примеру, святой Василий. В общем, никоим образом Василев с крещением не связывается.

Отсюда и родилась версия, что под Василевым нужно понимать не город на Стугне, а Василевополис – Царьград – Константинополь. Никитин обращает внимание исследователей, что «Цесареград… является точной калькой греческого «Βασιλίευζ πόλιζ…» (Никитин 2001: 244). При этом он ссылается на работу А. С. Львова «Лексика “Повести временных лет”».

Развивая эту идею, С. Э. Цветков пишет: «Соображения престижа, в равной степени важные для обеих сторон, требовали придать крещению русского князя и его предстоящему бракосочетанию с Анной торжественный характер. А достичь этого можно было только перенеся соответствующие церемонии в столицу Византии. Отсюда следует, что Владимир должен был креститься в Константинополе, в присутствии василевсов, их сестры, представителей знати и высшего церковного клира. Некогда так поступила княгиня Ольга, почему же ее внук, преследовавший почти те же самые цели, должен был действовать иначе? Ведь именно он был господином положения и диктовал Василию II условия соглашения. В этой связи большой интерес представляет один отрывок из “Похвалы Владимиру” митрополита Илариона… Уподобляя в этом месте Владимира императору Константину Великому, Иларион пишет: “Он [Константин] с матерью своей Еленою крест из Иерусалима принес, по всем владениям своим части его разослал, веру укрепил. Ты же с бабкою твоею Ольгою принес крест из нового Иерусалима, града Константина — по всей земле своей поставил и утвердил веру”. Воздвижение в Русской земле духовного “креста”, то есть утверждение и распространение христианской веры, уподобляется здесь рассылке частичек настоящего креста, на котором был распят Спаситель, по землям Византийской империи, но этот “духовный крест”, по убеждению Илариона, доставлен был Владимиром, как и Ольгой, из Царьграда… Да и христианское имя Василий, принятое Владимиром при крещении в честь Василия Великого, наводит на мысль, что император Василий II, нареченный в память того же святого, выступил в роли его крестного отца. Конечно, все это лишь косвенные доказательства, но серьезной альтернативы им на сегодняшний день не существует» (Цветков 2006: 122-123).

Насчет отсутствия альтернативы – это перебор. Потому что опровержение данных того же Яхъя у Цветкова построено на неточности. Историк пишет, что «такой ход событий, когда язычник Владимир сначала женится на христианке Анне, а потом крестится и заполучает жену(!), бесспорно, обусловлен тем, что Яхъя в данном случае не совладал ни с логикой, ни со стилистикой. Разумеется, логико-стилистическая погрешность не может считаться доброкачественным историческим свидетельством» (Цветков 2006: 121). Однако (не говоря уж о том, что претензии в стилистической неточности предъявлять надо было скорее переводчикам, чем самому Яхъя) мы видим, что у антиохийца ничего такого нет. Он сперва говорит, что Василий и Владимир «заключили… между собой… договор о свойстве», потом «послал к нему царь Василий… митрополитов и епископов», и только после этого «отправил к нему сестру свою». Договор об обмене военной помощи на женитьбу – это еще не сама женитьба и не церковный ритуал! Василий вполне мог его подписать, чтобы скорее получить помощь, обусловив тем, что сам брак должен состояться только после крещения князя. Так что никакой «логико-стилистическая погрешности» у Яхъя нет.

А есть ли какие-то источники, которые подтверждали бы присутствие самого Владимира в Константинополе? Есть, но только довольно поздние.

Иззуддин Абуль-Хасан Али ибн Мухаммад аль-Джазари, известный как Ибн аль-Асир, влиятельный арабский историк, большую часть жизни живший в Мосуле, в «Полном своде всеобщей истории» (до 1230 г.) рассказывает: «И женился он на ней (царь русов на сестре Василия и Константина), и пошел навстречу Вардису (Фоке), и они сражались и воевали» (Отрывки 201: 507)

Джирджис ал-Макин ибн ал-Амид, известный также как Георгий аль-Макин, сирийский монофизит, военный чиновник египетского султана, живший после отставки в Дамаске, в середине XIII в. написал «Благословенное собрание», свой вариант всеобщей истории. У него: «И отправился царь русов со всеми войсками своими к услугам царя Василия и соединился с ним. И они оба сговорились пойти навстречу Варде Фоке, и отправились на него сушей и морем, и обратили его в бегство, и завладел Василий всем своим государством и победил Варду Фоку и убил его 3-го мухаррама 379 года» (Отрывки 201: 499).

Перевод их текстов относительно интересующего нас периода приводит Васильевский, хотя делал их Розен. У самого Розена эти переводы размещены в примечаниях к «Василию Болгаробойце» (Розен 1883: 201; 199).

Наконец, тот же Васильевский приводит «Повесть о латынех»: «Владимiръ князь Роускый съ всею силою своею великою дажде и до самого Царяграда съ враждою идетъ на царство Греческое» (Отрывки 201: 513). Однако исследовавший древнерусские полемические сочинения против латинян А. Н. Попов, считает, что «повесть составлена не ранее XIV века, и вскоре после того переведена на Славянскiй язык» (Попов 1875: 176).

В общем, видно, что Васильевскому очень хочется, чтобы крещение было в Константинополе. Но, будучи добросовестным ученым старой школы, он не может проигнорировать тот факт, что «имея в виду отрицание русских источников и молчание византийских», на соответствующие тексты Ибн аль-Асира и аль-Макина можно «смотреть как на простую неточность рассказа, происшедшую… от отдаленности первоначальных свидетелей от места действия» (Отрывки 201: 510). А потому «вопрос должен пока остаться нерешенным» (Отрывки 201: 516).

Насколько я знаю, новых свидетельств за это время не появилось. Если же исходить из наших прикидок, то нахождение Владимира в Константинополе осенью 987 г. представляется, практически, невероятным. Почему-то никто не задается вопросом: если русский князь крестится в столице империи, почему тогда он не играет там же свадьбу и не забирает с собою Анну после побед над Вардой Фокой?

При этом нужно отметить, что у обоих авторов XIII в. сначала происходит крещение Владимира и свадьба, а затем уже он с войском отправляется в Константинополь. Ибн аль-Асир: « …они отправили посланцев к царю русов и просили помощи, и женили его на одной их сестре. Но она отказалась выдать себя человеку неодинаковой с ней религии. Вследствие чего он принял христианство, и было это начало христианства у русов» (Отрывки 201: 507). Аль-Макин: «И женился царь русов на сестре Василия, царя греков, после того, как он (Василий) поставил условием принятие христианства и отправил к нему митрополитов, которые обратили в христианство его и весь народ его владений» (Отрывки 201: 499). Как видим, у второго еще и крещение Руси состоялось до того, как русские войска прибыли в Константинополь.

А еще оба автора не выделяются точностью. Например, Асир заявляет, что войска Варды Фоки переправились через проливы. Что касается Макина, еще Розен констатировал, что «аль-Макинъ также и въ разсказе о взятiи крепости Ибрагима въ Ра’бане… заставляет самого императора прибыть, что не сказано у Яхъй, и что въ данномъ случае очевидная нелепость» (Розен 1883: 200, α).

Потому стоит обсудить и еще одну вероятность, о которой, кстати, Цветков тоже упоминает: крещение Владимира состоялось где-то на Дунае. Вспомним, что именно это утверждает «Иоаким».

Что получается в таком случае? Летом 987 года русские части по договору с Византией воюют с болгарами на Дунае. В отличие от Святослава, за которого в Киеве, фактически, правила мать, Владимир вряд ли надолго может покидать еще не так давно завоеванную землю. Потому логично предположить, что, даже если князь летом 987 года был на Дунае, осенью (к сбору даней) он сам (какая-то часть войска может оставаться на месте под предводительством того же Добрыни) должен был вернуться в Киев. Там его настигает новое византийское посольство, с предложением направить войска уже не на Дунай, а в сам Константинополь.

И тут «робичич» выдвигает встречное требование: женитьба на принцессе! Вполне может быть, что и под воздействием истории с болгарским сватовством.

Но такое требование послы принять не могут, и должны возвращаться в Константинополь. Зимой, по заснеженной степи? Ой, вряд ли! Скорее, посольство возвращается уже после начала навигации на Черном море, т.е. не раньше мая 988 года. И вполне возможно, что до Дуная они едут вместе с Владимиром, который решает снова вернуться на Дунай, чтобы быть ближе к месту событий. И именно там, в восточной Болгарии, он получает согласие на свадьбу при условии личного крещения. Каковое и происходит в высчитанный нами день 6 июля 988 года.

Еще немного посчитаем. От Киева до Константинополя примерно 1783 километров: 880 от Киева до устья Днепра, и 903 от устья до Цареграда. Данные по первому куску я беру из современных сведений о длине Днепра. Для второго – из античного перипла Арриана. Он достаточно точно отражает ситуацию. В античное время движение греческих судов было таким же, как и русских в период Владимира – каботажным, т.е. прибрежным. От устья Днепра (Борисфена) до Константинополя (тогда Византия) Арриан указывает 5720 стадий (Абгунов 1987: 150-151). Стадий в данном случае равен 157 метров (Абгунов 1987: 15).

Для судов античности при круглосуточном движении под парусом (т.е. при попутном ветре) дневной переход, как считается, мог составлять до 250 километров (Абгунов 1987: 57), т.е. средняя скорость – 5,6 узла. В средневековой Византии они ходили побыстрее, но ненамного. Думаю, 7 узлов будет не преуменьшением их достоинств. Стало быть, максимальный переход – триста с небольшим километров. Сильно спрямить маршрут от устья Днепра к Константинополю не удастся; в западной части моря береговая линия идет достаточно строго на юг. Стало быть, от устья Днепра до столицы империи минимум три дня. Думаю, скорее, уйдет четыре.

Ладьи Владимира ходили медленнее, потому что русы были все же народом не морским, а речным. Но даже и для морских народов Севера… В своей работе по пути из варяг в греки я приводил данные о скорости хода судов Севера Европы. Скандинавская реплика «Айфур», построенная для прохождения по легендарному пути, развивала максимальную скорость (под парусами) – 6,4 км/ч (Звягин 2010: 186). Это около 3,5 узлов. Это соответствует данным скандинавских саг, которые указывают, что обычная средняя скорость корабля викингов равнялась 4 узлам (Звягин 2010: 152). Соответственно, ходовой день составлял не более 100 миль, т.е. 180–185 км.

Прикидки по данным о времени плавания между различными местами в Северной Европе, взятым из таких источников, как «Житие святого Ансагария», «Орозий короля Альфреда» и труд Адама Бременского, показывают, что в IX веке средняя скорость плавания (под парусами!) была около 5 км/ч, т.е. составляла примерно 2,7 узла. Для XI века она возросла примерно до 7,5 км/ч, т.е. 4 узлов. Русские ладьи были, в принципе, аналогичны скандинавским, и по скорости хода не должны были особо отличаться.

Это что касается плавания по морю под парусом. Если пришлось бы перейти на весла, скорость существенно упала бы. Тот же «Айфур» шел по рекам (где передвигался на веслах) со скоростью, примерно, 3,5 км/ч, т.е. чуть менее 2 узлов (Звягин 2010: 152). П. Гончарук в статье «К вопросу об античном мореплавании» пишет: «На сегодняшний день, мы вынуждены констатировать, что скорость знаменитых афинских триер более 7 узлов остается теоретической и спорной величиной. В отношении скоростных качеств реконструкции понтийской диеры «Ивлия», должен отметить, что нам ни разу не удалось разогнать судно при движении на веслах быстрее 4,5 узлов. Теоретический предел скорости для «Ивлии» (при длине весла 6 м, передаточном отношении 3:1 и максимальном такте 30 гр./мин.) составляет 5 узлов» (http://www.xlegio.ru/navy/ancient-ships/to-the-question-of-a...).

Да и грести 24 часа невозможно. Опираясь на данные экспедиции «Нево», прошедшей по маршруту Выборг – Одесса на ялах, можно заключить, что в день гребные суда проходили на веслах только около 30 км (Звягин 2010: 183). Что, в принципе, соответствует дневному переходу современных водных походов.

Ладьи Владимира были значительно побольше ялов, экипаж побольше, весла подлиннее (а от этого существенно зависит скорость гребных судов) и скорость у них была повыше, но все же вряд ли в таких условиях они проходили бы в день по морю на веслах больше 50 километров. Так что до Константинополя не могли бы добраться ранее, чем через две с половиной недели после выходя в море. Византийские же торговые суда (вряд ли послам давали боевые) весла имели только как вспомогательный движитель.

В общем, как не крути, а на путь от устья Днепра до Цареграда нужно дней семь отводить. Ал-Идриси, кстати, на путь от Константинополя до Трепезунда клал 9 дней, а там расстояние чуть больше, чем от Днепра до Константинополя.

Сюда нужно добавить еще путь по Днепру от Киева до устья. С учетом того, что на реке (даже такой широкой, как Днепр) под парусом так уж не разгуляешься, и к тому же необходима проводка или обнесения порогов, будем иметь около трех недель. Для примера: «Айфур» 550 км. от Выборга до Новгорода прошел за 16 ходовых дней. Из них 310 шел на веслах (Звягин 2010: 186). Чистое время плавания при этом составляло 155 часов. Те самые 3,5 км/ч в среднем, к которым мы уже ни раз приходили. Если интерполировать данный результат на 880 км. Днепра, получится примерно 20 дней при 12-часовой гребле. А еще обносить пороги нужно… Хоть убейте, а менее трех недель не выйдет. Хорошо еще, если не все четыре. На карте экспедиции «Нево» от Киева до устья Днепра указано 25 ходовых дней.

Так что на поездку в Константинополь уйдет больше месяца. Поппэ, как мы видели выше, считает, что на дорогу в Константинополь требовалось тридцать-тридцать пять дней. Вернуться оттуда на Дунай – еще недели полторы, т.к. плыть придется против черноморского течения, что замедляет ход.

По словам римского военного теоретика конца IV – начала V вв. Публия Флавия Вегеция Рената, безопасный для плавания по морю (он, правда, говорил, скорее, о Средиземном море) период начинался с 25 мая (Вегеций 1940: 290). Кстати, напомним, что по Константину Багрянородному, росы в Константинополь отправлялись как раз в июне.

Так и получается, что, отправившись из Киева в самом конце мая, послы успели бы привезти ответ Владимиру на Дунай к началу июля. Понятно, что подсчеты примерные, но в свете их 6 июля, как дата крещения, становится еще более вероятной.

На мой взгляд, такая последовательность событий позволяет снять ряд противоречий. Точнее, удовлетворить требований большинства источников. Владимир крестится на 10-й год после захвата Киева (Иаков), не в Корсуне (Иларион и Иаков), на Дунае (Иоакимовская летопись), после заключения договора о женитьбе, но до приезда Анны (Яхъя). Сюда вполне ложится и сообщение Степана Таронского. Напомню, у него «рузы уверовали во Христа» не вследствие женитьбы их «царя» на сестре Василия, а только «в то же самое время». А это далеко не одно и то же.

При этом, в Киеве дата крещение вполне могла не сохраниться. Оно происходило не там, поэтому не было потребности обязательно ее где-то запечатлеть, а писать кириллицей или греческими буквами в тот момент на Руси могли только церковники, которых было очень мало.

«Духовный крест» был все равно доставлен Владимиром из Константинополя (Иларион). Он же византийскую веру принял!

Отсюда и последующая трансформация Василеополиса в Василев, которая должна была произойти тогда, когда уже никто не помнил о создании Василева после крещения.

Имя Василий Владимир принял именно потому, что Василий был в это время императором, но для этого совершенно не обязательно было креститься в его, императора, присутствии. Ведь болгарский князь Борис тоже стал Михаилом, одноименно с правившим в то время императором, хотя никто из византийцев не утверждает, что крещение он принимал в самом Константинополе!

Фактически, из ранних свидетельств вне этой канвы остаются только утверждения саги об Олаве Трюггвасоне, что Русь крестил епископ, привезенный Олавом из Греции (и то не совсем, если Олав сопровождал Анну в Херсонес, как получается по моим расчетам дат его жизни), Титмара (но он вообще-то с русскими делами познакомился уже в XI веке, да и интересовали они его в связи с польским, а не византийскими событиями) и, конечно, «Корсунской легенды».

Битва за невесту

Что мы получим, если примем, что крещение 988 года было личным? Вспоминаем, что по Памяти и похвале Владимир «на другой год после крещения к порогам ходил, на третий год Корсунь город взял». То есть, если исходить из нашего представления о счете «царским годами», первое было между началом июля 989 и началом июля 990, а второе – начиная с июля 990-го.

Продолжим рассматривать историческую канву анализируемых событий. Заключив договор с императором и крестившись, Владимир отправляет своих воинов в Константинополь. Что интересно: по моим вычислениям по внутренней хронологии саг об Олаве Трюггвасоне, именно в 988 году тот отправляется в Грецию. Похоже, именно с отрядом Владимира. Сам же князь на осень опять возвращается в Киев. В том числе, очевидно, и готовиться к свадьбе.

Русские войска помогают Василию выиграть битву при Хрисополе. Но угроза Константинополю еще не снята. Потребовалась битва с самим Фокой: «И выступил царь Василий и брат его Константин со своими войсками и с войсками руссов, и столкнулись с Вардою Фокою в Абидосе — а это близко от берега константинопольского — и победили Фоку; и был он убит в субботу 13 Нисана того же года, т. е. третьего Мухаррама 379… И была продолжительность его бунта один год и семь месяцев» (Розен 1883: 25). В 989 году 13 апреля на самом деле приходится на субботу.

Но и смерть Фоки вопрос не решила. После нее возобновилось восстание Склира. И лишь в пятницу, 11 октября (дата верная), Склир сдался под обещание прощения его и всех его сторонников.

Таким образом, до октября 989 года ситуация в Византии продолжала оставаться сложной. Чем император вполне мог оправдывать задержку с отправкой царевны в Киев. И с чем мог быть связан тот самый поход Владимира к порогам на другой год после его крещения, о котором писал Иаков, повторяя более древние сведения. Летом 989 года Владимир мог ходить к порогам, встречая невесту. Необходимость такого похода вполне закономерна, т.к. у порогов могли сторожить печенеги. Но… Анна не прибыла.

Если болгарская история, рассказанная Степаном Таронским, была правдой, у Владимира не могла не появиться мысль, что его обманывают. Но как заставить императора выполнить свои обязательства? Идти на Константинополь? Однако, сезон для плавания через море заканчивается в середине сентября. Туда успеют, а как возвращаться? Нужно ждать следующего года. А за это время много что может произойти.

Но есть более простой способ нанести урон императору. Провести, так сказать, демонстрацию силы. Сплавься вниз по Днепру, обогни косу, отделяющую Днепро-Бугский лиман от Черного моря, пересеки залив, называвшийся античными авторами Каркинитским (или Гилейским морем), – и вот он, Крым. Далее на юг, вдоль берега, и перед тобой Херсонес, центр византийских владений в Крыму! По периплу Арриана от устья Днепра до Херсонеса 1800 стадиев (282,6 км), если пересекать залив в самом узком месте от Тамирики (нынешняя Бакальская коса) до восточной оконечности Ахиллова бега (нынешний Джарылгач). Или 3300 стадий (518,1 км), если так и идти вдоль берега, огибая залив (Абгунов 1987: 118-120).

При той скорости движения ладей, о которой мы уже говорили, они под парусами и при условии безостановочного движения могли добраться до Херсонеса за полтора дня. В случае плавания сугубо вдоль берегов на это ушло бы примерно 3 дня. Правда, при условии, что ветер будет дуть как надо. На веслах потребовалась бы, примерно, дней шесть. Так что реально нужно положить дня четыре. Плюс те самые 880 километров от Киева до устья, три-четыре недели. В общем, через месяц русский флот вполне мог оказаться у Херсонеса (Корсуня).

Показаниям Иакова это не противоречит. Ведь он говорит о том, что Корсунь был взят, а не осажден на третий год после крещения.

Принято считать, что имеется свидетельство, позволяющее относить взятие русскими Херсонеса к 989 году. Речь идет о сообщении Льва Диакона: «И на другие тягчайшие беды указывал восход появившейся тогда звезды, а также напугавшие всех огненные столбы, которые показались затем поздней ночью в северной части неба; ведь они знаменовали взятие тавроскифами Херсона и завоевание мисянами Веррии» (Диакон 1988: 91).

Но звезда, о которой говорит Лев – это комета, появившаяся, по его словам, «в начале месяца августа» во время похода Иоанна Цимисхия в Финикию. И было это 3 августа 975 года (Диакон 1988: 87; 218, прим. 35)! Комета, как считает византийский историк (современник всех этих событий), предвещала «пагубные мятежи, вторжения иноплеменников и гражданские войны, бегство из городов и областей, голод, мор, страшные землетрясения и почти полное уничтожение ромейской державы – все то, что мы узнаем по дальнейшему ходу событий» (Диакон 1988: 88). Дальше Лев и рассказывает о восстании Варды Склира, поражении императорского войска в Болгарии и восстании Варды Фоки. Эти беды, стало быть, и предвещала комета. А еще – взятие Херсонеса русскими и Веррии болгарами (вторжение иноплеменников), а также землетрясение в Константинополе в 989 году.

При этом давно отмечено (Диакон 1988: 222, прим. 69), что «огненные столбы» Льва Диакона не имеют никакого отношения к тем, которые в апреле 989 года описывает Яхъя: «И случились в Каире в ночь на субботу 27-го Зу-л-Хидджы 378 гром и молния и буря сильная и не переставали они до полуночи. Потом покрылся мраком от них город, и была тьма, подобия которой не видывали, до самого утра. И вышло с неба подобие огненного столба, и покраснели от него небо и земля весьма сильно. И сыпалось из воздуха премного пыли, похожей на уголь, которая захватывала дыхание, и продолжалось это до четвертого часа дня. И взошло солнце с измененньм цветом и продолжало восходить с измененным цветом до вторника второго Мухаррема 379» (Розен 1883: 28). В первом случае описывается, очевидно, редкое в южных широтах северное сияние; во втором – последствие какого-то вулканического извержения с выпадением пепла.

Комету же, предвещавшую взятие русскими Херсонеса, отождествлять с кометой, о которой Лев говорит дальше: «И сверх того, звезда появилась на западе при заходе солнца, восходя по вечерам, она не имела какого-либо постоянного места на небе…» (Диакон 1988: 91), – не верно. Та, безусловно, соответствует описанию Яхъи: «И появилась звезда хвостатая на западе в ночь на воскресенье 19 Рабиа II 379, и стояла двадцать слишком дней и исчезла» (Розен 1883: 29). Но комета эта была именно что «сверх того» к комете 3 августа 975 года. Так же, как и та «звезда» (метеорит), которая «с восточной части неба устремилась на лагерь» императора Василия в Болгарии, и «упала на западе у самого рва… рассыпавшись множеством искр…» (Диакон 1988: 89). По Льву, именно она предвещала конкретно поражение имперских войск 17 августа 986 года от болгар. Комета 27 июля 989 года – землетрясение и разрушение части купола Святой Софии. Огненные столбы в северной части неба – падение Херсонеса и Веррии. А комета 3 августа 975 года – вообще все эти бедствия целиком. Не зря же Лев ее характеризует, как «нечто божественное, небывалое и превышающее человеческое разумение» (Диакон 1988: 87).

Так что железных оснований привязывать взятие Херсонеса к 989 году на основании данного места у Льва Диакона нет! И тем более, исходя из дат появления «огненного столба» Яхъя и кометы 989 года, объявлять, что Херсонес был взят между 7 апреля и 27 июля 989 года.

Единственное, чем могут оперировать сторонники этой гипотезы, это тем, что у Льва Диакона сообщение о взятии Херсонеса стоит раньше, чем о комете 27 июля 989 года. А последовательность прочих бед, вроде бы, сохранена. Но, опять-таки: землетрясение в самой столице – беда особая. Ее даже дополнительная комета знаменовала. Что мешало Льву сперва окончить рассказ о бедах, так сказать, «обычных», а потом перейти к неординарной?

Кстати, знаете, почему порядок тут мог быть нарушен? Потому что огненные столбы были видны на севере! Значит, и знаменовать они должны были северные события: взятие Херсонеса и Веррии! И не важно, если знамения эти были раньше, чем комета 989 года. Все равно, она оказывалась привязана к событиям в Константинополе, а они – на севере.

Так что прямого опровержения нашей гипотезы о взятии Херсонеса в 990 году я тут не вижу.

Крещение киевлян

Вопросам херсонесской осады я посвящу отдельную статью, потому что там много чего есть интересного, с крещением не связанного. Здесь отмечу только, что взятие Херсонеса происходит, по моим расчетам, в мае 990 года. Хочу отметить, что к таким же выводам пришел в свое время О. М. Рапов: «Скорее всего, что Владимир начал осаду Херсонеса в конце лета – начале осени, в то время, когда навигация на Черном море подходила к концу… Осадив Херсонес в конце августа – начале сентября, Владимир Святославич в конце апреля – начале мая следующего, 990 года, овладел городом» (Рапов 1998: 222).

После этого Владимир еще некоторое время проводит в городе, ожидая невесту, выполняет свое намерение, которое четко обозначено в Памяти и похвале (берет учителей для своей земли) и примерно в июле отправляется домой, крестить киевлян.

Когда происходит само это крещение? Как тут не вспомнить гипотезу, высказанную в свое время Б. А. Рыбаковым и поддержанную Раповым. Рыбаков считал, что «в древности ориентировка церквей производилась на реальный восход солнца» (Рапов 1988: 244). Применив азимутальный метод к киевской Десятинной церкви, он установил, что храмовый праздник этого собора приходился либо на 1 августа, либо на 2 марта. Но 2 марта с Богородицей никак не связано. Следовательно, храмовый праздник Десятинной церкви мог отмечаться только 1 августа.

Дело в том, что, как я говорил во Введении, в этот день (по старому стилю) православные отмечают праздник Происхождения честных древ животворящего Креста Господня, посвященный Иисусу Христу и Деве Марии. «В этот же день начинается Успенский пост, предшествующий одному из наиболее почитаемых верующими праздников – Успению Богородицы, который отмечается 15 августа. Таким образом, крещение киевлян, если оно имело место 1 августа, должно было проходить под покровительством Богородицы, ибо этот день посвящен ее памяти» (Рапов 1988: 244). Ну, собственно, и под покровительством самого Иисуса, как мы понимаем.

Кроме того, «в древности в Византии в первые дни августа происходило освящение воды в реках, озерах и других источниках. А только в освященной воде и можно было крестить людей» (Рапов 1988: 242).

Тот же Рапов отмечает, что «1 августа в 990 г. приходилось на пятницу... пятница с древнейших времен была торговым днем на Руси» (Рапов 1988: 242).

То есть, в пятницу запрещалась всякая работа. Такой день Рапов считает очень удобным для крещения.

При этом «в Московской синодальной библиотеке имеется рукописный сборник XVI в., в котором на листе 365 записано, что во время царствования в Византии Льва и Александра, сыновей Василия I Македонянина, "крестися князь великий Володимер Кыевский и вся Русь августа 1"» (Рапов 1988: 242).

Впрочем, с азимутами не все так гладко. Специально исследовавший этот вопрос Раппопорт указывает:

«Измерить ориентацию продольной оси церкви с точностью свыше 1-2° трудно, ибо этому обычно мешает некоторая неопределенность разбивки самих древнерусских памятников. Отклонение оси в 2° дает в итоге разницу примерно в три дня, а для летних месяцев — даже до 10 дней. Кроме того, расчеты производятся для геометрического горизонта, тогда как неровности рельефа часто делают реальный, видимый горизонт несколько суженным или расширенным. При расположении храма на возвышенности азимут сдвигается к северу, и все весенние даты следует считать более поздними, чем при нормальном горизонте, а все осенние даты, наоборот, более ранними. При пониженном расположении храма или суженном горизонте картина обратная. Поэтому определение дней закладки древнерусских храмов по ориентации их продольной оси можно совершать с точностью не большей, чем примерно в одну неделю» (Раппопорт 1994: 110).

Так что идея вычислить дату крещения киевлян, исходя из ориентировки Десятинной церкви интересная, но не бесспорная. Да, и, не стоит забывать о том, что, по хронологии Памяти и похвалы, Владимир «церковь каменную святой Богородицы заложил» на четвертый год после собственного крещения. А начинается этот четвертый год, по нашим расчетам, в июле 991-го, в котором 1 августа приходится на субботу.

Впрочем, если 1 августа – праздничный день, закладка церкви могла происходить в него независимо от дня недели. А могла – в ближайшее воскресенье от этой даты. То есть, 2 августа для 991 года.

Но прямого отношения к дате крещения киевлян это не имеет, раз само крещение было годом раньше. Что, в общем-то, логично. Трудно предположить, что у Владимира под рукой сразу же оказались мастера, которые могли бы заложить церковь. Скорее можно допустить, что ему сначала хлопот с крещением хватало, а уж церковь-то он затеял через год, вызвав для этого специалистов из Византии.

Между прочим, и в ПВЛ строительство каменной церкви святой Богородицы поставлено отдельно от сообщения о крещении киевлян. По летописям Ипатьевского и Новгородского первого семейств это происходит в 6499 году, то есть, как раз 991-м, если использовать традиционный перевод с эры от Сотворения Мира в новую эру. При этом 6497 и 6498 годы – пустые. По Радзивиловской и Академической – на следующий год после крещения, в 6497 году (Никитин 2006: 166), но здесь просто пропуск двух годов перенесен в другое место. В Лаврентьевской вообще нелепая дата – 6490.

Крещение киевлян 1 августа – вещь вполне логичная. Не только исходя из того, что 1 августа все равно нужно было освящать воду, но и потому, что к этому времени, по нашим расчетам, русские войска как раз вернулись из Херсонеса (в июле) и у князя было некоторое время все приготовить. И это был первый крупный церковный праздник с момента возвращения. А Десятинная церковь тогда была заложена к годовщине крещения.

Когда сформировалась Корсуньская легенда?

Что мы имеем в результате? В 988 г., возможно 6 июля, происходит личное крещение Владимира. О чем народ мог быть не очень-то и оповещен. В 990 г., после возвращения из Корсуня, на третий год после личного крещения (т.е. после 6 июля), Владимир крестит киевлян. И вот это-то уже знают все. Как и то, что крещение это произошло после похода в Крым и женитьбы на византийской принцессе. Причем, во время крещения все киевлян узнают и то, что их князь – христианин! Не кажется ли вам, что таким образом оказывается вполне готовой почва для того, чтобы со временем сформировалась Корсуньская легенда: князь крестится в результате женитьбы на Анне?

Прошу заметить: Иаков знает, что Владимир крестился раньше женитьбы, но знает и про саму женитьбу, и про то, что оттуда привезли учителей Русской земле. Это следует из его текста. Летописец 70-х годов XI века знает про свадьбу в Корсуне и крещение киевлян. Это следует хотя бы из того, что в рассказе о свадьбе и крещении маркер «и до сего дни», который, по моим наблюдениям, является одним из маркеров работы этого автора, встречается аж три раза! Это объяснение, где именно крестился Владимир: «Крести же ся въ церкви святого Василиска, и есть церкви та стоящи в Корсуне на месте посреде града, идеже корсуняне торгъ деют, полата Володимиря въскраи церкви стоитъ и до сего дни, а царицина за олтаремъ есть и до сего дни» (Никитин 2006: 153, НПЛ). Это указание, какую церковь он построил в Корсуне: «Постави же церковь святаго Иоанна Предтечю на горе.., яже и церкови стоитъ и до сего дни» (Никитин 2006: 159). И, наконец, докуда доплыл свергнутый идол Перуна: « …и проиде сквозе пороги, изверже и ветръна рень, яже и до сего дни словетъ Перуня рень» (Никитин 2006: 160). Подобной плотности маркера нет ни в одной другой статье! Но при этом князь у него уже крестится в Корсуне.

Стало быть, окончательное формирование Корсуньской легенды приходится на время между 1050 (после того, как был улажен конфликт Ярослава с Византией, обозначенный походом Владимира Ярославича на Константинополь и поставлением митрополита Илариона собором русских епископов) и 1070 годами. А что делает Корсуньская легенда? Она укрепляет представление о византийских корнях православия на Руси!

При этом, прошу отметить: рассказ о крещении в Корсуне, последующем возвращении в Киев и крещении киевлян в ПВЛ разорван спором с «не ведующими» относительно места крещения Владимира, символом веры, рассказом о вселенских соборах и полемическим выпадом против латинян.

Относительно первого мы уже знаем, что такой спор относится скорее к творчеству автора XII века.

Относительно второго и третьего можно сказать, что исследователи считают их изложением особого варианта «Написания о вере» Михаила Синкелла. При этом еще один древнерусский памятник – Изборник 1073 г. Святослава Ярославича – содержит более короткое изложение истории соборов и по числу (шесть, а не семь) и по содержанию (практически, только номер собора и число участников). Семь соборов есть в Троицком сборнике XII века. Специально занимавшийся летописным текстом Н. К. Никольский считал, что «текст в Повести временных лет восходит к тексту Троицкого сборника» (Щапов 1977: 232–234).  Таким образом, мы снова попадаем в XII век.

Наконец, антилатинский текст явно относится ко времени после раздела церквей в середина XI века. Спором с латинянами занимались все киевские митрополиты XI в., начиная с Ефрема. Считается, что текст в ПВЛ ближе всего к «Стязанию с латиною» митрополита Георгия (1065–1076 гг.). Но это может нам дать нижнюю, однако, не верхнюю границу написания данного опуса. Тем более, у Георгия нет никакого Петра Гугнивого, от которого, по уверению автора текста в ПВЛ, и пошло «развращение веры».

Таким образом, совокупность данных, касающихся текстов, разрывающих рассказ автора 70-х годов XI века о крещении в Корсуне, не противоречит тому, что вставлено все это было в начале XII века. Причем, автор XII века вторгался внутрь текстов своего предшественника. Еще один его след – примечание о том, что привезенные из Корсуня четыре медных коня стоят «за святою Богородицею». И при этом тут же опять опровергается мнение «не ведующих»: «...и 4 коне медяны, иже и ныне стоятъ за святою Богородицею; яко иже не ведуще мнятся мраморяны суща» (Никитин 2006: 159). 

ВЫВОД

Итак, резюмируем.

Летом 987 т., на фоне поражения от болгар и начавшегося восстания Варды Склира, византийские императоры-соправители Василий II и Константин VIII посылают к киевскому князю Владимиру посольство и приглашают русские войска на Нижний Дунай в качестве своих союзников против Комитопулов.

Осенью того же года, когда русские уже находятся на Дунае, начинается восстание Варды Фоки. Теперь эти части нужны Василию (главному в дуумвирате) в Малой Азии, чтобы спасти империю. Однако самого Владимира в это время на Дунае уже нет. На время сбора дани он возвращается в Киев. Так что византийцам приходится ждать.

Новые переговоры начинаются, когда Владимир возвращается на Дунай летом 988 года. На фоне критического положения империи русский князь выдвигает требование: отдать за него сестру императоров. Василий соглашается на брак при условии, что Владимир крестится, что и происходит 6 июля 988 года. Заключен договор, по которому Владимир отправляет в Константинополь несколько тысяч воинов. Русские помогают императору выиграть битву при Хрисополе на рубеже 988-989 годов, потом битву при Абидосе 13 апреля 989 года.  

Летом 989 г. Владимир отправляется к днепровским порогам ожидать невесту, поскольку свою часть договора он выполнил. Однако Василий, ссылаясь, возможно, на продолжающуюся войну с Вардой Склиром, тянет.

Владимир знает, что византийские императоры уже пытались обмануть болгарских Комитопулов, подсунув им вместо сестры другую женщину. Заподозрив Василия в нечестной игре, он решает провести демонстрацию силы и примерно в августе 989 г. русские войска появляются под Херсонесом. Город пал ориентировочно в мае 990 года. В июле, добившись присылки Анны и отпраздновав в Херсонесе христианскую свадьбу, захватив с собою церковные реликвии и священников, Владимир возвращается в Киев.

Вероятно, 1 августа 990 г. происходит крещение киевлян. Начинается тот процесс, который именуют крещением Руси (хотя христиане и даже церкви на ней были еще во времена Игоря).

Автор ни в коем случае не настаивает на том, что все было именно так. По его мнению, когда речь идет об истории, тем более, такой древней, от которой сохранилось явно недостаточно источников, да и те постоянно противоречат друг другу, вообще не может идти речи об «истине в последней инстанции». Все исторические построения являются в той или иной степени гипотетичными.

Так что автор прекрасно осознает: ряд положений данной статьи носят гипотетический характер. Но он также прекрасно видит, что в версии, считающейся официальной, таких положений ничуть не меньше, а даже больше.  На взгляд автора ему удалось выстроить более непротиворечивую канву событий, за которой стоят первоисточники, расчеты и элементарная человеческая логика. Ни одна из указанных дат не является невозможной с точки зрения имеющегося корпуса источников. Ни одно объяснение – логически противоречивым.

ЛИТЕРАТУРА

Абгунов 1987 – Абгунов М. В. Античная лоция Черного моря.  М.: Наука, 1987. – 156 с.

Бугославский 2007 – Бугославский С. А. Текстология Древней Руси, т. 2. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. – М.: Языки славянской культуры, 2007. – 656 с.

Вегеций 1940 – Флавий Вегеций Ренат Краткое изложение военного дела // Вестник древней истории, №1, 1940. – С. 231–293

Восточные 2009 – Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия. – Т. III. Восточные источники. – М.: Фонд Содействия Образованию и Науке, 2009. – 264 с.  

Джаксон 2012 – Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. Тексты, перевод, комментарии. – М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2012. – 779 с.

Диакон 1988 – Лев Диакон История. – М.: Наука, 1988. – 244 с.

Звягин 2009 – Звягин Ю. Ю. Великий путь из варяг в греки. – М.: Вече, 2009. – 240 с.

Звягин 2019 – Звягин Ю. Ю. Занимательные истории времен князя Владимира. – М.: Ломоносовъ, 2019. – 248 с.

Константин 1991 – Константин Багрянородный Об управлении империей. – М.: Наука, 1991. – 469 с.

Левченко 1953 – Левченко М. В. Взаимоотношения Византии и Руси при Владимире // Византийский временник. Т. VII (32). – М.: АН СССР, 1953. – С. 194–223

Лосева 2009 – Лосева О. В. Жития русских святых в составе древнерусских Прологов XII – первой трети XV веков. – М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2009. – 472 с.

Лукин 2009 – Лукин П. В. Сказание о варягах-мучениках в Начальном летописании и Прологе: текстологический аспект //Древняя Русь. Вопросы медиевистики, 2009, № 4 (38). – С. 73–96

Милютенко 2008 – Милютенко Н. И. Святой равноапостольный князь Владимир и крещение Руси. – СПб.: Издательство Олега Абышко, 2008. – 573 с.

Назаренко 2001 – Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX-XII вв. – М.: Языки русской культуры, 2001. – 784 с.

Никитин 2001 – Никитин А. Л. Основания русской истории: Мифологемы и факты. – М.: АГРАФ, 2001. – 768 с.

Никитин 2006 – Никитин А. Л. Текстология русских летописей (XI – начала XIV вв.), Вып.1. Киево-Печерское летописание до 1112 года. – М.: Минувшее, 2006 – 400 с.

Отрывки 2010 – Васильевский В. Г. Русско-византийские отрывки // В. Г. Васильевский Избранные труды по истории Византии. Кн 1. – М.: ДАРЪ, 2010. – С. 409-851

Память 1997 – Память и похвала князю русскому Владимиру // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. XI-XII века. – СПб.: Наука, 1997. – С. 316–327

Попов 1875 – Попов А. Н. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI–XV в.). – М.: Типография т. Рисъ, 1875. – 417 с.

Поппэ 1989 – Анджей Поппэ Политический фон крещения Руси (Русско-византийские отношения в 986–989 годах) // Как была крещена Русь. – М.: Политиздат, 1989. – С. 202–240

Пселл 1978 – Михаил Пселл Хронография. – М.: Наука, 1978. – 319 с.

Продолжатель 2009 – Продолжатель Феофана. Жизнеописание византийских царей. – СПб, Алтейя, 2009. – 400 с.

Рапов 1998 – Рапов О. М. Русская церковь в IX – первой трети XII в. Принятие христианства. – М.: Русская панорама, 1998. – 416 с.

Раппапорт 1994 – Раппопорт П. А. Строительное производство Древней Руси (X-XIII вв.).  – СПб.: Наука, 1994. – 140 с.

Розен 1883 – Розен В. Р. Император Василий Болгаробойца. Извлечения из летописи Яхъи Антиохийского // Записки ИРАН, Т. 44, Прил. №1. – СПб.: ИРАН, 1883. – 638 с.

Скилица 2025 – Иоанн Скилица Обозрение историй: в двух томах. Т. II: Разделы XII– XXIII – М.: Русский фонд содействия образованию и науке. Университет Дмитрия Пожарского, 2025. – 696 с.

Слово 1997 – Слово о законе и благодати // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. XI-XII века. – СПб.: Наука, 1997. – С. 26–61

Таронский 1864 – Всеобщая история Степаноса Таронского, Асохика по прозванию. – М.: Лазаревский институт восточных языков, 1864. – 335 с.

Татищев 2005 – Татищев В. И. История российская. Т. 1. – М.: АСТ: Ермак, 2005. – 568 с.

Титмар 2005 – Титмар Мерзебургский. Хроника. В 8 кн. – М.: SPSL – Русская панорама, 2005. – 256 с.

Флоря 2004 – Флоря Б. Н. Сказания о начале славянской письменности, СПб.: Алтейя, 2004. – 384 с.

Цветков 2006 – Цветков С. Э. Русская история: Книга третья. – М.: Центрполиграф, 2006. – 455 с.

Шахматов 2002 – Шахматов А.А. История русского летописания. Т. I. Кн. 1. – СПб: Наука, 2002. – 488 с.

Шахматов 2011 – Шахматов А. А. Корсунская легенда о крещении Владимира. – М.: ЛИБРОКОМ, 2011. – 128 с.

Щапов 1977 – Щапов Я. Н. Написание о правой вере Михаила Синкелла в Изборнике 1073 г. и древнеславянской Кормчей книге Ефремовской редакции // Изборник Святослава 1073 г. – М.: Наука, 1977. – С. 332–341

При этом даже год этого события нам, на самом деле, точно не известен. Русская православная церковь принимает за него тот 6496-й, пересчитываемый по «ромейской эре» в 988-й, под которым в Повести временных лет размещена т.н. «Корсуньская легенда». Хотя в более древней Памяти и похвале князю Владимиру монаха Иакова (косвенно), так же, как и в Чтении о Борисе и Глебе Нестера (прямо), указана иная дата – 6495-й. Больше того, Иаков вообще поход на Херсонес указывает на третий год после крещения.

О числе и месяце я и не говорю. Русская православная церковь сегодня празднует Крещение Руси в день смерти князя Владимира, что является ничем не обоснованным решением.

В статье осуществляется попытка, на основе анализа широкого круга первоисточников и расчета дат и расстояний, показать: наиболее вероятно, что крещение проходило в два этапа. Сперва на Дунае крестился лично Владимир (вероятно, и часть его дружины), а двумя годами позже, после херсонесского похода, – киевляне (с чего и началось собственно крещение Руси). Именно из-за того, что в более поздних летописях эти два события были смешены в одно, и возникла неясность с датой и местом крещения.

Статья является расширением и доработкой пяти глав части 5 книги автора «Занимательные истории времен князя Владимира», вышедшей в 2019 году.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: князь Владимир, крещение Руси, Херсонес, Василий Болгаробойца, Память и похвала князю Владимиру, Повесть временных лет

ВВЕДЕНИЕ

Крещение Руси всегда считалось одним из самых значительных событий в русской истории. И против этого трудно что-нибудь возразить.

По данному вопросу написана масса научной литературы. Выходили и выходят целые сборники статей, солидные монографии крупных исследователей. Одно только перечисление ученых трудов потребовало бы не то, чтобы статьи, а целого тома.

При этом даже год этого события нам, на самом деле, не известен. Русская православная церковь принимает за него тот 6496-й, пересчитываемый по «ромейской эре» в 988-й, под которым в Повести временных лет размещена т.н. «Корсуньская легенда». Хотя в более древней Памяти и похвале князю Владимиру монаха Иакова (косвенно), так же, как и в Чтении о Борисе и Глебе Нестера (прямо), указана иная дата – 6495-й. Больше того, Иаков вообще поход на Херсонес указывает на третий год после крещения. То есть, у него христианин Владимир идет брать христианский Херсонес, а стало быть, никак не может там креститься, как нас уверяет Повесть временных лет.

О числе и месяце я и не говорю. Русская православная церковь сегодня празднует Крещение Руси в день смерти князя Владимира, 15/28 июля, что является ничем не обоснованным решением. Им не довольны даже многие священники. Например, 6 августа 2025 г. протоиерей Геннадий (Беловолов), директор мемориальной квартиры-музея Иоанна Кронштадтского в Кронштадте и дипломированный филолог, опубликовал статью «Когда же нам праздновать день Крещения Руси?» (https://ruskline.ru/news_rl/2025/08/06/kogda_zhe_nam_prazdnovat_den_kreweniya_rusi), в которой обосновывает необходимость вернутся к старой традиции отмечания этого дня 1/14 августа, в день т.н. «Первого Спаса» или «Происхождения Честных Древ Честнаго и Животворящаго Креста Господня».

При этом показывает, что традиция такого празднования относится как минимум к XVI в., а вот 15/28 июля появилось только в рамках празднования 900-летия Крещения Руси в 1888 году. Государственным же этот праздник стал лишь в 2010 году.

Так что, несмотря на длительную историю изучения вопроса, неясностей в нем остается масса. Это дает право снова вернуться к нему и попытаться рассмотреть все по новой.

Что пишут летописцы?

О том, что история крещения Руси в Повести временных лет достаточно грубо склеена из нескольких различных историй, причем, не обязательно относящихся ко времени Владимира и территории Руси, известно уже давно. А. А. Шахматов, к примеру, посвятил этому вопросу специальное исследование – «Корсунская легенда о крещении Владимира», которое так и начинается: «Летописный рассказъ о крещенiи Владимiра многими чертами обнаруживаетъ свой составной и, если такъ можно выразиться, компилятивный характеръ». По мнению исследователя, «въ немъ сказалось несколько источниковъ, которые пришлось согласовывать и соединять въ одно целое, съ устраненiемъ изъ него явныхъ противоречiй» (Шахматов 2011: 1).

История крещения в ПВЛ растянута на три года, с 6494 до 6496-го.

Под первым рассказывается, что к Владимиру приходили представители разных конфессий: мусульманства, иудаизма, католицизма и православия. Причем, нужно отметить: нигде не говорится, что они приходили подряд друг за другом в течение одного года. Так что отнесение всего рассказа именно на 6494 год – решение произвольное.

Князь выслушивал каждого, но отказывался принять религию под разными предлогами. Мусульманство ему не понравилось запретом на питие вина: «Руси веселье питье, не можемъ безъ того быти» (Никитин 2006: 118). Иудаизм тем, что бог лишил евреев собственной земли «То како вы инехъ учите, а сами отвержени от Бога; аще бы Богъ любилъ васъ, то не бысте расточении по чюжимъ землямъ…» (Никитин 2006: 118). Немцам князь ответил: «Идите опять, яко отци наши сего не приняли суть» (Никитин 2006: 118).

И только греческому «философу» удалось его заинтересовать. Точнее, скорее, запугать, поскольку князь отреагировал лишь на видение Страшного Суда. Грек «показа Володимеру запону, на неиже бе написано судище Господне», и Владимир сказал: «Добро симъ одесную, горе же симъ ошуюю» (Никитин 2006: 146). Правда, как утверждает летописец, креститься не решил, сказав, что подождет еще, «хотя испытати о всех верахъ» (Никитин 2006: 146). Замечание очень странное, так как, вроде бы, он к этому времени уже все веры испытал.

Подобное испытание веры – история довольно обычная. В качестве примера, заведомо известного на Руси, следует привести рассказ из Жития Константина:

«Пришли же к цесарю послы от хазар, говоря: «От начала знаем лишь единого Бога, который над всеми, и Ему кланяемся на восток, в остальном держась своих постыдных обычаев. Евреи побуждают нас принять их веру и обычаи, а с другой стороны, сарацины, предлагая мир и дары многие, принуждают нас принять свою веру, говоря: "Наша вера — лучшая среди всех народов". Из-за этого посылаем к вам, вспоминая старую дружбу и сохраняя любовь, ибо вы – великий народ, от Бога царство держите. Вашего совета спрашиваем и просим от вас мужа книжного. Если переспорит евреев и сарацин, то примем вашу веру» (Флоря 2004: 148).

История о картине Страшного Суда тоже имеет свою параллель. Вот, что рассказывается в византийском «Продолжателе Феофана» о крещении Болгарии:

«Князь Борис страстно любил охоту и пожелал в одном доме, в котором нередко останавливался, нарисовать картину, дабы днем и ночью иметь услаждение для глаз. Такое желание им овладело, и он пригласил одного монаха-художника из числа наших ромеев, по имени Мефодий, а когда тот к нему явился, по некоему провидению Божию велел писать не битву мужей, не убийство зверей и животных, а что сам захочет, с условием только, что эта картина должна вызывать страх и ввергать зрителей в изумление. Ничто не внушает такого страха, знал художник, как Второе пришествие, и потому изобразил именно его, нарисовав, как праведники получают награды за свои труды, а грешники пожинают плоды своих деяний и сурово отсылаются на предстоящее возмездие. Увидел Борис законченную картину, через нее воспринял в душу страх Божий, приобщился божественных наших таинств и глубокой ночью сподобился божественного крещения» (Продолжатель 2009: 109).

И то, и другое относится ко временам, более ранним, чем крещение Владимира. И то, и другое лежит в сфере православной культуры. Так что история с испытанием вер вполне могла быть изобретена летописцем, опиравшимся на традиционные сюжеты.

То, что в рассказе фигурируют «немцы», говорит о том, что это писалось уже после окончательного раскола церквей, не раньше второй половины XI века. Потому что раньше было все равно, какой вариант христианства принимать. Кирилл и Мефодий были посланы в Моравию, принимавшую до этого крещение из Рима, константинопольскими императором и патриархом, но это ничуть не помешало Мефодию принять сан епископа от папы Римского. Если верить сагам, Олав Трюггвасон получил «prima signatio» в Византии, а окончательное крещение – на островах Сюллингах недалеко от Ирландии. Кстати, в церкви константинопольской крещение – единовременный акт, а не разделенный надвое, как в римской. Так что на деле Олав, если саги говорят правду, крестился в «православие», а потом стал «католиком». Болгарский царь Борис принял крещение от Константинополя, потом на время перешел под власть Рима, а позже вернулся назад. Даже наша княгиня Ольга, крещенная, вроде, по константинопольскому обряду, спокойно могла обратиться к немецкому императору с просьбой прислать ей священников. И никому в голову не приходило перекрещивать людей при переходе из юрисдикции одной церкви в юрисдикцию другой. Потому что не было тогда католиков и православных! Напомню: «кафолическая» – это и означает православная.

Так что, если бы Владимир затеял выбор вер, он бы не стал выбирать между «немцами» и «греками». Речь шла бы только, как в случае с хазарами, о выборе между христианством, мусульманством и иудаизмом.

Под следующим годом (хотя, для такого отнесения никаких оснований нет) в ПВЛ размещен рассказ о посольствах Владимира, которые должны были продолжить испытание вер. Правда, на деле рассказывается, фактически, только о том, что бояре увидели в Константинополе. Шахматов считал весь этот рассказ о посольствах искусственной вставкой, призванной заполнить промежуток в летописи между беседой греческого философа с Владимиром и повестью о походе на Корсунь (Шахматов 2002: 116).

О посольствах этих говорится и в проложных Житиях Владимира. Например, в Проложном житии 1-го вида: « …и послал ко всем народам  узнать об их законе, как они веруют» (Милютенко 2008: 438). Правда, похоже, что именно Жития заимствовали эти подробности у летописцев, поскольку появились позже ПВЛ (Лосева 2009: 133). Зато в Проложных житиях нет ни слова о приходе представителей разных религий в Киев.

Наконец, под 6496 годом содержится рассказ о походе Владимира на Корсунь – знаменитая Корсуньская легенда. Уже решив принять веру из Константинополя, киевский князь идет на византийский Херсонес Таврический. Осаждает его «объ онъ полъ града в лимени»,. получает от Анастаса Корсунянина указание, что «кладязи, иже суть за тобою отъ вьстока, изъ того вода идеть по трубе…», перехватывает воду, и херсонесцы сдаются (Никитин 2006: 150). После этого киевский князь шлет послов в Константинополь с требованием отдать за себя сестру императоров Василия и Константина, угрожая в противном случае взять столицу Византии. Те соглашаются при условии, что Владимир крестится: «Не достоить крестьянамъ за поганыя посягати и даяти; аще ли ся крестиши, то приимеши се, и получиши цесарство небесное, и с нами единоверник будеши…» (Никитин 2006: 151). Анна приезжает в Херсонес. Тем временем у Владимира заболевают глаза. Анна советует ему креститься, и когда он это делает, то болезнь проходит. «Си же увидивше дружина его, мнози крестишася» (Никитин 2006: 153). После чего Владимир с Анной, Анастасом, «корсуньскими попами», взяв мощи святого Климента и Фивы, а также церковную утварь и иконы, отправляется в Киев, вернув Херсонес Византии. В Киеве он крестит всех киевлян, и начинает ставит церкви и попов по всем городам.

Именно эта версия и считается официальной.

Корсуньская легенда против божьего откровения

Но ведь летописной традиции предшествует иной взгляд на крещение! И «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, и «Память и похвала князю Владимиру» монаха Иакова утверждают: Владимир решил креститься не в Херсонесе и не для женитьбы на византийской принцессе. Он принял это решение у себя на родине, напрямую под воздействием Господа.

«И когда во дни свои так жил он и справедливо, с твердостью и мудростью пас землю свою, посетил его посещением своим Всевышний, призрело на него всемилостивое око преблагого Бога. И воссиял в сердце его свет ведения, чтобы познать ему суету идольского прельщения и взыскать единого Бога, сотворившего все видимое и невидимое ... И, слыша это, возгорелся духом и возжелал он сердцем стать христианином самому и христианской – земле его» (Слово 1997: 45), – написал Иларион.

«Он искал спасения и узнал о бабке своей Ольге, как, пойдя в Царьград, приняла она святое крещение и жила, как следует по-божески, всеми добрыми делами украсившись, и почила с миром о Иисусе Христе и в благой вере. То все услышав о бабке своей Ольге, нареченной в святом крещении Еленой, князь Владимир и в жизни ей подражала, как и святой царице Елене, матери великого царя Константина, следуя во всем. И разгорелось Святым Духом сердце его, желая святого крещения. Видя желание сердца его, Бог, зная о доброте его, снизошел с небес на князя Владимира милостью Своею и щедротами» (Память 1997: 319), – заявил Иаков.

При этом Иаков четко указал: на Корсунь Владимир пошел «на третий год» после крещения (Память 1997: 325)! Пошел, «взял и привел людей-христиан и попов на свою землю, и пусть учат людей закону христианскому» (Память 1997: 325). Больше того, дата крещения по Иакову – «на десятый год после убийства брата своего Ярополка» (Память 1997: 327). Если исходить из его же собственного подсчета, это 6495 год. И тот же год называет Нестер в «Чтении о Борисе и Глебе»: «Се бысть въ лето 6495» (Бугославский 2007: 575).

Интересно, что византийские авторы относительно крещения, его связи с женитьбой, и тем более места этого события, фактически, не сообщают.

Лев Диакон, свидетель и участник событий второй половины X в., человек, приближенный к Василию II, в своей «Истории» даже вопрос участия русского отряда в войне с Вардой Фокой обходит стороной. Хотя упоминает о захвате росами Херсонеса.

Армянский историк рубежа X-XI вв. Степанос Таронский (армянские царства в то время входили в сферу влияния Византийской империи): «…которые просил царь Василий у царя рузов в то время, когда он выдал сестру свою замуж за последнего. В то же самое время рузы уверовали во Христа» (Таронский 1864: 200). О свадьбе и крещении – есть, но «в то же время» – не означает «вследствие этого».

Михаил Пселл, историк середины XI в., приближенный нескольких императоров и продолжатель Льва Диакона, в своей «Хронографии» также о крещении Руси и свадьбе принцессы не пишет. Хотя участие «тавроскифов» в разгроме Фоки признает.

Иоанн Скилица, историк второй половины того же века, компилятор, автор «Обозрения историй», рассказывает следующее: « …ведь он попросил у них помощи и вошел в свойство с их архонтом Владимиром через свою сестру Анну» (Скилица 2025: 209). То есть, про женитьбу есть, а вот про крещение – ничего.

Что Владимир крестился не в Херсонесе, следует из некоторых других, кроме Илариона и Иакова, источников. В том числе, иностранных.

Сирийский христианин Яхъя Антиохийский, живший в конце X – первой половине XI века: «И женился царь русов на сестре Василия, после того как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его страны… И послал к нему царь Василий впоследствии митрополитов и епископов, и они окрестили царя и всех, кого обнимали его земли, и отправил к нему сестру свою, и она построила многие церкви в стране русов» (Розен 1883: 23-24). Как видим, тут Анна пребывает в страну только после крещения. Причем, не только Владимира, но и Руси. И крещение происходит на Руси.

Титмар Мерзебургский, один из приближенных германского короля Генриха II, епископ Мерзебурга, писавший в 1012–1018 годах: «Взяв себе из Греции жену, по имени Елена…  он по ее убеждению принял святую христианскую веру…» (Титмар 2005: 162). Вроде как можно понять, будто они сначала поженились, а уж потом Владимир крестился. Очевидно, на Руси.

Саги об Олаве Трюггвасоне говорят, что Олав привез епископа из «Грикланда» на Русь, и тот именно там крестил князя: «С помощью благожелательных речей княгини… согласился тогда конунг и все его мужи принять святое крещение и правую веру, и там был крещен весь народ» (Джаксон 2012: 146). Правда, тут даже княгиня – не христианка, а просто ранее к христианству склонилась.

Абу Шуджа Ар-Рудравари, визирь багдадского халифа ал-Муктади во второй половине XI века: «На это он предложил им выдать за него замуж их сестру. Они оба на это согласились. Но женщина воспротивилась отдать себя тому, кто разнится с ней в вере. Начались об этом переговоры, которые закончились вступлением царя русов в христианство. Тогда брак был заключен, и женщина была подарена ему» (Восточные 2009: 108). Тут речь идет о крещении Владимира до прибытия к нему Анны (не известно, где), а о крещении страны вообще ничего нет.

Есть еще Татищев.  Вот, что он говорит о крещении в Иоакимовской летописи:

«После этого пошел Владимир на болгаров и, победив их, мир заключил и принял крещение сам и сыновья его, и всю землю Русскую крестил. Царь же болгарский Симеон прислал иереев ученых и книги в достаточном количестве. И послал Владимир во Цареград ко царю и патриарху просить митрополита. Они же весьма возрадовались и прислали митрополита Михаила, мужа весьма ученого и богобоязненого, который был болгарином, с ним 4 епископа и многих иереев, диаконов и домественников из славян…» (Татищев 2005: 58).

То есть, автор отправляет Владимира на Дунай и там же его крестит: от болгар! От Константинополя Владимир у него только берет митрополита. Да и тот болгарин.

Правда, болгарского царя «Иоаким» называет Симеоном, а не Самуилом (или Романом), как полагалось бы по времени. Ну, да, он не одинок в смешении болгарских правителей. Яхъя Антиохийский, повествуя о бегстве из Константинополя сыновей болгарского царя Петра, говорит: «Оба сына Самуила, царя болгар…» (Розен 1883: 20). В этом случае он дает, очевидно, не известному ему по имени болгарскому царю времен походов Святослава, имя своего современника Самуила. Автор же Иоакимовской летописи – имя самого известного и часто упоминаемого в начале летописи Симеона.

Ну, и, наконец, сам автор ПВЛ сообщает, что есть некие «не сведуще», которые «глаголютъ, яко крестился есть в Кыеве; инии же реша въ Василеве, друзии же реша, инако сказающе» (Никитин 2006: 153).

Давайте посчитаем

Так, все же: когда и где крестился Владимир? Давайте, как всегда, не доверять авторитетам, а считать и прикидывать сами. И для начала уточним данные, которые нам дает Память и похвала. Поскольку, как я уже писал в книге о Владимире, Иаков год вокняжения Владимира в Киеве высчитывал, а на само деле, он – иной: 6487, а не 6486-й. Именно этот год является восьмым после смерти Святослава (Звягин 2019: 113).

Но тогда и крещение должно быть отнесено на 6496-й. Потому что, как я уже указывал в той же книге, считать в «хронологической» части Памяти и похвалы нужно «царскими годами» (Звягин 2019: 15). Владимир сел в Киеве 11 июня 979 года (11 июня указано в Памяти и похвале). Даты смерти Ярополка в Памяти и похвале нет, но, раз далее события отсчитываются от этого события, вряд ли оно сильно отстоит от 11 июня. Тем более, что, как я писал, вполне возможно, что 11 июня – это не дата захвата Владимиром Киева, а дата смерти Ярополка, после которой княжение Владимира стало «законным» (Звягин 2019: 114). Тогда десятый год после этого события начался 11 июня 988-го. Как мы помним, Иаков год крещения не называл. Нестер же, как, очевидно, и Иаков, просто отнимал 28 лет христианской жизни Владимира от 1015 года его смерти.

Но интереснее другое. Что если в христианстве Владимир прожил не 28 полных лет, а умер на 28-й? А цифра 28, которой пользовались во второй половине XI века Иаков и Нестер, это уже традиционное для более позднего периода округление. Точно такое же, как восемь лет княжения Ярополка (мы помним, что в Памяти и похвале – «на восьмой год») и 37 лет княжения самого Владимира.

Что ж, отсчитаем от 15 июля 6523 года назад 27 полных лет. Что получим? 15 июля 6496-го! Того самого, на который, по нашим расчетам, приходится крещение. Но теперь мы знаем его дату точнее: Владимир крестился между 11 июня и 15 июля 988 года! Это будет и десятый год после вокняжения в Киеве, и двадцать восьмой год от смерти.

Между прочим, можно предпринять попытку еще несколько уточнить дату. Если в указанном нами промежутке обнаружится день, на который приходится память какого-нибудь Василия (то есть, именование Владимира Василием будет безупречно и с точки зрения святцев), то мы с большой долей уверенности можем предположить: крещение подгадали под этот день.

И что? Оказывается, в православном календаре есть День памяти Святых мучеников Исавра диакона, Иннокентия, Филикса, Ермия, Василия и Перегрина – 6 июля по старому стилю. Причем, мученики эти пострадали за Христа в македонском городе Аполлонии. А к какой династии принадлежит Василий II? Правильно, к Македонской!

Так, не шестого ли июля крестили князя Владимира? Ведь тогда одним выстрелом сразу двух зайцев убивали: и одно имя с правящим императором давали, и по святцам все верно!

Империя в огне мятежа

Но тогда поход на Херсонес был после 6 июля 990 года! Может ли такое быть? Давайте посмотрим. Для этого обратимся к византийской истории.

После смерти Иоанна Цимисхия (10 января 976 года) против начавших, наконец, править самостоятельно Василия и Константина вспыхивает чреда непрерывных восстаний. Открывает список претендентов на престол шурин Иоанна Цимисхия Варда Склир. Летом 976 года он поднял восстание в Месопотамии.

Восстание это удалось подавить, поставив во главу войска племянника Никифора Фоки – Варду Фоку. Поднявший после убийства дяди восстание против Иоанна Цимисхия, Варда Фока потерпел тогда поражение именно от своего тезки Склира, и теперь не преминул отомстить. Правда, сперва он потерпел поражение 19 июня 978 г. (Розен 1883: 3), но 24 марта 979 г. одержал решающую победу, после чего Склир вынужден был бежать к мусульманам и был «интернирован» в Багдаде (Розен 1883: 12–14). Последние его сторонники защищались до начала 980 г., и сдались, когда императоры обещали их помиловать.

Решив внутренние проблемы, Василий выступил против болгар. Западная Болгария под власть Византии после разгрома Святослава не попала. У нее были свои правители – сыновья комита провинции Средец (современная София) Николая, получившие прозвание Комитопулы. Скилица пишет: «После того, как болгары отпали, одновременно с кончиной василевса Иоанна, править ими были поставлены четыре брата: Давид, Моисей, Арон и Самуил, дети одного из влиятельных болгарских комитов, по этой причине прозванные Комитопулами» (Скилица 2025: 191). В одном из списков уточняется, что отца их звали Николай, а мать Рипсима (Скилица 2025: 191, 87). Они постепенно начали отвоевывать страну.

В 986 году император решил с болгарами разобраться. Осадил Сардику (Средец, т.е. Софию), но окончилось это катастрофическим разгромом 17 августа 986 года. Об этом пишет Лев Диакон, лично участвовавший в данном походе (Диакон 1988: 89-90), а дату дает Яхъя: «И обратился тогда в бегство царь и все его войско во вторник 17 Аба 1297 (17 августа 986), т. е. 7 Рабиа II 376 и устремились к перевалу. И преследовали его болгары и разграбили его обоз и казну, и погибло многое множество его войска. И было это в десятом году его царствования» (Розен 1883: 21).

После чего болгары начинают свободно, как освобождать восток своей страны, так и нападать на собственно византийские земли. И противостоять им особенно некому. Потому что на следующий год, в феврале, началось второе восстание освобожденного мусульманами из-под стражи и снабженного оружием Варды Склира (Розен 1883: 22). И в апреле 987 г. Василий вынужден отправить опять против него восточные войска во главе все с тем же Вардой Фокой, которому вернул отобранный в прошлом году титул доместика схол, т.е. главнокомандующего всей византийской армией. Яхъя пишет: «И был царь Василий вынужден возвратить Варде Фоке звание доместика в месяце Зу-л-Хиддже 376 (3 апреля – 2 мая 987) и отправил к нему войска и предписал ему идти на Склира» (Розен 1883: 22). У императоров не остается иных ресурсов для защиты европейской территории империи, кроме как призвать союзников.

А союзники эти есть. Вспомним, что по договору Святослава с византийцами «аще инъ кто помыслить на страну вашу, да аз буду противенъ ему и бьюся с ним, яко же и кляхся аз къ цесаремъ Грецькымъ» (Никитин 2006: 102). Василий и Константин – участники подписания договора. Владимир – преемник Святослава. Так что вполне настало время напомнить ему об обязательствах папы.

Но и для русских в 987 году условия для возвращения на Дунай очень благоприятными. Императоры заняты делами в Азии. Братья-комитопулы всей страной тоже пока не владеют. Так что на Дунае – полное безвластие. В принципе, можно попытаться повторить фокус Святослава и закрепиться здесь.

Так что, весьма вероятно, летом 987 г. в Киеве появляется византийское посольство, чтобы потребовать от Владимира выполнения взятых отцом обязательств. Больше того: русские вполне могут этим же летом появиться на Дунае.

Русские на Дунае

Есть ли основание считать, что так и было?

В принципе, только одно – эпиграмма Иоанна Геометра «На болгар»: «Примите ныне, фракийцы, скифов союзниками против друзей, прежних союзников против скифов. Ликуйте и рукоплещите, племена болгарские, скипетр, диадему, порфиру имейте и носите, а равно и пурпур… переоденет и заклеплет шеи под длинное ярмо, а ноги – в колодки, исполосует частыми ударами спины и живот за то, что, отказавшись работать… вы осмелились носить их и кичиться» (Отрывки 2010: 536).

В эпиграмме есть пропуски. Но, на деле, не они, а желание авторов видеть в данных строчках подтверждение той или иной гипотезы, приводят к разнобою трактовок. Так, Назаренко (а следом за ним и ряд историков) считает, что в эпиграмме говорится о заключении болгарами «союза с Россией против Византии, своей прежней союзницей против Руси» (Назаренко 2001: 430). В то время как Васильевский, обративший в свое время внимание на эти строки, утверждал, что «под фракийцами, несомненно, разумеются греки; если же их друзья и прежние союзники суть болгары, как это ясно само собой, то под скифами могут быть понимаемы только русские» (Отрывки 2010: 536).

Надо признать, что мнение Васильевского кажется мне более обоснованным. Назаренко прав, конечно, что понятие «фракийцы» редко используется для обозначения византийцев; впрочем, как и для обозначения болгар (Назаренко 2001: 431). Хотя, провинция Фракия в это время – это все же территория византийская, а не болгарская. Но относительно всего остального…

На мой взгляд, здесь достаточно ясно говорится о том, что ликующим болгарским племенам, радующимся восстановлению царской власти (скипетр, диадема и порфир – ее символы), предстоит скоро оказаться под чьей-то властью. Что, явно, указывает на время написания этого произведения: после бегства в Болгарию Романа, который все же был сыном законного болгарского царя Петра. А окажутся болгары под властью врагов своих, потому что византийцы (фракийцы) призвали в союзники русских (скифов). Так, напомним, как сделали это во времена Никифора Фоки, которого Иоанн Геометр превозносит в других произведениях.

При этом болгары на конечном этапе борьбы со Святославом (по крайней мере, официальные болгарские власти) были именно союзниками византийцев. А теперь они (Комитопулы) – враги. Которым мало не покажется. Возможно, кстати, что тем, кто наденет им ярмо, полагается именно византийский император, а не русский князь. Так что, в полном соответствии с Васильевским, здесь можно скорее видеть намек на союз Василия с Владимиром.

Между прочим, а когда Иоанн прославлять Никифора Фоку? Явно в то время, когда племянник последнего Варда был в фаворе.

Но в 986 г., как нам сообщает Яхъя, Василий лишил Варду Фоку звания доместика схол, понизив до правителя Антиохии и восточных провинций (Розен 1883: 20). Правда, время принятия этого решения не вполне ясно, т.к. Скилица, например, считает, что во время неудачного болгарского похода императора Варда все еще был доместиком (Скилица 2025: 195). Но это вряд ли. В болгарском походе участвует Лев Мелиссин (Скилица 2025: 195), который в 985 г. был правителем Антиохии и которого именно Варда Фока заменил в этой роли (Розен 1883: 20).

То есть, летом 986 г. Варда был, конечно, не в опале, но и не в фаворе. А вот лето 987 г., когда его опять сделали главнокомандующим, вполне подходит для того, чтобы помянуть его великого дядю. Потом же – все, время прославления Фок закончилось.

Про «скифский» меч, которым чуть не был убит Лев Диакон при разгроме отступающих имперских войск болгарами (Диакон 1988: 90), и из которого некоторые пытаются вывести, что русские появились на Дунае еще в 986 г и были союзниками Комитопулов, и говорить как-то неудобно. Страницей раньше Лев называет скифами тех, кто Сердику «именуют Тралицей» (Диакон 1988: 89). Это никак не русские.

Точно так же не являются, на мой взгляд, аргументом в пользу того, что русские сначала с византийцами воевали, слова Яхъи о том, что перед заключением договора Василия с Владимиром русские были «его враги». Если как следует подумать, особыми друзьями Византии они не были никогда. Договоры «о дружбе» – последствия предшествующих войн.

Есть еще такая любопытная история, в которой некоторые видят свидетельство пребывания русских в Болгарии. Степанос Таронский рассказывает: « …малодушные пастыри и митрополитъ севастiйскiй начали притеснять Армянъ за ихъ веру. Последнiй, вооружившись жестокостью, началъ истязать священниковъ за веру… Это случилось въ 435 – 986 году» (Таронский 1864: 142). Далее: « …въ томъ же году царь Василiй отправилъ его (митрополита севастийского) въ страну Булхаровъ водворить миръ. Булхарiя просила царя Василiя отдать сестру свою замужъ за ея царя. Императоръ въ сопровожденiи митрополита отправилъ какую-то женщину изъ своихъ подданныхъ, похожую на сестру свою. По прибытiи той женщины въ землю Булхаровъ узнали кто она, и потому осудили митрополита, как прелюбодея и обманщика; цари булхарскiе сожгли его, обложивъ хворостомъ и соломой…» (Таронский 1864: 175). Ниже он еще раз подтверждает: «Въ этомъ же году, когда в пыткахъ умер Гаврiилъ iерей севастiйскiй, и митрополитъ, виновникъ его убiенiя, въ жестокихъ истязанiяхъ погибъ въ Булхарiи, какъ бы въ следствiе отмщенiя отъ Бога» (Таронский 1864: 176).

Так, вот, ряд историков полагает, что в данном месте речь идет не о болгарах, а о русских. Поскольку, как пишет, к примеру, С. Э. Цветков, «сватовство болгарского царя к сестре императора выглядит сомнительно хотя бы ввиду того, что Роман был скопцом», а стало быть, «истинным искателем руки сестры Василия II… был князь Владимир» (Цветков 2006: 102). И, значит, «переговоры византийских послов с Владимиром и в самом деле проходили на болгарской земле, а не в Киеве…» (Цветков 2006: 103).

Версия натыкается на ряд проблем. Во-первых, это касается отождествления болгарского царя с Романом. Степанос Таронский пишет, что «это (сожжение митрополита севастийского) было сделано двумя братьями, называвшимися Комсадцагами, изъ которыхъ старшiй… назывался Самуиломъ» (Таронский 1864: 175). То есть, у него речь идет о возможности женитьбы на византийской принцессе одного из Комитопулов, а никак не Романа. Роман-скопец, явно, был формальным царем Болгарии. А Степан Таронский, которого часто почему-то упрекают в плохом знании болгарских дел, как мы видим, говорит о царях болгарских, демонстрируя как раз знание истиной ситуации. Правда, он называет Самуила старшим, в то время как Аарон был, если верить порядку братьев у Скилицы, старше. Между прочим, Комитопулы Степаноса очень интересуют, поскольку мама-то у них была, по некоторым сведениям, армянка!

Относительно даты смерти Аарона определенности нет. Скилица пишет: «А из четырех этих братьев Давид сразу же расстался с жизнью, убитый между Касторией и Преспой у так называемых Красивых дубов какими-то бродячими валахами, а Моисей, осаждая Серес, скончался от брошенного со стены камня (другие пишут, что Моисей был не сражен камнем, а зарублен после падения его коня одним из людей дуки Мелиссина, Аарона же, который, как говорят, склонялся на сторону ромеев, убил со всей родней его брат Самуил 14 июня в окрестностях Раметаницы…» (Скилица 2025: 193). Правда, есть еще вариант – 14 июля (Скилица 2025: 192).

Дальше Скилица сообщает, что Самуил после этого начал активно нападать на византийские земли: « …пока ромейские войска были заняты битвами со Склиром, оказался в безопасности и напал на весь Запад: не только на Фракию, Македонию и окрестности Фессалоники, но и на Фессалию, Элладу и Пелопоннес» (Скилица 2025: 195). И только в ответ на это Василий II «как только избавился от забот о Склире, собрал ромейские силы и сам решил произвести вторжение в Болгарию, не даже слова ни Варду Фоку, который еще был доместиком схол, ни остальных восточных вельмож» (Скилица 2025: 195). Таким образом, у него получается, что Самуил убил Аарона до похода византийцев на Сердику.

Причем, построение материала у него в данном месте соответствует построению его у Льва Диакона, который, как мы знаем от самого Скилицы, был в числе его источников. Тот говорит: «Когда грабительская шайка Варды Склира была полностью рассеяна, император Василий собрал войско и выступил против мисян» (Диакон 1988: 89). Создается впечатление, что поход в Болгарию был сразу после поражения первого восстания Склира, хотя, между этими событиями, как мы знаем от точного в датах Яхъя, прошло более шести лет. По большому счету Скилица взял канву Льва, но между сообщениями 979 и 986 года вставил рассказ о комитопулах.

То есть, Аарон вполне мог быть убит 14 июня или 14 июля 986 года. А до этого у Болгарии, в полном соответствии со Степаносом, было два царя-Комитопула!

Так, может быть, именно об Аароне и идет речь? Может быть, именно его попытка женитьбы на византийской принцессе вызвала конфликт с Самуилом и стоила Аарону жизни? Тем более, что Скилица отмечает: Аарон был сторонником византийцев. Женитьба же на принцессе должна была укрепить его позиции, если он стремился к единовластию. Что никак не могло нравится Самуилу.

Правда, у Аарона были сыновья, один из которых – Иоанн Владислав – в 1015 г. стал болгарским царем, убив сына Самуила Гавриила Радомира, спасшего его во время расправы Самуила с Аароном и его семьей. Но это ничего не значит, т.к. к 986 г. Аарон мог вполне овдоветь. В 1018 г., когда погиб Иоанн Владислав, его старший сын Пресиан был еще очень молодым (потому и не сумел удержать власть). Стало быть, Иоанн начал обзаводиться потомством в самом конце X – начале XI века. Но это обозначает только, что он родился не позже 985 года. Обычно считается, что году в 980-м. Это означает, что к 986-му его отец на самом деле мог вполне овдоветь и желать нового брака.

Это все «во-первых». Во-вторых, армянский 435-й год, как пишет Цветков, начался 25 марта 986 и завершился 24 марта 987 г. Степанос Таронский сперва рассказывает о поездке севастийского митрополита к болгарам, а только после этого о вступлении в Болгарию Василия II с войсками: «После этого царь Василiй, собравъ войско, самъ лично пошелъ на землю Булхаровъ» (Таронский 1864: 176). И второй раз подтверждает это ниже, добавляя к повторному рассказу о смерти митрополита: «Въ этой земле войско Василiя понесло пораженiе» (Таронский 1864: 176). И после этого сообщает, что «въ томъ же году царь Вардъ, вышедъ изъ Багдада, вступилъ въ Метилину» (Таронский 1864: 176).

Яхъя же четко говорит, что «дошло это (сообщение о разгроме Василия в Болгарии) до Склира и он послал к Самсам-ал-дауле, прося его отпустить его, чтобы он мог воспользоваться случаем… И освободил он всех его людей и всех их… в месяце Шабане 376… И прибыл он в Малатию в месяце Шебате 1298, т. е. в Шаввале 376…» (Розен 1883: 21). Месяц Шабан 376 – это с 6 декабря 986 г. по 3 января 987 года. Месяц Шебат 1298, он же Шаввал 376 – это февраль 987-го.

Стало быть, посольство севастийского митрополита к болгарам относится, заведомо, ко времени до 17 августа 986 года и после 25 марта, раз оно одновременно приходится и на 435 армянский, и на 986 юлианский годы.

Таким образом, мы получаем, что поездка «фальшивой невесты» и казнь севастийского митрополита вполне могут относиться к болгарской истории и приходиться на период апреля-июня 986 года. И связаны они были с попыткой Аарона, опираясь на византийскую поддержку, захватить единоличную власть в Болгарии. Разоблачение обмана стоило ему жизни, а Василию II – поражения от Самуила. При этом Василий шел именно на Средец, считающийся традиционно городом Аарона, так как ожидал получить там поддержку от «грекофильской партии» бывших сторонников Аарона.

Кстати, однозначное отождествление севастийского митрополита из Истории Степаноса Таронского с Феофилактом, упомянутым в «Церковной истории» Никифора Каллиста, написанной в 1328 г.: «Феофилакт был возвышен из этой митрополии Севастийской на Русь» (см., например, Левченко 1953: 218), – на мой взгляд, не обосновано. Хотя бы потому, что Феофилакт, если верить приведенной выше цитате, был отправлен на Русь. Причем, «возвышен», т.е. должен был получить минимум сан митрополита Русского. А ни о каком реальном митрополите на Руси во времена Владимира (и еще долго после) мы не знаем. Даже те источники (вроде церковного Устава Владимира), которые говорят о неких ранних митрополитах, называют имена Леона или Михаила, но никак не Феофилакта.

При этом, если верить Васильевскому, в «Церковную историю» в этом месте вошло «Рассуждение о перемещениях», трактат, повествующий о дозволительности перевода из епархии в епархию (Отрывки 2010: 483-484). А в более ранних вариантах этого трактата никакого Феофилакта нет. Есть Феодор, епископ Севастийский, «написавший хронику государя Василия Порфирородного» (Отрывки 2010: 483-484 и прим. 2). И рассказывал этот Федор только о переводе архиепископа Селевкии Агапия на патриаршество Антиохийское: «Агапий, архиепископ Селевкии Пиерийской, перемещен был на патриаршество Антиохийское в царствование царя Василия Порфирородного после восстания Склира…» (Отрывки 2010: 483). Про это и Яхъя пишет, поскольку перевод этот вызывал много шума, ибо против него возражал патриарх александрийский Илия (Розен 1883: 5–8). Как раз Агапий и вынужден был ему примеры перемещений архиереев с кафедры на кафедру приводить.

Так что, откуда пример с Феофилактом взялся у Никифора Каллисты в первой половине XIV века, бог весть. Вполне может быть, что это речь идет о значительно более позднем времени. По крайней мере, о времени после написания Феодором Севастийским его истории царствования Василия II. Но это уже никак не времена Владимира!

Русские в Византии

Так что, повторю: русские вполне могли появиться на Дунае летом 987 г., как союзники императоров против болгар, хотя основания для такого утверждения не слишком надежны. Но уже осенью того же года ситуация в регионе существенно меняется.

15 августа 987 года командиры восточных войск провозглашают Варду Фоку императором. Скилица пишет: «Собравшись в Харсиане, в доме вышеупомянутого Малеина, пятнадцатого августа пятнадцатого индиктиона, они провозгласили василевсом Варду Фоку, надев на него диадему и остальные отличительные знаки василевса» (Скилица 2025: 199).

По Яхъе: «И взбунтовался открыто Варда Фока и провозгласил себя царем в середу, день праздника Креста, 14 Айлуля 1298 (14 сентября 987), т. е. 17 Джумады I 377» (Розен 1883: 23). Причем, дата совершенно  точная, 14 сентября в 987 г. именно среда, как указывает Розен в примечаниях (Розен 1883: 193, 156).

Но, если внимательно посмотреть текст Яхъи, противоречия нет. Речь здесь идет о той дате, когда Варда Фока заманил на переговоры и пленил Варду Склира, после чего остался единственным претендентом. После чего, очевидно, и провозгласил себя императором открыто, перед войсками и народом.

А до этого, похоже, в Константинополе и не знали про решение восточной армии сделать Варду Фоку императором. Узнали лишь после того, как в Константинополь явился Роман, сын Варды Склира, который «не сошелся с взглядами отца… и пошел к царю Василию и открыл ему, что они затеяли и какое соглашение состоялось между его отцом и Вардой Фокой» (Розен 1883: 23). По Скилице Варда Склир сам отправил в столицу сына, чтобы обезопасить свой род при любом раскладе дел. Если победят восставшие, он как-нибудь защитит сына, а если императоры – то сын защитит его (Скилица 2025: 207). Но в любом случае, похоже, Василий и Константин узнали о притязаниях Варды Фоки на корону только во второй половине сентября 987 года.

Скоро войско восставших под командованием Калокира Дельфины уже стоит в Хрисополе, гавани напротив Константинополя. Сам же Варда Фока в Авидосе, портовом городе на азиатском берегу Дарданелл, в самом узком месте, блокирует проливы (Скилица 2025: 209).

Вот, теперь Василий уже должен просить Владимира о другом: спасти саму империю! Причем, формально, русские этого делать на основании договора не должны. Это же не нападение на Византию внешних врагов, а гражданская война. Тут у Владимира и появляется возможность выдвинуть «дополнительные требования»: брак с принцессой!

Понятно, что изменение требований русского князя должно было вызвать длительные переговоры. Брак багрянородной с чужеземцем был делом невиданным. Дед Василия Константин VII против подобного мезальянса возражал категорически:

«Если когда-либо народ какой-нибудь из этих неверных и нечестивых северных племен попросит о родстве через брак с василевсом ромеев, т.е. либо дочь его получить в жены, либо выдать свою дочь, василевсу ли в жены или сыну василевса, должно тебе отклонить и эту их неразумную просьбу, говоря такие слова: "Об этом деле также страшное заклятие и нерушимый приказ великого и святого Константина начертаны на священном престоле вселенской церкви христиан святой Софии: никогда василевс ромеев да не породнится через брак с народом, приверженным к особым и чуждым обычаям, по сравнению с ромейским устроением, особенно же с иноверным и некрещеным, разве что с одними франками… Как это можно подлинным христианам заключать с неверными брачные союзы и вступать с ними в родство, когда канон это запрещает и вся церковь считает это чуждым и враждебным христианскому порядку? Или: кто из державных, благородных и мудрых василевсов ромеев допустил?"» (Константин 1991: 59–61).

Правда, именно на этот период приходится чреда браков византиек с иноземными королями. Роман Лакапин выдал за болгарского царя Петра свою внучку, дочь Христофора. Иоанн Цимисхий за германского императора Оттона II – свою племянницу Феофано. Впрочем, обе они багрянородными не были, так как приходились родственницами не законным императорам, а только соправителям. И все равно Константин пишет: «… если возразят: "Но как же господин Роман василевс породнился с булгарами, выдав собственную внучку за господина Петра, булгарина?", – то следует ответить так: "Господин Роман василевс был простым и неграмотным человеком, не принадлежал ни к тем, кто с детства воспитан в царских дворцах, ни к тем, кто с самого начала следовал ромейским обычаям; он был не из царского и знатного рода, а поэтому он многое вершил деспотично и крайне самовластно, не повинуясь при этом запретам церкви, не следуя заповедям и повелениям великого Константина. По разумению надменному и самовольному… он дерзнул сделать упомянутое, лишь тот предлог благовидный при этом выставив, что столь великое число пленных христиан благодаря этому деянию было освобождено, что булгары являются христианами и единоверцами нашими, а кроме того, что выданная была дочерью не самодержца и законного василевса, а третьего и последнего, еще подчиненного и ни к какой власти в делах царства не причастного. Да и нет здесь отличий: той или иной из царских родственниц она оказалась, из далеких или близких царскому благородству, ради общеполезного или какого иного дела; самого незначительного и не властвующего. Так как вопреки канону и церковной традиции, вопреки повелению и заповеди великого и святого василевса Константина он совершил это, поэтому еще при жизни вышеназванный господин Роман был крайне ненавидим, порицаем и поносим и советом синклита, и всем народом, и самою церковью, так что ненависть под конец стала явной и после смерти точно так же подвергали его презрению, обвинению и осуждению, введшего как новшество это недостойное и неподобающее для благородного государства ромеев дело"» (Константин 1991: 61–63).

Для «франков», впрочем, Константин делает, как видим, исключение. Конечно, ведь его единокровная сестра Анна была замужем за Людовиком Слепым (Константин 1991: 344, 46). Но все же брак принцессы с «северным варваром»…

Однако в данном случае речь шла уже не о гордости, а о самом существовании правящего рода. И императорам пришлось «подвинуться».

Когда договор был подписан, мы точно сказать не можем. Яхъя утверждает, что русский отряд принимал участие в сражении у Хрисополя, в котором войска Василия нанесли поражение Дельфине: «И когда было решено между ними дело о браке, прибыли войска русов также и соединились с войсками греков, которые были у царя Василия, и отправились все вместе на борьбу с Вардою Фокою морем и сушей, в Хрисополь» (Розен 1883: 24).

Это подтверждает Михаил Пселл, так как он сначала рассказывает о том, как император «поскольку незадолго перед тем явился к нему отряд отборных тавроскифских воинов, задержал их у себя, добавил к ним других чужеземцев и послал против вражеского войска», а об убийстве Фоки говорит ниже (Пселл 1978: 10). К битве при Хрисополе относит появление русских и Скилица (Скилица 2025: 209).

С другой стороны, Степан Таронский не упоминает в данном месте о русских, но четко указывает две битвы: с Дельфиной и с Фокой (Таронский 1864: 178-179). То же делает и Лев Диакон (Диакон 1988: 90). Так что спорить не приходится: в битве с Дельфиной русские были.

Вот, относительно даты битвы при Хрисополе мы надежных данных не имеем. Благодаря Яхъе мы можем сказать только, что было это до марта 989 года, так как «и разбрелось то войско, которое было при Никифоре, сыне Фоки, и он сам пошел к своей матери… И написал Варда Фока своему сыну Льву, которого он оставил своим наместником в Антиохии и предписал ему, чтобы он ухитрился выпроводить патриарха Агапия из города, дабы не пострадать ему от козней его. И пригласил его Лев выехать за город… И вернулся Лев в Антиохию и воспрепятствовал возвращению в город патриарха Агапия и тех, кто вышел вместе с ним. И было это в субботу 8 Адара 1300, т. е. 23 Зу-л-Кады 378» (Розен 1883: 24). Дата, правда, не точная, т.к. 8 марта в 989 году приходилось на пятницу и соответствовало 27 Зу-л-Ка'де, как отметил еще В. Р. Розен, переводивший Яхъю, но нас интересует скорее год и месяц. Степан Таронский утверждает, что это случилось в 437 армянском году. Начало этого года падает на 24 марта 988, окончание на 23 марта 989-го. Если армянский историк утверждает, что это событие было одновременно в 437 армянском и 988 юлианском, то оно приходится на период с 24 марта по 31 декабря 988 года. Причем, раз следующие события относятся уже к весне 989-го, стало быть, сражение у Хрисополя было скорее ближе к концу 988 – началу 989 года.

Польский историк Анджей Поппэ приводит любопытные расчеты, позволяющие еще больше уточнить время сражения: «Для вручения письма адресату специальным курьерам потребовалось от пятнадцати до восемнадцати дней, чтобы преодолеть 900 километров... Поэтому Фока должен был отправить письмо в Антиохию в начале февраля, вскоре после получения известий о поражении его армии при Хрисополисе... » (Поппэ 1989: 276).

Это означает, что летом 988 года между византийским императором и русским князем был заключен договор, предусматривающий уже более серьезную помощь. Причем, со стороны Владимира в качестве требования было выдвинута женитьба на принцессе, а со стороны Василия – крещение Владимира.

Некоторые историки пытаются доказать, что договор между Владимиром и Василием был заключен еще в 987 году. При этом опираются на неотправленное письмо французского короля Гуго Капета императору Василию II.

Вот, что пишет по этому поводу Поппэ:

«В письме византийским императорам Василию II и Константину, написанном сразу же после коронации Роберта в день Рождества 987 года, французский король предлагает дружбу, союз и просит руки "дочери священной империи" для своего сына. Датировка этого письма... также указывает на конец 987 года либо на самое начало 988 года... вскоре после этого, возможно даже до 1 апреля 988 года, Роберт женился на Сусане, вдове Арнольда II, графа Фландрского...» (Поппэ 1989: 273).

То, что письмо осталось не отправленным, польский исследователь объясняет тем, что король узнал о помолвке Анны с Владимиром. И дальше высчитывает:

«... новость о помолвке Анны с русским князем должна была долететь до Франции вскоре после того, как письмо было написано, т.е. в начале или в течение января 988 года. Для того, чтобы достигнуть Реймса к тому времени, сообщение должно было покинуть пределы Константинополя не позже октября или начала ноября, поскольку курьеру, движущемуся со средней скоростью около пятидесяти километров в день, потребовалось бы пятьдесят пять – шестьдесят дней или чуть больше, чтобы преодолеть расстояние около 2650 километров. Если считать, что план французов был оставлен в результате получения известий, то это могло бы служить еще одним свидетельством в пользу того, что русско-византийская договоренность в Киеве была достигнута не позже чем в октябре, так как русскому свадебному посольству на дорогу в Константинополь требовалось тридцать – тридцать пять дней» (Поппэ 1989: 274).

Однако, для того, чтобы объяснить отказ Гуго Капета от посылки данного письма, на мой взгляд, не нужно прибегать к аргументу относительно «русского следа». Достаточно вспомнить, что Варда Фока объявил себя императором 14 сентября 987 года. Стало быть, по подсчетам самого же Поппэ, именно к началу 988 г. французский король должен был получить известия о том, что в Византии возможна смена династии. И что, по-вашему, он в таких условиях стал бы торопиться сватать за своего сына девушку, у которой шансы остаться принцессой проблематичны? А к апрелю он должен был уже получить сообщение, что Фока стоит у Константинополя, и возможность Василия и Константина усидеть на престоле совсем мизерна. После чего Роберту срочно подыскивают невесту в соседних землях.

Так что не состоявшийся франко-византийский брак – не основание для датировки заключения русско-византийского договора 987 годом. На мой взгляд, 988-й остается все же предпочтительнее.

В статье, с широким привлечением первоисточников, описана история становления моравского предания о русском князе, который стал прародителем рода Жеротинов. Прослежены корни той или иной информации. Высказаны соображения относительно источников тех сведений, подтверждение которым не находится в существующих документах. Обозначены ошибки, допущенные предыдущими исследователями.

Показано, что данная история все же могла (хотя, в значительной степени носит легендарный характер) относиться ко временам борьбы сыновей Святослава, а никак не к первой половине X века. Позже ее меняли в интересах значимого в истории Моравии XVI-XVII вв. рода Жеротинов. Соответственно, использовать эти данные для восстановления русской истории X в. было бы некорректным.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Олег, Моравия, Чехия, Древняя Русь, Жеротины, Коменский, Ярополк, Игорь

ВВЕДЕНИЕ

Достаточно часто в ходе своих дискуссий относительно раннего периода становления Древнерусского государство я сталкиваюсь с разного рода гипотезами, которые мои собеседники основывают на гипотетическом существовании некого Олега Моравского. Его представляют то сыном Олега Вещего (Кузьмин 1988: 153-154), то каким-то родственником Игоря (Королев 2002: 170–180). Из этого рождается новая версия истории Руси между княжениями Олега и Святослава.

Интересно, что в XIX и даже первой половине XX в. русские историки к вопросам существования Олега Моравского, о котором было известно из моравских и польских сочинений конца XVI – XVIII в., относились скептически.

Например, А. В. Флоровский, известный исследователь чешско-русских отношений, писал: «Не в русской традиции летописания следует искать корень этих чешско-моравских сведений об Олеге, а в рамках традиции, представленной… поздними русскими хронографическими и космографическими повествовании, характерными смесью исторической достоверности с вымыслом» (Флоровский 1973: 316). Еще раньше, в 1935 г., он высказывался определеннее: « …крайняя сомнительность исторических оснований этой генеалогии позволяет не включать ее здесь в наше изложение» (Королев 2021: 18).

Справка: Антоний Васильевич Флоровский – русский историк-славист. Родился в 1884 г. в Елисаветграде в Российской Империи. Закончил с дипломом 1-й степени Новороссийский университет. Дипломная работа стала его первой научной публикацией. Профессор. Преподавал в Новороссийске и Одессе. Выслан за границу по декрету ВЦИК «Об административной высылке» от 10 августа 1922 года. В эмиграции жил и работал в Праге, где и остался даже после получения советского гражданства в декабре 1946 года. Занимался историей русско-чешских отношений.

Но, ближе к концу XX в. советских, а потом и российских исследователей словно прорвало.

Например, Кузьмин писал: «Следует еще раз подчеркнуть, что в распоряжении Фризе были – достоверные или легендарные – источники моравского происхождения» (Кузьмин 1988: 154). И хотя сам же говорил, что источники эти могут быть легендарными, однако использует эти сведения при построении истории христианизации Руси.

Королев долгое время вписывал Олега Моравского в картину той же истории Руси середины X в., но был в своих суждениях несколько более аккуратным. Он писал, что «само существование некоего русского князя Олега… вполне вероятно» (Королев 2002: 171). Степень же его принадлежности к Рюриковичам Королев не конкретизировал, сосредоточившись на доказательстве наличия на Руси следов моравского влияния.

И лишь в 2016 г., внимательнее разобравшись с вопросами достоверности и историческим контекстом появления рассказа, исследователь признает: « …дальнейшее привлечение известий о русском князе-беглеце X в. Олеговиче в качестве источника для всевозможных конструкций по начальной истории Руси перспектив не имеет» (Королев 2016: 64). В своей публикации 2021 г. он куда более резок: «Все это, как высказанное мною когда-то в публикациях, так и только задуманное тогда, служит демонстрацией того, как далеко можно зайти (причем обставив свое движение вполне надежными вешками-фактами), если изначально встать на неверный путь…» (Королев 2021: 24).

Назаренко вписывал моравского князя в историю конфликта Святославичей, считая его сыном Олега Древлянского: «Мы, конечно, поостережемся воспринимать сведения о сыне Олега Святославича буквально и считать их частью утерянных «древних русских анналов». Их можно было бы вообще оставить в стороне… если бы не вырисовывающийся «чешский фон» событий второй половины 970-х годов на Руси. Поэтому допускаем, что так или иначе память о каких-то связях (быть может, брачных) с Олегом Святославичем могла сохраниться в Моравии…»  (Назаренко 2001: 368-369).

Сыном Олега Святославича был склонен считать предка Жеротинов и Карпов (Карпов 1997: 83). Хотя позже он уже ставил под серьезный вопрос достоверность моравских сведений: «Вряд ли можно признать удачной попытку построения гипотезы о путях развития русского христианства на основании этих поздних и явно путанных генеалогических преданий» (Карпов 2009: 307-308, прим. 15).

Вообще-то после «покаянных» статей Королева можно было бы тему закрыть. Но, хотя большинство старых исследователей за последнее время вынуждено было, по здравому рассмотрению, отказаться от своих былых надежд на моравские источники как основание для пересмотра традиционной истории Руси, тема эта не утихает.

Наиболее активно, пожалуй, продвигает версию об Олеге Моравском С. Э. Цветков. Он не только делает этого князя сыном Вещего Олега: «Итак, западнославянская традиция прямо называет наследника Вещего Олега и соперника Игоря в борьбе за киевский стол – Олега II. Это известие прекрасно вписывается в ход наших рассуждений, и отвергать его нет оснований» (Цветков 2004: 18), но и правителем Руси с 913 (в другом месте – «не позднее 920/921 г.») по 939 гг. (Цветков 2004: 29; 31). То есть, в Моравию его изгоняют с киевского стола.

В связи с этим рассмотрим внимательнее саму историю становления и развития блока сведений об Олеге Моравском. При этом постараемся сделать это по первоисточникам, а не по работам предшественников. Потому что, по ходу подготовки материала, были выявлены многочисленные ошибки историков при ссылках на эти самые первоисточники: как фактические, так и технические (неправильные номера страниц, к примеру).

Хочу поблагодарить Софью Суркину за переводы Пешины и Стршедовского, Максима Юдина и Анну Червонную за помощь с переводами Папроцкого.

РОЖДЕНИЕ МИФА

В 1593 г Бартош (Бартоломей) Папроцкий, пишет Zrcadlo slavného Markrabství Moravského («Зеркало славного маркграфства Моравского»).

Справка: Бартош Папроцкий – польский историк, геральдист, поэт и моралист. Судя по тому, что первой его работой была «Паноша, то есть вославление господ и дам земель русских и подольских за их доблесть», уроженец Русского воеводства (точных данных не нашел). Окончил Краковский университет. С 1575 по 1584 г. написал целый ряд крупных работ по генеалогии Польши. Среди них был «Паралипомена славянской генеалогии», в котором содержатся сведения о некоторых московских родах. Так что русским делам он был никак не чужд. Сторонник Максимилиана Габсбурга на выборах короля Польши в 1587 году. После поражения австрийской партии бежал в Моравию. Пользовался покровительством оломоуцского католического епископа Станислава Павловского. Оломоуцкая епархия в то время – центр католической реакции в Моравии, а сам Павловский был знаком с Папроцким со времен выборов в Польше, поскольку ездил на них как представитель австрийской партии. Продолжал в Моравии заниматься историческими и геральдическими изысканиями, издавая свои труды на чешском и польском. В 1613 году возвратился в Польшу. Умер в 1614 году во Львове.

В этом труде Папроцкий рассказывает о некоем сыне «Колги Святославича», племяннике Ярополка и Владимира.

«Léta Páně 971. Jaropelk Syn Swatoslawa Knijžete věruthý Tyrran vmuřil Kolgu wlastniho Bratra sweho y s Synem geho zamordowati a zbožij kteraž on vžiwal sobě přiwlastniti: Čzemuž když Kolga porozuměl a netaž sám sebe yako Syna sweho ho zdráwj šanugjc opatrowal se před Jaropelkem yak neylépe mohl až Syna sweho teyně do Kragin těchto na Službu k Knijžatům Českým (dawse mu Zlata y Střjbra welikau hojnost) wyprawil» (Paprocký 1593: 88).

В переводе это звучит так:

«В лето Господне 971. Ярополк, сын Святослава, князь, коварный тиран, убил Олега, брата своего, и хотел убить его сына и присвоить себе его добро. Когда Колга понял, что не сможет защитить себя и сына, он оберегал себя, как мог, от Ярополка, пока не отправил своего сына в эти земли на службу чешским князьям (с большим количеством золота и серебра)».

Дальше говорится о том, что Ярополк собственными руками убил брата. «Брат же его третий, по имени Владимир, князь новгородский, узнав о этом злом поступке, желая отомстить за смерть своего брата Колги, заплатил Ярополку той же ценой – убийством, и княжество это между двенадцатью своими сыновьями разделил» (Paprocký 1593: 89).

Папроцкий сообщает: «Узнав о таком коварном тираническом поступке, сын Колги, который уже полюбил эти земли, пренебрегая своей родной властью, отказался от княжеского титула и вместе с другими занялся рыцарским делом» (Paprocký 1593: 89).

Поскольку человек этот часто приговаривал «иди к врагу» («враг» по-чешски – черт), то получил прозвище Враг. В дальнейшем, беглец стал основателем рода Враговских. Папроцкий утверждает: «Об этом достоверно свидетельствуют старинные памятные записи» (Paprocký 1593: 89).

Временем действия Папроцкий, как видим, называет 971 год. Почему часто приходится встречаться с утверждением, что у него стоит 861 год? Как поясняет Королев (Королев 2021: 16, прим. 39), причина в том, что писавший об этом Флоровский пользовался сокращенным изданием 1941 года (Флоровский 1973: 314, прим. 8), в котором все было спутано. Получается, что все остальные (включая и Королева, поскольку в публикации 2016 г. он все еще пользовался этими данными) просто у него переписывали.

Совершать ту же ошибку сегодня – нелепо, поскольку цифровая копия оригинала 1593 г. доступна в интернете. И там четко видно, что под 861 г. «от Рождества Спасителя нашего» в книге Папроцкого стоит сообщение о Рюрике:

«Počátek Erbu a Rodu tohoto giž tá znamenü, též y Annales Polské a Ruské, po Stwoření Swěta 4370 Lethař. A podle počtu Křesťanského po Narození Spasytelé našeho 861. pokládágü. Čti sobě Knihu, kterauž sepsal Cromer Biskup Warmienský, o přiwití Knížat Ruských do Krajín Wýchodních, tam Předsky Erbu a Rodu toho gmenuge Ruryka, Seniava a Trubora: mezi gegüchžto Potomky když se rozmnožili, wielká nenáwišť wznikla, obzwláště pak mezi potomky Rurykowými», то есть: «Начало герба и рода, о котором здесь говорится, также упоминается в польских и русских анналах, с даты Сотворения Мира 4370, а по христианскому летоисчислению – с рождения нашего Спасителя – 861 год. Читай книгу, написанную епископом Вармийским Кромером, о прибытии русских князей в восточные земли, предков герба и рода, называемых Рюриком, Сениавой и Трубора, между потомками которых, когда они размножились, возникла великая ненависть, особенно между потомками Рюрика» (Paprocký 1593: 88).

Повторяет свои сведения Папроцкий и в другой работе – «Королевский сад» (Ogrod krolewsky), – вышедшей в Праге на польском языке в 1599 году:

«Jaropelc starszij sijn iego byt wielci tyran. Ten brata Colge starszego przed soba zabiet dla panowania. A sam byt iedynowlaicem. Byt pan dobry. Miat syna iednego ctorego ochraniajac aby mu go brat niezatracit zaslat do Czech ctory dla srogosci Stryiow swych a wielciego ocrucienstwa niechciat nigdy miedzy nie na oyczizne. Zostat w Czechach», или «Ярополк, старший сын его, был большой тиран. Он убил своего старшего брата Олега (Кольге) ради власти и стал единоличным правителем. Он был добрым правителем. У него был один сын, которого он, защищая от своего брата, чтобы тот не погубил его, отправил в Чехию. Тот, из-за суровости и великого жестокосердия своих дядей, никогда не хотел возвращаться на родину. Он остался в Чехии» (Paprocký 1599: 204). Далее о Ярополке говорится: он «убит потом из-за этого деяния другим братом Владимиром, князем киевским» (Paprocký 1599: 205).

А. И. Рогов в статье «Россия в польских исторических и географических сочинениях XVII в.», вышедшей в 1973 г., излагает это место примерно так. Получается, что это Ярополк отправил сына в Чехию (Рогов 1973: 252). Позже, на него ссылается Королев, делая вывод, что Папроцкий сам не знал точно, что там с предком Жеротинов (Королев 2016: 59). При этом, вслед за Роговым, Королев утверждает, что тут Папроцкий ссылается на некие «чешские хроники» (Королев 2016: 59).

Нужно отметить, что информация у Папроцкого тут на самом деле сформулирована достаточно «криво», и можно понять так, как понял Рогов. Однако на пути такой трактовки стоит то, что Ярополк в самом начале текста назван старшим сыном Святослава и тираном, а в следующем предложении почему-то старшим назван Олег (Колга), а Ярополка потом именуют «добрым правителем».

И еще: о каких таких суровости и жестокосердии дядей беглеца говорит Папроцкий, если считать, что предок Жеротинов – сын Ярополка? Какую жестокость проявил Олег? Ведь тогда речь идет только об убийстве Олега Ярополком и Ярополка Владимиром. Значит, и множественное число «дядей» тут быть не должно. Ярополк-то для беглеца не дядя, а папа!

Так что куда проще и понятнее дать следующий перевод данного места:

«Ярополк, старший сын его, был большой тиран. Этот старший убил своего брата Олега ради власти и стал единоличным правителем. А тот был добрым правителем. У него был один сын, которого он, защищая от своего брата, чтобы тот не погубил его, отправил в Чехию. Тот, из-за суровости и великого жестокосердия своих дядей, никогда не хотел возвращаться на родину. Он остался в Чехии».

То есть, по сути, тексты у Папроцкого в двух произведениях совпадают.

Откуда к Рогову проникла фраза относительно «чешских хроник»? – тут даже сомнений нет. Потому что, следом за сообщением о появлении беглеца с Руси в Чехии, Папроцкий рассказывает, что «при короле Яне их род (род Враговцев) стал известен… о чем хроники чешские упоминают» (Paprocký 1599: 204). Полагаю, речь идет о Яне Слепом Люксембурге, т.е. о первой половине XIV века. Рогов примечание это отнес, совершенно неоправданно, к разговору о предке рода, а Королев просто повторил за ним.

Откуда сам Папроцкий взял даты, он, как видим, говорит тут же: у старшего современника Марцина Кромера в его книге «О происхождении и деяниях поляков, в 30 книгах» («De origine et rebus gestis Polonorum libri XXX»), вышедшей в Базеле в 1555 году.

Справка: Марцин (Мартин) Кромер – польский историк и церковный деятель. Окончил Краковский университет, затем работал в королевской канцелярии, занимался дипломатической деятельностью в Западной Европе. Там же и печатал свои исторические труды. В 1555 г. в Базеле вышла книга «О происхождении и деяниях поляков, в 30 книгах» («De origine et rebus gestis Polonorum libri XXX»). В 1577 г. в Кельне – другая его историческая работа, «Полония». Так что его труды были явно рассчитаны на общеевропейскую аудиторию. В 1579 году был назначен епископом Вармии (в качестве какового его и поминает Папроцкий) и оставшиеся 10 лет жизни провел в этой области Польши. Умер в 1589 году.

В книге Кромера есть сообщения и о прибытии на Русь Рюрика, Синеуса и Трувора в 861 г., и о войне между Святославичами (Кромер 1555: 49).

Отметим: Кромер указывал также дату появления Рюрика от Сотворения Мира: «Per hec fane tepora tres frater Varanij, Ruricus, Sineus & Trubor, dominari apud Ruffos feptetrionales cœpiffe memoratur, partite inter fe principatum, queadmodum libro primo ex ipforum annalibus retulimus: nempe circitus annum 6370 a creatione mundi, fecundu fupputationem ipforum: qui nobis uidetur effe a Chrifto nato 861», или в переводе «За эти времена, как сообщается, три брата варяжских, Рурик, Синеус и Трувор, начали править среди северных русов, разделив между собой власть, как мы упомянули в первой книге из их летописей: а именно, примерно в 6370 году от сотворения мира, по их исчислению, что нам кажется соответствующим 861 году от Рождества Христова» (Cromer 1555: 40). У Папроцкого в «Зеркале» в данном месте явная опечатка – 4370 год. В «Королевском саду» он ее исправил на 6370 год (Paprocký 1599: 204). Как видим, Кромер пересчитывал дату не по ромейской, а по более ранней эре Пасхальной хроники, которая требовала вычитать не 5508, а 5509.

Напомню, что по ПВЛ Рюрик появился именно в 6370-м (Никитин 2006: 35-36). Причем, у Длугоша, первого из поляков, активно пользовавшегося русскими летописями, этой даты не было (Щавелева 2004: 79; 226). Не было ее и у Мацея Меховского в «Хронике Польши», вышедшей в 1521 году. Появилась эта дата только у Сигизмунда Герберштейна (Герберштейн 1986: 37) в «Записках о московитских делах» (Rerum Moscoviticarum Commentarii).

Справка: Сигизмунд (Зигмунд) фон Герберштейн – дипломат Священной Римской империи, писатель и историк. Родился в 1486 году в Виппахе, герцогство Крайна. Крайна – славянская земля (сегодня этот город в Словении), а потому с детства Зигмунд изучал славянские языки. Окончил Венский университет. С 1515 года был членом Имперского совета, а в 1516-м получил первое дипломатическое поручение. С тех пор на дипломатической службе у императоров Священной Римской империи. В 1517 и 1526 годах ездил послом в Москву.

Труд Герберштейна вышел в свет в 1549 году. Так что Кромер вполне мог с ним ознакомиться и позаимствовать дату, самостоятельно переведя ее в годы от Рождества Христова.  

Из Герберштейна, очевидно, Кромер взял и дату конфликта Святославичей. Потому что в «Записках о московитских делах» сообщается о смерти Святослава в 6480 году, и сразу за этим следует рассказ о начале войны Ярополка с Олегом (Герберштейн 1986: 39). В ПВЛ это противостояние отнесено к 977 г. (Никитин 2006: 104-105), у Длугоша – к 976-му (Щавелева 2004: 82; 229).

Впрочем, если внимательно присмотреться к нашим собственным летописям, не трудно заметить: 6481 и 6482 г. у нас пустые. Не считать же за информацию на целый год предложение «Нача княжити Ярополкъ», тем более, что так в ПВЛ, а в НПЛ это сообщение отнесено именно к 6480-му (Никитин 2006: 104). А дальше начинается рассказ об убийстве Олегом Святославичем Люта Свенельдыча (Никитин 2006: 104), с которого и начинается конфликт. Дальше следует опять пустой год, а потом начинается рассказ о походе Ярополка на Олега. Если учесть, что рассказ об убийстве Люта заканчивается в ПВЛ словами Свенельда, обращенными к Ярополку, «поиди на брата своего и приимеши власть единъ его» (Никитин 2006: 104), четкое впечатление, что тут искусственно разбит на несколько статей единый текст.

Кромер говорит: «Ярополк, киевский князь, начал войну против Олега, князя Переяславского, когда Свенельд, который занимал первое место по милости и почестям у Ярополка, это сделал (очевидно, имеется в виду, подбил князя на войну), потому что его сына Олег убил. И область Олега, вероломно убитого противником, под свою власть привел» (Cromer 1555: 49).

Он оригинален в том, что Олега он назвал Переяславским, что потом повторяли и многие другие польские авторы. Этого он никак не мог взять ни у кого.

Но никакого сына Олега Святославича у Кромера нет. Мы тоже не знаем его по своим летописям. Очевидно, что ввел его именно Папроцкий.

Однако, это не может считаться однозначным свидетельством о том, что такого сына не было. История выглядит вполне достоверной. Если судить по ряду чешских и польских документов: «Dagome iudex», грамоте, которой польский князь Мешко I передает Святому престолу под покровительство некие земли, границы которых обозначает (Древняя Русь4 2010: 52) и т.н. Учредительной грамоты Пражской епископии (Древняя Русь4 2010: 187), – то минимум с 960 до 990 годы Чехия контролировала Малую Польшу (Малопольскую и Люблинскую возвышенности), Посанье (будущую Перемышльскую землю) и Малое Полесье (как минимум до истоков Зап. Буга и Стыра). Обоснование этого, сделанное мною в книге «Руская земля и восточнославянские племена IX-XII вв.», занимает несколько глав, так что здесь я его, к сожалению, привести не смогу. Сама же книга в России недоступна. Так что тут мы имеем ситуацию, которая мне самому очень не нравится: вам придется поверить мне на слово. Ну, или не верить: это ваше право. Для меня очевидно, что Олег Древлянский был ближайшим соседом чешского государства. Куда, как не в Чехию, ему было отправить сына?

Впрочем, нужно констатировать, что Назаренко также отмечает: «Было бы естественно, если бы чешский князь попытался привлечь на свою сторону также Олега Древлянского» (Назаренко 2001: 369). Правда, аргументирует это близостью Древлянской земли к Киеву, который во времена Ярополка считает врагом Чехии. Но ведь тут палка о двух концах: ближе к Киеву – значит и ближе к Чехии. Раньше Назаренко прямо пишет: «Отрицать существование границы между Русью и Чехией в 70-е годы X в. нет оснований» (Назаренко 1991: 114).

Дополнительную достоверность этой версии придает то, что сын Олега Древлянского – никак не «медийная», как сказали бы сегодня, личность. А легендарным предком, обычно, стараются все же сделать какого-нибудь известного исторического персонажа. Этот момент отметил еще Назаренко: «В отличие от громкого имени Владимира Святославича или его сына Ярослава Мудрого, имя безвестного и бесследно сгинувшего древлянского князя вовсе не подходило на роль “легендарного прародителя” моравского рода Жеротинов» (Назаренко 1991: 131, прим 159).

Справка: Жеротины – один из знатнейших родов Богемии и Моравии. Еще с XIV в. играли значительную роль в истории Чешского королевства. В Моравии в конце XVI в. в руках представителей этого разветвленного рода находилось более трети всех земель. Его члены занимали ведущие гражданские и военные посты в Священной Римской империи и Чешском королевстве.

Как видим, Жеротины – род с большими претензиями. Для таких выбор легендарного предка – вопрос важнейший. Да, Королев прав, когда указывает, что «европейский читатель знал историю противостояния и гибели несчастного древлянского князя» (Королев 2016: 57). Знал, к моменту выхода книги Папроцкого, от Меховского, Герберштейна, Кромера, Стрыйковского. Но объявить своим предком сын проигравшего борьбу за престол князя…

Кроме того, отметим: все Жеротины характеризуются со времен Яна Гуса как ярые протестанты. Не очень похоже, чтобы они допустили ярого католика Бартоша Папроцкого к поминальным записям своего рода. Обращу еще ваше внимание: Папроцкий говорит о бегстве русского княжича в Чехию, а не в Моравию.

Так что вывод Королева относительно того, что «мы имеем дело с фантазиями сочинителя» (Королев 2016: 59), справедлив, но только частично. На мой взгляд, напрашивается вывод: в Моравии ходило неясное устное предание о том, что легендарный предок Жеротинов происходил с Руси и появился в середине X века. Грамотный геральдист Папроцкий, составляя свой перечень родов моравского дворянства, не мог пройти мимо этого предания, и в свой труд его включил. При этом вряд ли он мог иметь доступ к каким-то жеротиновским документам, даже если такие были. Так что Папроцкий конструировал родословную Жеротинов, использую, в том числе, свою фантазию, но при этом использовал русские летописи (через Кромера) и местное устное предание.

Понятно, что такой рассказ о легендарном предке никак не мог устроить амбициозного Карела Старшего Жеротина, главу рода на рубеже XVI-XVII веков.

Справка: Карел (Карл) Старший Жеротин. Родился в 1564 году. Глава семьи с 1598 года. Светский глава Общины богемских братьев (радикального протестантского течения) в Моравии и один из лидеров протестантской оппозиции в Чешском королевстве. В 1608 г. Карел (Карл) Старший Жеротин был избран моравскими сословиями на сейме земским гетманом маркграфства Моравия вместо католика Ладислав Берка из Дубы. Земской гетман – с XIII в. высшая должность в Моравии, второй человек после маркграфа (обязанности которого с конца XII в. выполнял чешский король или германский император, либо его сын). С 1311 г. это мог быть только моравский пан, имевший там поместья. Карел поддержал притязания эрцгерцога Австрии Матьяша (Матвея) Габсбурга на престол императора Священной Римской империи в обмен на признание тем религиозной свободы. Под давлением католической партии вынужден был покинуть должность в начале 1615 года, уступив пост Ладиславу IV Попелу из Лобковиц. Пытался в начале Тридцатилетней войны выступать посредником между чехами и императором. Был посажен под домашний арест в апреле 1619 г., после того, как армия Чехии, восставшей еще в 1618 г. против объявленного чешским королем ярого католика Фердинанда Штирийского Габсбурга (в 1619 г ставшего новым императором), заняла Моравию. После же поражения чехов при Белой Горе в ноябре 1620 г. был одним из немногих дворян-некатоликов, кому было позволено сохранить за собой земли. Организовал и профинансировал перенос «братской» типографии, библиотеки и школы в Польшу, в Лешно. В 1629 году распродал свои имения и отправился в Венгрию, затем Польшу. Вернулся в Моравию в 1633 году. Умер в Пршерове в 1636 году.

Потому морав и богемский брат Ян Коменский, вероятно, по заказу спонсировавшего его исторические изыскания Карела, пишет «De origine baronum a Zierotin» («Происхождение баронов из Жеротина»).

Справка: Ян Амос Коменский – моравский писатель-энциклопедист, педагог, религиозный и общественный деятель, епископ Общества богемских братьев. Родился в 1592 г. в Нивнице, Южная Моравия. Учился в латинской школе в Пршерове, которым владел Карел Старший Жеротин, а потом в Херборнской академии, в Гейдельбергском университете.  В 1614 году – учитель братской школы в том же Пршерове. В 1618–1621 годах в Фульнеке написал книгу «Моравские древности». Эмигрировал в Польшу в 1627 году, где больше занимался уже педагогикой, в которой и прославился.

Жеротиновская генеалогия Коменского российским историкам известна только потому, что в 1677 г. на нее ссылается Томаш Пешина из Чехорода в своем «Mars Moravicus».

Справка: Томаш Ян Пешина – чешский писатель-полемист, историк, католический священник. Родился в 1629 в г. Початки в крае Высочина, расположенном на границе Богемии и Моравии. Учился в Пражском университете. В 1654 был рукоположен в священники. В 1668 решением совета Священной Римской империи титулован пфальцграфом и советником императора. Умер в Праге в 1680 году.

Королев полагает, что произведение Коменского было написано «в 1618–1621 гг., когда он проживал в Моравии и состоял в числе приближенных Карла Старшего из Жеротина» (Королев 2016: 54). Только, вот, Пешина совершенно по-иному, чем сегодняшние исследователи, датирует «Происхождение баронов из Жеротина». На полях рукописи, где он указывает источники, моравский автор второй половины XVII в. пишет:

«Рукопись мессира Коменского о древностях Моравии, часть 2. Также о происхождении баронов из Жеротина в 1630 году» (Pessina 1677: 230).

Получается, что свой генеалогический труд Коменский написал уже в эмиграции в Польше для эмигранта же Карела Старшего. Что логично: Карел в эмиграции (где он появился в 1629 г.) – это снова не «соглашатель», а верный протестант и моравский националист. Самое время восстанавливать имидж. Тем более, Коменский в Польше преподавал в школе богемских братьев в Лешно, а школа, судя по всему, была создана на деньги именно Карела Жеротина. По крайней мере, есть сообщение, что именно он перевел в Лешно из своей крепости в Кралицих-над-Ославой типографию братства, а о том, что у него в Пршерове была школа, мы тоже знаем из биографии Коменского.

Как мы помним, в 1633 г., т.е. уже после выхода труда Коменского, Карел Старший возвращается в Пршеров. Наследников мужского рода у него не было. Были две дочери: Богунка и Елена. Имения Карела отошли его двоюродным братьям. Но, вот, относительно его книжных сокровищ и научных коллекций «Биографическая энциклопедия Австрийской империи», написанная Константином фон Вурцбахом в период с 1856 по 1891 год, утверждает, что они достались сыну Богунки от брака с Генрихом (Гинеком) Врбной (также последовательным протестантом, представителем семьи, давно связанной с Жеротинами, в т.ч. и брачными узами), крещённому Карлом в честь своего деда по материнской линии. В том числе, в архиве графов Врбна хранились долгое время и письма Коменского к Карлу Жеротину (https://de.wikisource.org/wiki/BLKÖ:Wrbna-Freudenthal,_Hynek_von_(Rector)), позже выкупленные Жеротинами.

Каким образом труды упертого еретика Коменского (напомню, что упоминаются и «Моравские древности») из архива упертых еретиков Врбна могли попасть в руки правоверного католического священника Пешины? – для меня вопрос.

Про предка Жеротинов Пешина пишет следующее:

«Quippe Moravi parricidium Boleslai detestati, desuverunt ab imperio Bohemico omnes; et ut proprium, sicut antea, domi haberent Principem, cuidam pricipibus Russiae, nomine Olgo, nepoti Jaropolci Kygoviensium ducis, (vel Olga, que erat Jori, patris Jaropolci uxor, fratri)».

В переводе:

«Испытывая отвращение вследствие братоубийства, совершенного Болеславом, Моравия совсем отделилась от Богемской империи и, чтобы, как и прежде, иметь собственного князя, единогласно предложили корону одному из русских князей по имени Олег, племянник Ярополка, киевского князя (или брату Ольги, которая была женой Игоря, отца Ярополка)» (Pessina 1677: 230).

Как видим, тут появилось имя безымянного у Папроцкого русича – Олег. Зато исчезло имя его отца. Беглец остается племянником Ярополка. Традиция Папроцкого, труд которого Пешина, по крайней мере, знает, т.к. указывает на полях в списке источников как раз по истории Олега (Pessina 1677: 233). Хотя высказывается и другая версия: он был братом Ольги. Вот, она, скорее всего, как раз от Коменского. Правда, сама Ольга почему-то становится матерью Ярополка.

Причем, Пешина относит действие к 939 году и причиной отделения моравов считает убийство чешским князем Болеславом Грозным своего брата Вацлава. Но это время Игоря, а не Ярополка. Так что, исходя из времени действия, этот Олег может быть именно что братом Ольги (но в дальнейшем Олег именуется родственником Игоря), но никак не племянником Ярополка.

По Пешине, в 947–949 годах (даты указаны на полях с ссылками на различные источники, а не только Коменского) Олег ведет упорную, но безуспешную борьбу с венграми, вторгшимися в Моравию. В этой борьбе он пользуется «свежими подкреплениями из Польши и Руси» (Pessina 1677: 231). И все же в 947 г. он теряет большую часть Моравии со столицей Велиградом. «Исключением стала лишь северная область, более гористая и лесистая, а потому труднодоступная, с несколькими замками на скалах» (Pessina 1677: 231).

На следующий год Олег пытается отбить Велиград, но «после трёх дней напрасных усилий, когда ни одна осадная хитрость не удалась», услышав о приближении большого венгерского войска, отступает (Pessina 1677: 232).

Борьба завершилась полным разгромом Олега в 949 г. трехдневной битве при Брюнне и захватом венграми всей Моравии. После этого, согласно информации Пешины, моравский правитель перебрался в Польшу к князю Земомыслу, где «вскоре, после болезни он скончался» (Pessina 1677: 233).

Замечу: вот, это утверждение вполне может и не относиться к взятым у Коменского. По-моему, создавать генеалогию, в которой предок рода умер на чужбине – не самый лучший вариант. Коменский же писал, когда Карел Старший был жив! А вот после его смерти Пешина вполне мог добавить это. При этом, что интересно, никого не волнует вопрос: как умерший в Польше человек мог стать прародителем чешского рода?

Как видим, имидж предка Жеротинов серьезно повышен по сравнению с трудом Папроцкого. Теперь он не рыцарь, а полноценный король Моравии, единодушно выбранный на трон моравской знатью.

При этом стоит отметить следующее.

1. Олег Моравский получает власть потому, что моравы восстают против жестокого чешского короля при поддержке германского императора. Но в 1608 г. Моравия, первым лицом в которой становится заказчик Коменского Карел Старший, получает независимость от Чехии при помощи германского (австрийского) герцога, который позже становится германским (Священной Римской империи) императором и под покровительством которого Моравия продолжает оставаться самостоятельной.

2. Олег Моравский правит относительно спокойно восемь лет, с 939 по 946 годы. Карел Старший находится у власти с 1608 по 1615 г., восемь лет.

3. Дальше Олегу приходится бороться три года бороться с внешним врагом. Но в итоге враг его изгоняет. Карел четыре года пытается доказать (иногда, небезуспешно) моравам, что не нужно поддерживать чехов, а стоит оставаться в союзе с Матьяшем Габсбургом. В итоге его арестовывают.

4. Олег уходит в эмиграцию в Польшу. Карел уходит в эмиграцию в Польшу.

Лично я не верю в такие совпадения. Очень похоже на то, что история Олега Моравского была во многом построена Коменским (и повторена Пешиной) по примеру истории самого заказчика. Такие примеры, на самом деле, мы знаем. Когда-то я показывал, что история первых Рюриковичей до взятия Киева слеплена была по кальке истории Владимира (Звягин 2019: 110-111).

Замечу, что Пешина пишет на полях: «MS Comeny cut. gui totum boc, quod de Olgo memorut, dicut fe babere ex Annal Setustib Russorum», то есть: «В рукописи Коменский сказал, что все, что он рассказал об Олеге, он взял из древних русских летописей» (Pessina 1677: 232).

Зададимся вопросом: что это за летописи такие? И где он их взял? Если родословная написана в Польше, это могли быть летописи, которыми пользовались Длугош, Кромер и Стрыйковский. Но в них-то, судя по всему, ничего такого не было, поскольку эти авторы, как мы знаем, подобной истории не отметили! Причем, в отличие от Длугоша или Кромера, интересовавшихся русской историей, скорее, как дополнением к польской, Стрыйковский «события польской истории излагает мимоходом среди русских и тем более среди литовских» (Рогов 1966: 36). Уж он-то, всячески пытавшийся при этом всех сравнивать и критиковать, такую «вкусную» историю не упустил бы!

Справка: Мачей (Матвей) Стрыйковский – польский историк, поэт, писатель и дипломат, католический священник. Родился в 1547 г. в городе Стрыков около Лодзи, в Мазовии. В 1569 году окончил Краковский университет. Долго служил в армии в Великом княжестве Литовском, где активно собирал всякие древности, знакомился с местными преданиями. Его первый труд – «Описание европейской Сарматии» (Sarmatiae Europaeae descriptio) у него был попросту украден его командиром Александром Гваньини и издан в 1578 г. под собственным именем. Авторские права Стрыйковскому пришлось восстанавливать через королевский суд, но и потом в Европе книга эта продолжала выходить под фамилией Гваньини. В 1582 г. в Кёнигсберге вышла «Хроника польская, литовская, жмойтская и всея Руси» («Kronika Polska, Litewska, Żmudzka i wszystkiej Rusi»). В ней использованы труды Длугоша, Меховского, Кромера, Герберштейна, какие-то русские летописи.

Так что ссылка Пешины (через Коменского) на некие русские летописи представляется совершенно недостоверной. Очевидно, в руках у Коменского ничего, кроме Папроцкого и жеротиновского родового предания, не было.

Стоит отметить, что на Коменском и Пешине попытки связать Жеротинов с Рюриковичами не остановились. «Калин из Мариенбурга в 1683 г. выпустил в Вене специальное сочинение об этом с опровержением слишком якобы принижающего род Жеротинов рассказа Пешины», – писал Флоровский (Флоровский 1973: 315). Речь идет о Доминике Калине фон Мариенберге и его сочинении «Доблесть льва» (Virtus Leonina). В нем Калин отнес предка Жеротинов к потомкам Изяслава Полоцкого, сделав того, между прочим, сыном византийской принцессы Анны (Calin 1683: 14–17).

Справка: Доминик Франц Калин фон Мариенберг – монах-иезуит из Линца. Родился около 1630 года. Специалист по генеалогии, придворный чиновник Баварского курфюрста, уполномоченный выдавать геральдические грамоты. Автор большого числа генеалогических сочинений. В 1683 г. издал в Вене сочинение «Доблесть льва» (Virtus Leonina), посвященное конкретно истории рода Жеротинов. В том же году умер.

В то же время, современник Пешины и Калина, известный чешский историк Богуслав Балбин, автор «Краткой истории чешских дел» (Epitome historica rerum Bohemicarum) и «Исторического разнообразия Богемского королевства» (Miscellanea historica regni Bohemiae), ни слова про Олега Моравского не пишет. Как и подавляющее большинство других историков того времени и региона.

Гипотеза Калина явно оказала влияние на Яна Стршедовского (кстати, трудом Балбина, как, предположим, Кромера или Герберштейна, пользовавшегося), который в 1710 г. изложил в «Sacra Moraviae Historia sive Vita SS. Cyrilli et Methudii» («Священная история Моравии, или Жизнеописание святых Кирилла и Мефодия») похожую на пешиновскую, но все же свою версию относительно Олега Моравского.

Справка: Ян-Иржи Стршедовский – моравский историк, священник. Родился 16 апреля 1679 г. в г. Брумов-Былнице, Моравия. Увы, больше ничего про него я не нашел.

Стршедовский пишет: «Ante annum 949 ex codem cum S. Wlodomiro Ruffianorum Ducum, & Regum fanguine Olgus, apud Moravos ultimus Regni fceptra tenuit», т.е. «До 949 года из того же рода, что и Святой Владимир, из крови князей и королей русских, Олег, последний из правителей у моравов, держал скипетр королевства» (Stredowsky 1710: 99). То есть, делает Олега Моравского не сыном Владимира, однако человеком из того же рода. Про Изяслава, как того, кто «дал начало нашим царским родам», он упоминает тут же (Stredowsky 1710: 99), но без привязки к Олегу.

Про появление Олега в Моравии автор рассказывает так:

«Eminebæ tum inter Moravia Optimates, cum natalium splendore clarus, tum rerum gerendarum magnitudine conspicuus Dux ille Holek feu Olgus, ex Principibus Russie ortus; qui nuper Jori Ducis Kigoviensis agnati sui veritus infidias, patrios deferenc Lares, has in oras commigravit: huic Moravi concordibus suffragiis Regnum detulerunt, cumque in veteri solio Regio Welehradii collocatum, Regem apellarunt».

Перевод:

«Среди моравских знатных людей выделялся тогда герцог Холек, или Олег, родом из русских князей, прославленный блеском своего происхождения и выдающийся величием своих деяний. Он недавно, опасаясь козней своего родственника, герцога Игоря Киевского, покинул родной дом и переселился в эти края. Моравы единодушным голосованием вручили ему королевство и, усадив на древний королевский трон в Велеграде, нарекли королем» (Stredowsky 1710: 501).

Причем, в качестве источников, Стршедовский ссылается внизу страницы на Пешину, повторяя полностью, при этом, его ссылку на «Моравские древности» и «Происхождение баронов из Жеротина» Коменского (Stredowsky 1710: 501, h). И все дальнейшие ссылки идут напрямую на Пешину.

То есть, этот автор категорически порывает с традицией Папроцкого, хотя его труд знает (Stredowsky 1710: 503, m). При этом уверен, что Олег Моравский был родственником Игоря, а никак не Ольги. Откуда некоторые современные исследователи берут, что Стршедовский считал беглеца сыном Олега Вещего (Королев 2016: 54), я так и не понял. Но это и не мудрено: подобных странных утверждений в работах современных авторов – множество.

Дальше у автора начала XVIII в. идет разнесенный по годам подробный рассказ о 40-х годах X в., в канву событий которого постоянно вплетается Олег Моравский.

Например, Стршедовский сообщает: «Anno 940. Olgus Moravorum Rex primordio regiminis, neminem præ Bohemia Ducem magis veritus, ea, quæ ad occurrendum omni obventuræ hostilitati idonea judicabat, magna exequebatur industria», или «В 940 году Олег, король моравов, в начале своего правления, опасаясь более всего богемского князя, с великим усердием занялся приготовлениями к любой возможной войне» (Stredowsky 1710: 501). Восстанавливает и укрепляет города, вводит в них гарнизоны. Демонстрирует, что будет хорошим правителем, потому что заранее готовится к обороне. Однако в тот год ничего не случается, поскольку чешский король ослаблен внутренними распрями, и ему не до Моравии.

Далее автор указывает, что Игорь помирился с Олегом после того, как потерпел поражение в Византии: «Et hac cæde Jorus admodum castigatus, superbos depofuit Spiritus: mitioraque discens, cum Olgo Moravorum Rege agnato suo, renovavit amicitiam: calu quo impetererur a Græcis, ut haberet unde speraret opem: vicissim ille Moravis contra hosles, si opus fuetit, pollicitus auxilium», или «После этой кровавой битвы Игорь, будучи сильно наказан, смирил свою гордыню и, научившись быть более кротким, возобновил дружбу со своим родственником, князем моравов Олегом. Он сделал это, чтобы получить помощь на греков, если бы ему пришлось столкнуться с ними, а взамен обещал моравам свою поддержку против их врагов, если возникнет такая необходимость» (Stredowsky 1710: 502-503).

Далее сообщено, что в 943 г. венгры решили напасть на Германию. Олег собрал войска, опасаясь, что это поход на него, вырубили лес для создания засек и разместили сильные гарнизоны на возможных путях вторжения. Но скоро узнал, что венгры пошли в Австрию и Каринтию, где и были разбиты (Stredowsky 1710: 502-503)  

Изложение стычек с венграми в 947–949 годах у Стршедовского, по сути, совпадает с Пешиной (на которого он и ссылается), хотя они иногда и расходятся в формулировках.

Но, вот, относительно дальнейшей судьбы «последнего короля Моравии» эти два автора расходятся категорически. Как помним, по Пешине, Олег умер от болезни в Польше вскоре после бегства туда. Стршедовский же утверждает, что умер князь на Руси в 967 г.:

«Anno 967. Olgus ultimus Moravorum Rex, pro illius differentia temporis, in Ruffia exul, curis as ætate fractus, vita ibidem defecit: que regnavit apud Moravios, fortuna fibi adverfante, facile annisdecem, donec Hungarorum armis male exceptus, in Poloniam primum, dein in Ruffiam, cum magno Nobilium, Sacerdotumque cœtu commigraffet», или «В 967 году Олег, последний король моравский, изгнанный в Русь из-за разногласий того времени, сломленный заботами и возрастом, скончался там же. Он правил у моравов, несмотря на неблагосклонность судьбы, десять лет, пока, будучи побежден венгерским оружием, не переселился с большим числом знати и священнослужителей сначала в Польшу, а затем в Русь» (Stredowsky 1710: 540).

Соответственно, у этого автора Олег в 950 г. пытается, уже из эмиграции, отвоевать свою землю, пока те венгерские силы, которые базировались в Моравии, ушли в поход на Штирию: «Король Олег, считая этот момент, когда силы венгров были раздроблены, весьма удобным для возвращения королевства, собрав войска из поляков и бежавших моравов, прорвался в северные пределы Моравии. С великими усилиями он пытался изгнать врага из замков и городов на территории нынешних Опавского и Карновицкого герцогств» (Stredowsky 1710: 516). Но венгры все же оставили гарнизоны, которые держался за стенами городов, а все попытки осады укреплений оказывались тщетными. Олег надеялся на подкрепления с Руси, но, тут «пришла весть о том, что князь Руси Игорь был предательски убит, и из-за возникших внутренних волнений не осталось никакой надежды на помощь» (Stredowsky 1710: 517). После чего Олег отступает назад в Польшу.

Отметим, что поляки и моравы упорно ставили смерть Игоря под 950 год. Насколько я понимаю, первым это опять же сделал Кромер: «Poft Jori mormet circa annum Chrifti 950, uxor eius Olga uidua principatum aliqua dui adminiftrauit», или «После смерти Игоря около 950 года нашей эры его жена Ольга, вдова, некоторое время управляла княжеством» (Cromer 1555: 49). Далее это подхватил Мацей Стрыйковский, который указал 6458 год от Сотворения Мира (Stryjkowsky 1846: 117).

Спросим себя: откуда мог взяться этот год у польских авторов? В качестве гипотезы: из русских летописей, в которых не было «пустых годов» (или, может быть, поляки просто не обращали на них внимание, особенно, если они были написаны на полях).

Тему использования русских летописей Кромером мы не рассматривали выше, потому что она увела бы нас сильно в сторону. Но про возможное отсутствие «пустых годов» все же говорили, когда обсуждали возможное возникновение 971 г. как года конфликта Святославичей. Теперь сделаем то же в случае смерти Игоря.

В ПВЛ мы имеем статью о смерти Игоря. В ней же – три мести Ольги. Далее – статья о четвертой мести. Потом – об устроении Ольгой земли. А далее… идут семь (!) пустых лет. И только после них – рассказ о поездке Ольги в Константинополь.

Этот рассказ датирован в ПВЛ 6463 годом (Никитин 2006: 85). У Герберштейна эта дата тоже фигурирует (Герберштейн 1986: 38). Для польских авторов, которые сплошь священники и для которых крещение – событие важнейшее, эта дата играет важную роль. У Кромера она не фигурирует напрямую (хотя о крещении он рассказывает), но вряд ли он ее не знал (Cromer 1555: 49).

А теперь предположим, что в руках у Кромера – русская летопись, вообще без годов. В ней он видит рассказ о крещении Ольги и знает (от Герберштейна), что это 6463 год. Дальше минусуем. Устроение земли – 6462 год. Четвертая месть – 6461-й. Возможно, что сватовство древлян воспринимается как еще одна статья, 6460-й. Тогда смерть Игоря получается 6459-й. А мы знаем, что Кромер вычитал 5509. Что получаем? Правильно, 950-й! Ну, если даже без натяжки относительно деления смерти Игоря и последующих событий, то будет 951-й. Так, кстати, у Кромера и написано «около 950-го». Так что, думаю, это может служить аргументом в пользу того, что у Кромера была-таки в руках и какая-то русская летопись. Причем, суда по тому, что у него Ольгу крестит Иоанн Цимисхий, летопись эта была семейства Лаврентьевской или НПЛ (в Ипатьевской – Константин сын Леона).

В 951году венгры, мстя за набег, вторгаются в Польшу, грабят ее и уходят назад в Моравию, потратив остальное время на укрепление ее северных границ (Stredowsky 1710: 517). Относительно же Олега Стржедовский говорит: «Что же касается Олега, который, как упоминается в других источниках, прожил до 967 года, то никто, насколько мне известно, не записал его деяний. Однако вероятно, что после этих событий он удалился в отцовские земли на Руси, и там, после смерти своего родича, помогал княгине Ольге, своей вдовствующей родственнице, успешно бороться против мятежников» (Stredowsky 1710: 517). Ссылается при этом автор (Stredowsky 1710: 517, e и f) на некого Христиана Хирсменцеля (относительно даты смерти) и на Матфея (Маттеуса) Претория (относительно помощи Олега Ольге). Про Хирсменцеля я ничего не нашел. Преторий – известный священника (сначала протестант, а потом католик), историка и этнографа из Пруссии. Но мы знаем только его работу по истории прусов, а у Стржедовского называется какой-то Orbis Gothici Concinnator.

При этом Стршедовский сообщает, что именно мораване добились успехов в крещении Руси, «поскольку владели славянским языком, совершенно необходимым для проповеди истинных догматов среди русов, чья речь была славянской», а Олег убедил креститься Ольгу. То есть, поездку в Константинополь она совершила под его влиянием (Stredowsky 1710: 523).

Зато Стршедовский никак не приписывает Олега к роду Жеротинов! Как видим, его Олег возвращается на Русь и умирает там.

Версию же, что Олег Моравский был сыном Вещего Олега, как я понимаю, выдвигает историк XVIII века Христиан Фризе в «Истории польской церкви».

Справка: Христиан Феофил фон Фризе – немецкий дипломат, историк и юрист. Родился в 1727 году. Из семьи дипломатов. Работал на дипломатических постах различных германских государств. Служил в качестве советника посольства короля Польши. Написал на немецком «Историю польской церкви», изданную в 1786 г. в Бреславле.

По его словам, князь Игорь был недоволен своим опекуном Олегом, «такъ какъ ему слишкомъ долго пришлось состоять подъ его опекой», а потому «выместилъ гневъ свой на сыне Олега» (Фризе 1895: 41). По мнению Фризе, «Игорь немедленно сталъ преследовать сына Олега, такъ какъ онъ боялся, чтобы народъ не избралъ его во имя великихъ заслугъ отца… Но Олегъ былъ слишкомъ уменъ и слишкомъ прозорливъ… и потому заблаговременно позаботился о безопасности, собравъ все свои сокровища, бежалъ с ними въ Моравию» (Фризе 1895: 41).

Далее Фризе следует Стршедовскому. При этом, рассказывая о примирении Игоря с Олегом, называет последнего «двоюроднымъ братомъ» Игоря (Фризе 1895: 42). Но, говоря о том, что Олег перебрался в Русь, называет Олега уже двоюродным братом Ольги (Фризе 1895: 44).

При этом «Ольга не только охотно приняла его в свое государство, но даже, желая отмстить за смерть мужа, вверила Олегу многочисленное войско, с которым он оказал ей большие услуги, усмирив всех неприятелей ее» (Фризе 1895: 43-44).

ВЫВОД

Какой же вывод, на мой взгляд, напрашивается из вышеизложенного?

1. Нельзя считать, что существовали какие-то древние летописи, рассказывающие о беженце из Руси Олеге Моравском. Максимум, что можно допустить: существование в конце XVI в. в Моравии родовых синодиков (а скорее – устного предания) о наличии у рода Жеротинов предка из Руси. Все остальное – вольные фантазии авторов XVI- XVIII вв.

2. В этом предании не называлось имя беглеца. Возможно, не было даже имени его отца. Зато сообщалось, что он бежал от преследований дяди.

3. Геральдист Папроцкий в конце XVI не мог пройти мимо этого предания, составляя список важнейших дворянских родов Моравии. Поскольку из трудов Кромера (а, возможно, и из русских летописей) он знал, что в 6480 г. на Руси была междоусобица Святославичей, он и отнес предка Жеротинов к этому времени. При этом отцом беглеца сделал Олега Святославича, поскольку остальные двое «замазались» в истории убийством братьев, т.е. были, получается, теми самыми жестокими дядями, из-за поступков которых предок Жеротинов не пожелал возвращаться на Русь..

4. Для Олега Древлянского, как территориального соседа Чехии (в состав которой входила в том момент и Моравия или, как минимум, ее северная часть), наличие в момент конфликта с братом малолетнего сына представляется более вероятным. При этом текст Папроцкого не исключает возможности, что беглец был как раз ребенком, поскольку про него ничего не говорится, кроме того, что он стал потом чешским «рыцарем». Так что есть определенная доля вероятности, что подобная версия соответствует действительности. Хотя, строить на ней какие-то выводы, видимо, не стоит.

5. Данный вариант не удовлетворял амбиции Карела Старшего Жертоина, претендовавшего в начале XVII на первенствующую роль в Моравии. Поэтому он заказал зависящему от него Коменскому переделку предания. Тому ничего не оставалось, кроме как сделать русского беглеца «последним моравским королем». Весьма вероятно, что какое-то предание о том, что Моравия на время возвращала себе независимость, существовало. В него удачно встраивалась версия о том, что моравы сами избрали себе в короли предка Жеротинов, как самого Карела избрали земским гетманом.

Видимо, нет причин отрицать данные Пешины: этот вариант родословной был написан в Польше в 1630 году. При этом Коменский, пользовавшийся «Зерцалом славного маркграфства Моравского» Папроцкого, решил, что Олег – это имя не отца беглеца, а его самого. Но не будучи знатоком русских летописей, он не знал, к кому его приписать. Так появилась странная гипотеза о родстве Олега Моравского с Ольгой (по созвучию имен), которую Коменский связал с Ярополком, как его, Ярополка, мать. Таким образом автор не сильно отрывался от версии своего предшественника, все еще связывая Олега Моравского с Ярополком.

6. Томаш Пешина, будучи, больше, историком, обратил внимание на расхождение во времени. Для правления Олега Моравского оставались 939–949 годы. Поэтому он оторвал, на самом деле, Олега Моравского от Ярополка, и даже изобразил его родственником Игоря, а не Ольги, хотя Коменского в начале и процитировал. И расписал историю его последней войны с венграми. Но генеалогия Жератинов его не сильно волновала, а потому он даже не обратил внимание, что его Олег умер в Польше.

7. Ян Стржедовский, интересующийся совсем не генеалогией, а церковной историей, не видел оснований считать Олега Моравского кем-нибудь еще, кроме родственника Игоря, Рюриковичем. С версией относительно Олега Святославича он покончил окончательно. Но, так как его уже совсем не интересовала генеалогия Жеротинов, а с другой стороны, он хотел придать моравам больший вес в христианизации соседей, он отправил Олега, после окончательного поражения от венгров, назад на Русь и заставил ее христианизировать.

8. Наконец, Фризе в XVIII в. закончил превращение неизвестного русского беглеца в двоюродного брата сразу и Игоря, и Ольги. При этом сына Вещего Олега, Олега Олеговича.

Думаю, считать наиболее достоверным самый поздний из письменных памятников и основывать на нем свои построения, было бы слишком смело. Такие попытки служат, говоря словами Королева, «демонстрацией того, как далеко можно зайти (причем обставив свое движение вполне надежными вешками-фактами), если изначально встать на неверный путь».

ЛИТЕРАТУРА

Герберштейн 1986 – Сигизмунд Герберштейн Записки о московитских делах // Россия XV-XVII вв. глазами иностранцев. – Л.: Лениздат, 1986. – С. 31–150

Древняя Русь4 2010 – Западноевропейские источники // Древняя Русь в свете зарубежных источников: Хрестоматия. Т. IV. – М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2010.  – 512 с.

Звягин 2019 – Звягин Ю. Ю. Занимательные истории времен князя Владимира. – М.: Ломоносовъ, 2019. – 248 с.

Карпов 2004 – Карпов А. Ю. Владимир Святой. – М., Молодая гвардия, 2004. – 454 с.

Карпов 2009 – Карпов А. Ю. Княгиня Ольга. – М., Молодая гвардия, 2009. – 376 с.

Королев 2002 – Королев А. С. Загадки первых русских князей. – М.: Вече, 2002. – 480 с.

Королев 2016 – Королев А. С. Об одном оригинальном сюжете из начальной русской истории в сочинениях западнославянских авторов XVI–XVIII вв. // ЛОКУС: люди, общество, культуры, смыслы, №3, 2016. – М.: Московский педагогический государственный университет, 2016. – С. 53–65.

Королев 2021 – Королев А. С.  К вопросу об участии морован в христианизации Руси во времена княгини Ольги // Палеоросия. Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях, Выпуск № 2 (14), 2021. – СПб.: Издательство СПбДА, 2021. – С. 6–36.

Кузьмин 1988 – Кузьмин А. Г. Падение Перуна. – М.: Молодая гвардия, 1988. – 240 с.

Назаренко 2001 – Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX-XII вв. – М.: Языки русской культуры, 2001. – 784 с.

Рогов 1966 – Рогов А. И. Русско-польские культурные связи в эпоху Возрождения. – М.: Наука, 1966. – 310 с.

Рогов 1973 – Рогов А. И. Россия в польских исторических и географических сочинениях XVII в. // История, культура, этнография и фольклор славянских народов. VII Международный съезд славистов. Варшава, август 1973 г. Доклады советской делегации. – М., 1973. – С. 250–266.

Флоровский 1973 – Флоровский А.В. Русское летописание и Я.А. Коменский: [Начальная история Моравии и генеалогия рода Жеротина в недошедшем до нас трактате Я.А. Коменского] // Летописи и хроники. М., 1974. – С. 312–316.

Фризе 1895 – Фризе Х. Ф. фон. История польской церкви от начала христианства в Польше до нашего времени. – Т. I. – Варшава, 1895.

Цветков 2004 – Цветков С. Э. Русская история: Книга вторая. – М.: Центрполиграф, 2004. – 492 с.

Щавелева 2004 – Щавелева Н. И. Древняя Русь в «Польской истории Яна Длугоша (книги I–VI): Текст, перевод, комментарий. – М.: Памятники исторической мысли, 2004. – 495 с.

Calin 1683 – Dominicus Franciscus Calin de Marienberg Virtus Leonina – Viennæ, 1683

Cromer 1555 – Martin Cromer De origine et rebus gestis Polonorum libri XXX. – Basileæ, 1555.

Paprocký 1593 – Bartholoměge Paprocké z Glogol a Paprocké Woly. Zrdcadlo slavného Margkrabstvíj Moravského. – Olomouc, 1593.

Paprocký 1599 – Bartosz Paprocki. Ogrod krolewsky. – Pragæ, 1599.

Pessina 1677 – Thoma Joanne Pessina de Czechorod. Mars Moravicus. – Pragæ, 1677.

Stredowsky 1710 – Joanne Georgio Stredowsky. Sacrae Moraviae historia sive vita ss. Cyrili et Methudii. – Solisbaci, 1710.

Stryjkowsky 1846 – Maciey Stryjkowsky Kronica polska, litewska, zmodzka i wszystkiej Rusi. – Warszava, 1846.